Господи, напугай, но не наказывай!

ПОДЪЕЗД № 1. БАЛ У САТАНЫ

Вне университетских стен люди тоже то и дело сдавали экзамены. Собрания на Пушкинской площади, чтение стихов на Маяке, драчки у касс Таганки и Современника, конная милиция у Политехнического, нелегальные венчания в Елоховской церкви, субботние столпотворения у московской синагоги, заигранные до неузнаваемости записи Высоцкого и Галича — все это были спецкурсы единственного в своем роде народного университета, где никто никого не учил, но каждый в одиночку или с друзьями учился: говорить, слушать, думать, вникать. Это была стихийная, неманифестированная борьба за выбор. Главное — обойтись без аббревиатур, без оформления, уставов, программ. Вокруг тайных обществ стаями крутились стукачи. КГБ работал в этом направлении весьма эффективно. По данным архивов КГБ СССР, за период 1967–1971 гг. было выявлено 3096 «группировок политически вредной направленности». Самая известная из них, вызывавшая наиболее интенсивное слюноотделение у «джентльменов», — СМОГ, «Самого молодого общества гениев», как скромно называла себя группа молодых поэтов, устраивавшая несанкционированные чтения на Маяке. Расшифровок аббревиатуры предлагалось несколько. Ходил каламбур — «Он СМОГ — и я смогу». Смоговцы впервые заявили о себе в начале 1965 года. По оценке Буковского, их насчитывалось несколько десятков человек, большинство из которых печатались нелегально за рубежом. Был среди них и мой одногодка, начинающий писатель Николай Боков, автор нашумевшей на Западе сатирической повести «Смута новейшего времени» о воре Ване Чмотанове, выкравшем из мавзолея голову вождя пролетариата. В августе 1976 г., уже после эмиграции Бокова, мне доведется озвучивать эту книгу в эфире РС.

Независимых поэтов влекла наша студенческая аудитория. Некоторые из них появлялись в поэтическом клубе МГУ и читали свои стихи. Москва гудела. После ареста Синявского и Даниэля, начались облавы, допросы, расспросы. Идеологические санитары, орудуя кнутом, не забывали о пряниках. Они старались переключить внимание потребителей духовной пищи на поэтов-«шестидесятников», которых многие воспринимали как диссидентов. В их распоряжение, по согласованию с ГБ, предоставляли огромные аудитории и даже стадионы. Их называли «молодыми поэтами», хотя у некоторых была за плечами война. Анонсов не печатали, но чтобы попасть на их выступления — надо было сильно изловчиться. Случалось даже узнавать о предстоящем несанкционированном вечере поэтов и от самих гэбэшников. Валера Сучков, школьный приятель Леши Налепина, курсант-филолог Школы КГБ им. Дзержинского, который присматривал за нами в качестве учебной практики, охотно делился с нами этой информацией. Куратор-практикант так «привязался» к объекту оперативного обслуживания, что притащил на «психодром» несколько пригласительных билетов на праздничный вечер в свой институт. ВУЗ был закрытым, и появление в нем чуждых элементов «из другого профсоюза» не приветствовалось. Билеты достались всей компании, разумеется, кроме меня. Да и предложи он мне этот билет, я не знал бы, что с ним делать. Добровольно переступить порог высокого дома — это непредставимо. Но согласился проводить компанию до входа в институт, расположившийся где-то у Белорусского вокзала. У входа Леша, Сева и Миша, без труда преодолев неловкость передо мной, скрылись в подъезде № 1, предъявив дежурившему автоматчику пригласительные. Я продолжил, было, свой путь к метро, как вдруг…

— Браток, есть лишний билет, тебе не нужен? — раздалось над самым ухом.

Вот ведь как все, оказывается, просто, когда люди свободны от предубеждений. Я почувствовал, как во мне медленно ворочается дремавший дотоле инстинкт авантюриста. Достаточно было вообразить перед собой застывшие в изумлении физиономии друзей, завидевших меня в зале, чтобы губы сами по себе расплылись в нелепой улыбке. Правда, окажись в тот момент рядом друзья из «моего профсоюза», репутации был бы нанесен непоправимый ущерб, вовек не отмыться, от одной мысли озноб пробирает. Нельзя нарушать кастовые законы. Один раз промахнешься дверью — всей птичке пропасть. Мало того, что родился не в той стране… Но заблудившийся трамвай уже нес меня туда, где

«Профессиональный» политзэк Владимир Буковский в коротком промежутке между посадками сопровождал тяжелобольную мать в санаторий. Оказалось, что санаторий принадлежал ЦК Комсомола, а большинство отдыхающих — обрюзгшие партийцы с революционным стажем. Чтобы отвлечься от тягостных ощущений гнетущего несоответствия, он вылепил из снега выразительный череп и осторожно уложил его в лапы мохнатой елки у прогулочной дорожки. Ветераны каждый раз вздрагивали, натыкаясь на скульптуру. А одна даже фыркнула:

— Какая мрачная фантазия. Какой вы жестокий.

Их фантазия была светлей в конце 30-х.

Билетер-автоматчик и бровью не повел. Подремав на торжественной части, я рванул в буфет. Знаменательная встреча состоялась, когда я меланхолично дожевывал бутерброд с сыром. Завидев приближение друзей, я постарался придать своему поведению налет обыденности и рутины. Когда они приблизились на нужное расстояние, я повернулся к буфетчице:

— Леночка, дай мне еще один с ветчиной.

Раньше других вышел из оторопи Сева — разве он упустит случай!

— Младший лейтенант Махлис! Вы что! Забыли, что свинину вам есть запрещено? За нарушение устава — три дня гауптвахты! — всю эту чушь он произнес громко и нараспев. Вокруг заерзали — произносить вслух звания и имена вне служебной обстановки не принято. Но Севу эти смешные условности только раззадоривали. И если бы Сучков не перехватил инициативу, ткнув шутника в бок, его могло далеко занести. Спустя пару дней Валера появился «на объекте» и, завидя меня, отозвал в сторону и очень по-свойски, как коллега коллегу, спросил, не попадалась ли мне на глаза листовка, которая распространялась накануне на вечере факультетского литобъединения.

— Понимаешь, мне позарез нужен ее текст — там было что-то против Гомулки, мол, рабочих на интеллигенцию натравливает. Если увидишь — сохрани для меня.

А еще через неделю потерял бдительность и Леша, впервые пригласив меня в гости.

Заблудившийся трамвай нашел свою колею.