Господи, напугай, но не наказывай!

ПОДЪЕЗД № 2. «НАСТУПИЛО ВРЕМЯ УБИЙЦ»

— Леонид? Здравствуйте. С вами говорят из Комитета государственной безопасности. Вы должны приехать для беседы в Лефортовский следственный изолятор. Записывайте адрес.

В трубке молчок — ждут ответа. Язык прилип к гортани. В глазах туман. В груди — пустота, сжатая страхом до плотности танталита. Вместо сердцебиения — стук колес. Ответ прозвучал, но больше, чем моего невидимого собеседника, он поразил меня самого:

— Ну и мудак же ты, Женька. И юмор у тебя дурацкий. Пошел на х*й, мне не до шуток сегодня.

И положил трубку. Телефон позвонил снова. Прямо пойдешь — голову сложишь, налево пойдешь… Пошел налево. А через час сидел у Игоря Шапиро и рассказывал о случившемся. Он катался по полу от неудержимого хохота.

— Ну, ты артист. Ты думаешь, ты выиграл время? Это ты им дал возможность лишний раз понаблюдать за твоими повадками. И твой приезд ко мне — тоже не самая умная придумка. Кстати, меня тоже вызвали. Ты увидишь — они на этом сыграют. Обыски вчера прошли почти у всех участников вечеринок, Дольник всех бесстыдно закладывает.

Мои представления о способах сопротивления государственному террору были сродни познаниям Шерлока Холмса в области анатомии — точные, но бессистемные (по классификации д-ра Уотсона). Но великий сыщик с лихвой компенсировал этот недостаток фехтованием, игрой на скрипке и знанием английских законов. А мне куда деваться?

Игорь звучал убедительно. Но это не помешало ему повторить мою ошибку дилетанта. Он позвонил Давиду Хавкину и предложил срочно встретиться.

Хавкин, бывалый сиделец и авторитет, недавно освободился из лагеря. Его опыт и наставления в нашем положении могут быть ценным подспорьем, — считал Игорь. Я и сам уже понимал, что моя суетливость способна только еще больше раздуть интерес «ЛИПов» («людей искореняющей профессии», по Н. Мандельштам) ко мне, но лучше так, чем нагромоздить кучу ошибок при неизбежном контакте с ними.

Хавкин охотно выступил в роли консультанта. Мы гуляли по проспекту Мира до позднего вечера. Естественно, не одни. Наружка, как прояснилось уже на следующий день, пристроилась в фарватер — «снимала реакцию». Пройдет много лет, и в печати начнут выходить мемуары филеров ордена. Они будут жаловаться на горький хлеб и тяжелые условия труда, на отсутствие перспектив творческого роста, на безжалостных начальников и объектов наблюдения, изматывавших их непредсказуемостью. «А камердинер одного из английских послов? Большую часть свободного времени он проводил в общественных туалетах. Он побывал, наверное, во всех московских уборных… Сыщики шли на различные уловки: заходили в туалет раньше камердинера, подглядывали за ним сквозь дырочки в дверях кабинок, сменяли друг друга, чтобы не мозолить ему глаза, но все напрасно. Англичанин торчал в каждом туалете минут по сорок, стоя, как правило, посередине «зала», и не торопясь осматривался, с видимым удовольствием вдыхая воздух. И все. Он ни с кем не разговаривал, никем и ничем специально не интересовался. В туалете около Третьяковских ворот, известном в те времена как место свиданий «голубых», он ни на кого не обращал внимания. Все-таки в «Доме» решили проверить, не гомосексуалист ли наш камердинер… Мы так и не разгадали секрета его загадочной привязанности к местам общественного пользования». (Е. Григ. «Да, я там работал. Записки офицера КГБ». «Олма-Пресс», М., 2001).

Из этой литературы следует, что наш контингент доставлял наружке меньше всего хлопот. С нами было приятно работать.

— Есть несколько моделей поведения. — Просвещал нас Давид. — Лучшая — полное отрицание предъявляемых эпизодов. В этом случае им придется их доказывать. Они этого не любят, потому что опираться они могут только на чужие показания. Насколько я знаю, Дольник колется. Может наговорить лишнего.

— Но у них могут быть и другие источники — агентурные, технические. Тогда мы вдвойне подставляемся. — Робко возразил я.

— Конечно. Я не удивлюсь, если тебя начнут расспрашивать и о нашей сегодняшней встрече. Но факт встречи сам по себе — не криминален. Главное — не называть новых имен и фактов. В этом случае тебя начнут цитировать при допросе других людей. Они выстраивают цепочки из разных показаний.

Вот все, что я успел узнать о тактике поведения на допросах. Надежда Мандельштам, которую я тогда еще не читал, рассуждая в своих «Воспоминаниях» о «людях искореняющей профессии», рассказала о крупном чекисте, «добряке и баловнике», который любил детей и животных и тоже учил дочурку никогда не признаваться в своей вине и на все вопросы упрямо отвечать «нет».

Опытным посетителям чертога рыцарей Ордена мои волнения могут показаться наивными, но ведь и было-то мне 19. В свое оправдание могу сказать лишь, что одного допроса мне хватило, чтобы от этой наивности освободиться. Спецкурса по юридическим и психологическим основам поведения на допросах нам, к сожалению, не читали. Впрочем, эта наука легко постигалась и на практике, коль скоро практика эта становилась неизбежной. Но даже для работы под дурачка («не знаю, не помню, не знаком, не помню, не встречал, не давал, не брал, не помню, не знаю) необходимо расковаться, преодолеть первый страх.

Наутро звонок повторился. Тот же голос продиктовал адрес, подчеркнув, что войти я должен в подъезд № 2. Я сдал позиции и, по совету того же Хавкина, согласился на встречу.

По дороге в Лефортово, к «месту свидания меня и государства», решил — буду «прикидываться пиджачком» и отрицать все, кроме своего имени. Ну что они могут мне инкриминировать? История с газировщицей вообще ни разу не всплыла, так что вооруженный террор не приплетут. «Пособничество в шпионаже» устанут доказывать — с арестованным Дольником всего трижды виделся. А что до моих тайных мыслей — так тут, как говорится, извините-подвиньтесь, рапорты телепатов к делу не подошьешь. Господи, как хорошо, что Ты не сотворил меня католиком каким-нибудь. Исповедуясь, без всякого уязвления совести, врал бы напропалую в черную дыру с занавесочкой. Умоперемены доводили меня до умопомрачения. И все равно лотерея была беспроигрышной. Для истязателей-духокопателей. Бумажные хлопоты, марьяжный король, бубновая дорога, что было, что будет, чем сердце успокоится. Все они знали лучше нас. Куда ни кинь — все клин.

Но Дольника закладывать нужды не было — он и сам благополучно раскололся до пупа и давал показания не только на себя, но и на своих «воспитанников». Одних этих показаний было достаточно, чтобы всем срока накрутить.

Начало знакомства с рыцарями было многообещающим.

— Зачем вы создаете для себя дополнительные проблемы? Я позвонил вам вчера как официальное лицо, а вы меня обхамили.

— Простите, а с кем имею честь?

— Можете называть меня Евгений Иванович. — Представился следователь (фамилии и звания — не моего ума дело, да и не интересовали).

Вот так номер! «Женька»! Значит, я его не просто послал, а персонально. Мне это снится? Ущипните меня!

— Вы, конечно, догадываетесь, зачем мы вас вызвали?

— Напротив, это для меня на сегодняшний день самая большая загадка.

— Мы и не рассчитывали на вашу искренность. А ведь вам, собственно, нечего бояться-то. Вы, к счастью, еще не успели натворить непоправимых вещей, и наша задача — уберечь вас.

— Скажите хотя бы, в каком качестве вы меня допрашиваете.

— Пока в качестве свидетеля по делу Дольника Соломона Борисовича, арестованного по обвинению в шпионаже в пользу Израиля. Поэтому мой вам совет — расскажите все с самого начала. Это сэкономит время нам с вами и сослужит вам добрую службу. (Глубоко копает — с самого начала ему расскажи).

— При «самом начале» я не присутствовал. — Вялая попытка острить успеха не принесла.

— А мы и не интересуемся сотворением мира. — Терпеливо парировал собеседник. Мы интересуемся сотворением сионистских материалов, то есть фабрикацией, в которой усердствуют некоторые ваши знакомые. Какой литературой вы обменивались с Дольником и Шапиро?

— О сотворении я кое-что читал, а о фабрикации — впервые от вас.

— Как часто вы посещали Соломона Дольника?

— Не знаю такого. А где он учится?

— Уже отучился. В качестве производственной практики он теперь дает показания в этом кабинете. В том числе и на вас. Следователь выложил на стол показания Дольника и ткнул в нужное место.

— Он рассказал, в частности, что получил от вас вот эту книгу. — Следователь извлек из сейфа книжку «ренегата» Карла Каутского «Еврейство и раса», изданную в Петрограде в 1918 году. Книжка невинная, резко антисионистская, но зато с отчетливым штампом библиотеки ИМЛ, полноценной уликой, к счастью, оставшейся незамеченной искоренителями.

— Никогда не держал эту книгу в руках. — Сказал я, нарочито небрежно пролистав ее.

— Вы ведь не станете настаивать на очной ставке? Но, если желаете, устроим. — На этой фразе он щелкнул торчащим из стены тумблером. Трюк с тумблером был рассчитан на мои и без того слабые нервы. Но ничего экстраординарного за ним так и не последовало. Дверь кабинета, правда, открылась, но вместо подследственного вошли двое — стройный брюнет и белесо-лысыватый пончик.

— Этого автора я не читал. — Продолжал я отнекиваться. — Знаю о нем только по работам Ленина. Насколько помню, их взгляды по еврейскому вопросу более или менее совпадали.

— Это Виталий Павлович, — представил Евгений Иванович брюнета, — и Владилен Васильевич. С последним кудрявый рокировался, уступив вместе со стулом и инициативу. С этого момента стол следователя превратился в границу враждебного государства. Мой новый собеседник, румяненький, как наливное яблочко, представился следователем «по особо важным делам» с ласковой фамилией Алексаночкин. Он разложил на столе дюжину увеличенных паспортных фотографий для опознания. Я никого не опознал, но подтвердил («вспомнил») факт шапочного знакомства с Дольником («просто не знал его фамилии») и свое присутствие на вечеринке в его квартире.

— Вспомните, о чем говорили эти люди.

— Они не говорили. Они пели.

— А что пели? «Пальмах»? — блеснул осведомленностью Виталий Павлович.

— Не знаю. — Снова прикинулся пиджачком. Марш ударных бригад времен Войны за независимость был единственной израильской песней, которую я знал наизусть.

— Ты иврит знаешь?

— Нет.

— Так я могу перевести для тебя эту песенку, под которую израильские головорезы шли убивать мирных арабов.

(Не сомневаюсь. Можете. Слышал, что вашему подразделению сам профессор Зализняк иврит преподает).

— Как это не знаешь иврита? Конспиратор хренов! Это же ты писал? — Виталий Павлович положил передо мной несколько ксерокопий моих писем брату. Часть текста была написана в еврейской транслитерации. На большее я был не способен.

(Слабая троечка, граждане следователи. Крамола-то затаилась между строк и изложена без всякой шифровки «молочными чернилами». Советские детективы мы тоже почитывали. Спичкой под листом поводишь — текст и проступит).

— Здесь написано по-русски. В транслитерации еврейскими буквами, которым меня дедушка обучал. Где вы увидели иврит? И какая же тут конспирация — любой школьник прочитает при желании.

Некоторые письма были аккуратно датированы. Из этих дат следовало, что «объектом оперативного внимания» я стал, по меньшей мере, в 14 лет, то есть в те судьбоносные дни 1959 года, когда был, наконец, отменен пресловутый Указ от 7 апреля 1935 года, распространивший смертную казнь на 12-летних преступников. Все эти годы моя переписка подвергалась перлюстрации! Спасибо товарищу Хрущеву за нашу счастливую юность.

Это открытие настолько шокировало, что я едва расслышал следующий вопрос.

— Кто тебя познакомил с Дольником? Игорь Шапиро? Кстати, откуда ты знаешь Шапиро?

— Семейные отношения.

— Ну хорошо, знакомиться — так знакомиться. Давайте поговорим о ваших взглядах. — Продолжил свою партию Алексаночкин. — Вы же понимаете, что нам это не безразлично — вы учитесь в самом престижном в мире учебном заведении, да еще на идеологическом факультете.

— Не на идеологическом, а на филологическом. — Вежливо поправил я.

— У меня ведь тоже сын растет. До вас ему, конечно, далеко. Он и двух книг за всю жизнь не прочитал. В голове только гитара и джинсы. А вы его в будущем учить должны уму разуму. Вот я и забочусь не столько о вас, сколько о моем сыне. Мне не все равно, у кого он учиться будет.

— С убеждениями полная неразбериха, черт ногу сломит. Вот выучусь, может, все как-то и устаканится.

— Ну, не скромничайте, не скромничайте. Вы ведь уже публикуетесь. А как может человек без убеждений браться за перо, да еще выставлять свои мысли на всеобщее обозрение? Я кое-что читал из ваших публикаций.

— Я чувствую себя почти знаменитостью.

— А что, неплохо получается.

— При случае скажите об этом моим редакторам — они все как сговорились — на работу никуда не берут.

— И это знаем. Поверьте, все зависит от вас и только от вас. Мы сможем вам и с этим помочь, если… (Сейчас, кажется, начнется самое страшное). Если вы поможете нам.

Скажите хотя бы, кто в тот вечер читал стихи и какие?

— Не помню. Я там был всего полчаса. Торопился, да и неинтересно было.

— Ну, давайте, я напомню.

Пончик прочел фрагмент, который заканчивался так:

«С нас хватит лучших скрипачей,

Довольно! Нам нужны бандиты».

— Нам хотелось бы знать, кто автор этих строк и кто читал.

Слушая в тот вечер как-то неестественно возбужденного Валентина Пруссакова, читавшего свою галиматью, я не очень хорошо понимал, как могут конкурировать за место под одесским, например, солнцем Давид Ойстрах и Мишка Япончик. Но уже подозревал, что и с бандитами у нас все в порядке.

— Вообще-то смахивает на Артюра Рембо. — Решил я блеснуть эрудицией. — Это ведь у него было: «Верим в яд… Наступило время Убийц». «Яблочко» одобрительно подмигнуло коллегам, мол, учитесь, ребята. Алексаночкин среди искоренителей слыл, должно быть, знатоком поэзии — ведь это он вел дело Ольги Ивинской после смерти Б.Л. Пастернака. Этим и вошел в историю.

— Сам-то стихи пишешь? — подключился к разговору Евгений Иванович.

— Нет. — Не моргнув глазом соврал я. (От матери скрываю свою слабость, а тебе расскажи).

— Почему?

— Таланта не хватает.

Алексаночкин в это время задумчиво листал какую-то папку. Не отрываясь:

— Вам приходилось встречаться, хотя бы случайно, с работниками иностранных посольств или представительств?

— Нет.

— Вы обсуждали с кем-нибудь, или при вас кто-нибудь возможность нелегального перелета границы?

(Ух ты, куда загнул. А кто не обсуждал? Да еще когда в доме живой пилот).

— Нелегального? Это как? В чемодане? — пиджачок-то присиделся. — Вы позволите мне тоже задать вам вопрос?

— Конечно, хотя предпочитаем слушать ответы на наши.

— Вы меня в чем-то подозреваете?

— Да. В даче заведомо ложных показаний. А ваша дальнейшая судьба зависит от вашего гражданского поведения. Ваша дружба с людьми, вовлеченными в серьезные преступления, бросает тень и на вас. Вы ведь, кажется, на втором курсе учитесь? Если вы не будете искренни, вас могут и отчислить.

— А что, есть статья «за неискренность»? — я продолжал тянуть время, чтобы взять дыхание и правильный тон. — Вы, конечно, можете лишить человека свободы «за неискренность», но лишить меня права на образование… Какой вам от этого прок? Ради этого права еврея можно затащить в любую революцию.

— Мы пригласили вас для того, чтобы обсуждать не ваши права, а ваши обязанности. Ваша обязанность — дать правдивые показания по делу о преступной сионистской деятельности ваших друзей.

— Мне ничего не известно о такой деятельности моих друзей.

Три пары глаз буравят меня не отрываясь.

— Послушайте, Леонид, вам пока ничего не угрожает. И вы не единственный, кого этот человек пытался втянуть в сионистскую организацию. Мы беседуем с каждым из них. Но никто не ведет себя так глупо, как вы. Скажу больше, хотя я не должен вам этого говорить: Дольник во всем сознался, и его процесс будет показательным. Следствие в ваших показаниях не нуждается — улик хватает и без них. А вот ваша судьба от этих показаний зависит напрямую. Пока вы интересуете нас как свидетель. А что будет дальше, зависит от вас. Об аресте вопрос не стоит. Сейчас не те времена. Наша задача не репрессировать, а воспитывать.

— Вот здесь Дольник показывает, что подарил вам изготовленную им карту Израиля. Зачем она вам? О загранице, значит, мечтаете?

(А кто не мечтает? Можно подумать, что вы не мечтаете).

— Карту любой страны можно приобрести в книжном магазине в виде набора или атласа. Ваш Дольник меня с кем-то спутал.

— Он же показал, что свел вас с Эзрой Моргулисом, который дал вам машинописную копию «Экзодуса». К запрещенным книжкам тянетесь?

(Было, было. А кто не тянется? Не запрещайте — будем только дозволенные читать).

Постепенно страх смешался со скукой, и я потерял интерес к происходящему.

Мне в голову не приходило, что протоколы допроса надо прочитать, прежде, чем подписывать.

Сталин на каком-то совещании стахановцев сказал: «Людей надо заботливо и внимательно выращивать, как садовник выращивает облюбованное плодовое дерево». С тех пор партия создала целую армию садоводов, вооружила их всем необходимым — лопатами, заступами, граблями, пестицидами, карабинами (для защиты от вредителей) и передовой методологией. И о главном не забыла — чтобы вырастить, надобно посадить. Но вот ушел Генеральный Садовод в мир иной, его место заняли другие мичуринцы. Они говорят: «Теперь настали другие времена, при нас можете не расти, только не мешайте расти другим. А вам мы будем прививать наши мысли. Если не будете ставить нам палки в колеса, то… и на Марсе будут яблони цвести.