Господи, напугай, но не наказывай!

БЛОХИНВАЛЬД

Трудно придумать более устрашающий эвфемизм для этого места, несущего слабую надежду одним и ночные кошмары другим. Онкологический комплекс на Каширке, возглавляемый академиком Блохиным, только что распахнул свои двери. 70-рублевая должность, которую выхлопотал для меня отец, называлась «техник-оператор по эксплуатации систем кондиционирования». Новый «титул» не грел, но работа «сутки через трое» — чем не режим благоприятствования для студента?

Главный инженер института Александр Сергеевич Хафиди представил мою непосредственную начальницу. Люба Иванова, 29-летняя полнеющая женщина с беспокойным, даже призывным взглядом повела меня по подземным лабиринтам клинического корпуса.

— Работа не трудная, но ответственная, — успокаивала она, наблюдая мою растерянность перед открывшейся картиной, — километровые трубы, массивные вентили, нервно дергающиеся манометры, рычащие компрессоры. — От нашей работы зависит жизнь пациентов. Во время дежурства глаз не спускай с датчиков в операторской. В случае ЧП нам с тобой не простят. Да, не забудь стать на комсомольский учет — я ведь еще в комсоргах хожу, хотя и вышла из комсомольского возраста. Текучка кадров, мол, доверить некому. Вот и кручусь. А у меня ребенок грудной. Хочешь, покажу фото. Смотри, какой красавчик. Ты детей любишь? Ну да, понимаю, тебя больше мамы интересуют.

Кокетливо рассмеявшись, заторопилась, невзначай задев меня бедром.

— Давай, дуй в операторскую. Осваивайся. Не скучай. Как освобожусь, приду проведать.

Оставшись один на один с урчащим железным кишечником, я в очередной раз задумался о своем предназначении.

Следующая смена выпала на пятницу. Люба стояла в операторской, опершись о приборный шкаф. Весело мигали лампочки, привычно дергались стрелки.

— Так, начальство распорядилось прогулять тебя по операционным. Нервы крепкие?

— Пока не подводили.

— Тогда вперед. В следующий раз будешь самостоятельно контролировать погоду.

Лифт остановился на четвертом этаже. В нос ударил незнакомый кисловатый запах. В бахилах и колпаке я больше напоминал подручного повара, чем медработника. Впрочем, в операционной до меня никому не было дела. Люди толпились вокруг стола. За их спинами угадывается тело, над которым чахнет известный хирург. Прежде, чем Люба шепотом увлекла меня в угол, где стояли гигрометры и бумажные самописцы, успел разглядеть лицо пациентки. Это была редкой красоты девушка, почти девочка. Записали показатели. На пути к выходу я споткнулся о какой-то предмет, с трудом удержав равновесие. Чертыхнувшись, оглянулся на препятствие. Им оказался эмалированный таз, какой можно увидеть на любой коммунальной кухне. И в нем… желтая от йода, полусогнутая нога, отрезанная где-то у самого тазобедренного сустава. Из оцепенения меня выводили под белы руки. Инспекция операционных и после-операционных помещений была частью моих обязанностей, но я вдруг догадался, что именно об этот риф и разобьется моя утлая лодка. А желтая нога еще долго будет шевелить пальцами в моих снах, как бы напоминая, что радоваться жизни и успехам надо сдержанно. Memento mori.

Институт готовился к вводу в строй второго клинического корпуса и вивария. Меня вызвали в новое здание для инспекции помещений, где будет установлено наше оборудование. Уже в дверях нового корпуса я едва не столкнулся в лобовую с лаборанткой Катей из гистологии. Она спешила к выходу и двумя руками бережно, чтобы не расплескать содержимое, прижимала к груди… ночной горшок. Девушка стыдливо улыбнулась, а я брезгливо посторонился и какое-то время смотрел ей вслед. Внутри корпуса было темно. За стойкой вахтера сидел человек в форме сержанта милиции. Беспричинно улыбаясь, охранник смотрел на меня с любовью, почти с обожанием. Рядом стояла табуретка, на которой возлежал жирный кот, тоже что-то охранявший. Это «что-то» таилось в чреве мятого бидончика. На часах было не больше 10 утра, поэтому подходящего объяснения столь неадекватному поведению охранника я не нашел. Самое загадочное меня ожидало на лестнице. Она напоминала все, что угодно, только не медицинское учреждение с мировой научной репутацией. Люди с напряженными взглядами двигались вверх и вниз. Первые стремительно неслись к неведомой мне цели, перепрыгивали через две, а то и три ступеньки, обгоняя и отталкивая тех, кто попадался им на пути. Спускавшиеся, наоборот, перемещались с исступленностью климакофобов, плавно, изо всех сил стараясь не оступиться и концентрируясь на своей ноше, которую они держали двумя руками. Это мог быть граненый графин, длинноносая лейка, колба, кружка. В пролете второго этажа мне пришлось вдавиться в стену, чтобы пропустить сосредоточенного человека в шляпе, походившего на слепца-гусляра. Прижимая к ребрам скользкий портфель, он нес на полувытянутых руках… стеклянный плафон. Такие плафоны я видел на потолке в приемной администрации. Ему стоило нечеловеческих усилий не уронить капли прозрачной жидкости, поблескивавшей в плоском сосуде.

В детском «интенсиве» натолкнулся на настороженные взгляды — я был здесь единственным визитером с пустыми руками. Вскоре все прояснилось. По всем палатам и блокам торчат из стен изящные латунные краники. Перед сдачей корпуса в эксплуатацию в кислородную систему, пронизавшую здание, для прочистки залили 600 литров спирта. Благая весть разнеслась по институту в считанные секунды. Подлинный размах хищения был подсчитан уже на следующий день, когда в институт явилась бригада оперативников ОБХСС, установившая, что на выходе получили лишь 200 литров. После короткого допроса сотрудников АХО, бригада удалилась. Кто-то видел, как в багажник их автомобиля бережно загрузили две 20-литровые канистры. Дело спустили на тормозах, спирт списали. Жизнь пошла своим чередом.

Я подружился с секретаршей директора клиники Тамарой. Она пригласила меня на четверговую «разборку почты», которая привлекала любителей интеллектуальных развлечений. На заре туманной юности я некоторое время подрабатывал в «Комсомольской правде», разбирая мешки с письмами читателей, отвечавшими на викторину «Наш друг Чехословакия». У меня долго хранилась папка с идиотизмами из тех мешков. Никогда бы не поверил, что подобное развлечение ждет меня в этой цитадели смерти.

Граждане великой державы, как и в наши дни, верили только в чудо и жаждали нести его в массы. Иногда бескорыстно. Но чаще за помощь в обмене квартиры или за прибавку к пенсии они обещали поделиться своим методом мгновенного исцеления от рака. В их арсенале можно было встретить редкие травки, мухоморы, глину, отвар хвоща, уксус, капустный сок и даже крысиный мех. Некоторые щедро делились секретами, унаследованными от прадедушки-индейца из вымершего племени Тимукуа, с которым у отправителя сохранилась духовная связь, или советовали отказаться от мирских благ и обратиться к тибетской медицине, например, к огненной энергии Красного Гаруды, или попросту заказать помощь ближайшего ламы.

Некая вдова старого большевика и «закадычного друга Ленина» уверяла, что сама нисколько не жаждет мирских благ, но готова служить науке. Просит выделить ей в институте под лабораторию скромную комнату «с водопроводом» и газовой горелкой. Она готова принести на алтарь науки все свои знания и навыки по изготовлению целительного настоя из особых грибов для микроклизм. Ее средство гарантировало 100-процентный эффект при лечении злокачественных опухолей в районе малого таза. Однажды почтальон приволок неподъемную коробку, проделавшую долгий путь из алтайской деревни. Сегодня к таким посылкам от незнакомых отправителей вызывают наряд инженерно-саперной службы. Но дело было до наступления эпохи ассиметричных войн, и коробку принародно вскрыли. В ней оказалась трехлитровая банка с водой. В сопроводительной открытке каллиграфическим почерком:

«Лекарство передается в дар медикам для пропитки компрессов, которые следует прикладывать к пораженным участкам кожи. Компрессы абсорбируют пораженные клетки, не нанося вреда здоровым».

Моя медицинская карьера оборвалась столь же неожиданно, как и началась.

Во время ночного дежурства в операторской зазвонил телефон:

— Вы что там, уснули?

От истошного ора стрелки на приборах заплясали твист. Звонил дежурный врач, напуганный резким падением давления в операционной. Мои приборы ничего такого не зафиксировали и продолжали мирно колебаться в дозволенной амплитуде. Явившись на место происшествия, я убедился в том, что врач паниковал не зря. Датчики действительно зашкаливали. Объяснить феномен я не мог и наутро написал беспомощную объяснительную Любе Ивановой и Хафиди. Люба меня пожурила и успокоила — дескать, с советскими приборами такое бывает. Посоветовала чаще совершать обходы «чистых» помещений.

Через неделю — новая тревога: влажность на красной черте! И опять в мое дежурство.

Следующей ночью… Я как раз дочитывал «Батрахомиомахию», готовясь к зачету по античной литературе, когда

Делегация, ведомая главврачом отделения, не обнаружив в операторской явных доказательств моей причастности к аномальным колебаниям температуры, в задумчивости удалилась. Дежурный инженер перед отступлением заинтересованно, но с брезгливостью прикоснулся к стопке книг:

— Евре-пид. Тоже из ваших?

Наутро вызывает Хафиди.

— Слушай, студент, хочу предостеречь тебя от бо-ольших неприятностей. Три ЧП и все в твое дежурство. Мне приказали подготовить материалы для передачи в прокуратуру. Только из уважения к твоему отцу я хочу тебе помочь. Поэтому пиши заявление об уходе.

Пару лет спустя на вечеринке у Индицкого неожиданно сталкиваюсь с Любой Ивановой. Слегка похорошела, слегка похудела, слегка развелась. В конце веселья сдуру предлагаю проводить ее до дома.

— Ну вот, давно бы так. — Решительно произнесла она. — А то целочку из себя строил.

— В каком смысле?

— Забыл, как я звала тебя в театр со мной пойти? На «Доброго человека» на Таганке? Даже смену тогда тебе переставила, чтобы дату подгадать? Ух, и разозлилась я тогда на тебя.

— Так ты, как бы, глубоко замужем тогда была.

— Ну да, а теперь сжалился над бедной матерью-одиночкой? Ну ладно, я больше не сержусь. Поехали, но только к тебе — ко мне сегодня нельзя.

По дороге к метро под трескотню спутницы я судорожно обдумывал положение, в которое попал. На платформе Люба прижалась ко мне полновесной грудью:

— Слушай, пообещай, что не станешь мстить, — я должна признаться тебе в грехе.

Пообещал. С кем не бывает.

— Помнишь историю с твоим увольнением?

— Ну? А ты-то причем? Сам виноват — не зная броду, не суйся в воду. Ты не могла мне помочь.

— Дурак, я не о том. Понимаешь, это я, уходя домой, нужные крантики подкручивала. Чтобы выжить тебя из клиники. Злая была на тебя. И так перед тобой задницей вертела, и эдак. А ты…

Подходил поезд. Я почему-то представил, как Любка вдруг обеими ногами по-аннакаренински заскользила по платформе, плавно отдаляясь от меня навстречу слепящим фарам. «И в то же мгновение она ужаснулась тому, что делала. «Где я? Что я делаю? Зачем?» Она хотела подняться, откинуться; но что-то огромное, неумолимое толкнуло ее в голову и потащило за спину. «Господи, прости мне все!» — проговорила она, чувствуя невозможность борьбы».

— Ты чего? — удивленно произнесла Любка, отдирая от пушистого воротника мои руки.

— Не бойся, убивать не стану — ты же взяла с меня обещание.

Брезгливо оттолкнув вредительницу, я зашагал к противоположной платформе. Добрый я был в молодости.