Господи, напугай, но не наказывай!

ВИРАЖ НА «МИРАЖЕ»

Одним распрекрасным утром, выйдя из дома, Вовка замер, провожая взглядом черную иномарку с дипномером. На ее крыле развевался флажок Израиля.

— Ты видел? — произнес он с сорвавшимся дыханием.

Оставшийся путь он проделал молча, переваривая впечатление.

Несколько дней спустя, вернувшись домой, я споткнулся в коридоре о велосипед брата. Он и прежде то и дело лечил своего коня — снимал колеса, что-то смазывал, подтягивал, менял ниппеля и камеры. Но на этот раз велосипед лежал… без руля. Картина, которую я застал в квартире, навела на тревожные мысли о психическом здоровье Вовы. Он сидел на стуле посредине комнаты, держа перед собой ампутированный руль, как штурвал самолета, слегка поворачивая его из стороны в сторону, то приближая, то отдаляя. Да еще имитировал рев мотора.

— Чем ты занимаешься? — осторожно поинтересовался я.

— Ты что не видишь? Сажаю в Димоне свой «Мираж». — И показал на лежащую перед ним неведомо где добытую карту еврейского государства на русском языке.

— И когда ты собираешься перейти от симуляции полета к реальной работе?

— Когда-нибудь. — Мечтательно ответил он.

Вова предложил мне взглянуть еще на «кое-что», приказав держать язык за зубами. «Кое-чем» оказались самоучитель иврита Шломо Кодеша, календарь еврейских праздников и серебряный магендавид на цепочке. Выяснилось, что после встречи с черным лимузином он отправился в синагогу. Там он и получил все эти сокровища от израильского дипломата Гавиша. (Через пять лет Гавиша за эти щедроты объявят персоной нон грата, обвинят в шпионаже и выдворят).

— И что ты теперь собираешься делать?

— Ясно, что — поступать в летное училище.

Для освоения учебника Вовке понадобилась пара недель.

Новые увлечения быстро стали достоянием узкого круга широкой семейной общественности. Были сделаны и надлежащие оргвыводы. Отец, узнав об этом, рекомендовал на какое-то время снова развести нас с братом по разным углам, чтобы мы не учудили чего-нибудь. Идейным вдохновителем он считал почему-то меня, поэтому попросил своего брата Захара приютить меня у себя в Липецке. Подальше от греха. Прямо по Радеку: «Я ему цитату, а он мне — ссылку». Я купился на новизну, спорить не стал и целый год вел здоровый образ жизни, переплыл несколько раз реку Воронеж, научился (по принуждению, разумеется) перелопачивать зерно на элеваторе, получил 2-й разряд по шахматам (влюбившись в учительницу физики и многократную чемпионку области Аллу Александровну Клокову). Здесь же я приобрел самый важный, как мне тогда казалось, навык. Я научился драться. Этот навык, однако, мне не очень-то пригодился. Во время перемены пацаны стравили меня с веснушчатым отроком Димой. Деваться было некуда. Пришлось защищать честь мундира. Я приготовился к худшему. Но пара выпадов оказались удачными. Я отправил Диму в стоячий нокдаун в ближайшем углу. В результате, у него на лбу образовалась эффектная шишка. Мне присудили победу. Наградой стала дружба с Димой на все оставшееся время моего изгнания. Вскоре мне представилась возможность выплаты репарации. При трагических обстоятельствах. Дима с соседским мальчиком изготовили самодельные мелкокалиберные пистолеты. Дима добыл целую упаковку пуль. Друзья затеяли в квартире игру в шпионов. Дима нажал на курок и угодил соседу в шею. Мальчика не спасли. А Диме угрожало тяжелое наказание. Меня вызвали на допрос — как лучший друг я мог знать важные обстоятельства этой затеи. На допросе я сказал, что идея и оба пистолета с амуницией принадлежали погибшему. Потом выяснилось, что аналогичные показания дала и мать убитого мальчика, чтобы спасти Диму от колонии.

Закончился учебный год, а с ним и срок моей ссылки. Перед отправлением московского поезда на перроне привязалась цыганка:

— Далеко уедешь, красивый. Большим человеком станешь. В крупном городе жить будешь. Одна белая полюбит, другая — черная полюбит (ее слова да Богу в уши). Будь осторожен в декабре (как будто, в марте или в сентябре мы жили менее осторожно). Позолоти ручку и… Все будет хорошо!

Где ты, Верка Сердючка?