Господи, напугай, но не наказывай!

ОТЕЦ. ИНСТИНКТ ВЫЖИВАНИЯ

— Твой отец — Человек! — говорили соседи.

— Твой отец — мерзавец! — настаивала мама.

Об отце в народе ходили легенды. Он пристраивал людей в больницы, на должности, помогал с получением квартир и телефонов, с покупкой автомобилей, холодильников, книг, ковров, находил протекцию для абитуриентов… Все это, разумеется, без всякой корысти. Человек не успевал закончить жаловаться на жизнь, как рука отца уже тянулась к телефонной трубке. Просителем мог оказаться кто угодно — сосед, сослуживец, шофер, секретарша, дворник, генерал. Я рос с уверенностью, что отец всемогущ.

— Ты не умеешь отказывать, если бы ты был женщиной, ты был бы постоянно беременной, — издевался его ближайший друг Лева Штейнбах.

Помощь людям несла печать святости. Ради этого он с легкостью пренебрегал своими и, увы, нашими интересами. Широкий по натуре, весело приветливый, он умел угадывать нужды сильных и слабых мира сего. И те и другие искали его общества, помощи, совета и, что самое удивительное, шанса ответить тем же. Отец был руководителем и вдохновителем. По роду занятий и по призванию. На всех должностях напоминал полководца на поле боя. Он всю жизнь руководил: радиокомитетами, главками, отделами министерств, строительными управлениями, театрами, банкетами, поминками, свадьбами. Необузданный и подчас неоправданный оптимизм, уверенность и стремительность в голосе, движениях, поступках и даже в почерке возбуждали почтение и признание лидерства. Семен был воплощением веры в собственную несокрушимость. Он дожил до 87 лет, так и не узнав старости.

Отец был щедр. Может, поэтому многие считали, что он ворочал огромными деньгами, которых, однако, никто в семье не видел («евреи богаты, потому что они всегда за все платят»). Не припомню случая, чтобы отец сам кому-то пожаловался на личные проблемы. Он всегда был на стороне собеседника. Казалось, что он боится огорчить его. Даже сообщая тяжелое известие, он стилизовал новость под позитивную, заворачивал в фантик, смягчал удар. В 1959 году он проведал меня в пионерском лагере в Лазаревском под Сочи, куда он прибыл из Воронежа после похорон его матери. Сообщая новость, он со слезами произнес:

— Все хорошо, сынок, бабушка умерла, все хорошо.

Четыре года спустя, ему пришлось устраивать в московскую клинику старшего брата Захара. Вернулся из больницы с малоутешительными новостями.

— Что с ним? — спросил я.

— Рачок.

Политические реалии носили для него чисто прикладной характер. Даже конформистом не назовешь — он жил здесь и сейчас, в полной уверенности, что политика придумана для того, чтобы заполнять страницы газет, которые защищали его от мух во время сна, а в свернутом в тугую трубочку виде становились средством физического воздействия на проштрафившихся сыновей.

Отец своим еврейством никогда не тяготился — он не знал языка, не умел молиться, не подозревал о существовании национальных чувств, а в нееврейской среде принимался на ура («Вот — еврей, а хороший человек!») и едва ли догадывался, что религиозные праздники носят какой-то дополнительный смысл, кроме повода для застольного единения. Он так никогда не узнает разницы между христианской Пасхой и еврейской.

Пробелы в образовании Семен Аркадьевич компенсировал щегольскими манерами, изысканной одеждой и безграничной демократичностью. Если кто-то начинал давить интеллектом, он без видимых комплексов защищался легким оружием из арсенала гусарского эпатажа: — «Да где уж нам, мы — пскопские». И не было в этом ни самоуничижения, ни плебейской гордыни, а так, русский кураж — дескать, если надо, то и английскую королеву со всеми лордами за пояс заткнем. А после первой рюмки все сословные границы стирались. Этим прекрасна и несчастна матушка-Русь.

Отец любил собирать дома друзей, но предпочитал задерживаться «на совещании». Совещания почему-то заканчивались в «Арагви» или в элитном ресторане ВТО, откуда он возвращался на бровях. Приводными ремнями его социального двигателя были не бильярдный кий, не охотничье ружье (правда, ружье в доме было, хотя и недолго — до приговора и конфискации имущества), ни удочка, ни преферанс, но безграничное гостеприимство, широкая разгульная натура, организаторская страсть, утонченный нюх на чужое горе и чуткость к нему.

С нами он проводил мало времени. Исключения составляли ритуальные воскресные походы в Сандуновские бани. По старой купеческой традиции, Сандуны были своего рода клубом. У отца был личный банщик, который за щедрые чаевые лупил нас по телесам, после чего мы возвращались в нашу кабину с плюшевыми диванами и душистыми простынями, с холодным пивом, лимонадом, бутербродами с икрой. Традиция нам с братом нравилась. Не дожидаясь милости от старших, мы с удовольствием ее продолжали, как только в кармане заводился лишний полтинник.

Брат отцом гордился, считал, что для него нет невозможного. Я же ценил в нем положительно заряженный демократизм, на который сам был не способен. Я просто не владел стилем в том смысле, который вкладывал в это понятие Григорий Померанц: «стиль — это установка на разговор с известного рода людьми…». «Булгаков не желает разговаривать с Шариковыми, — писал Померанц, — и демонстративно хранит язык старого режима, звучавший в 20-е годы как белогвардейская провокация». «Люди известного рода» (или родов) вызывали все, что угодно — брезгливость, ненависть, удивление, скуку — но только не желание искать с ними общий язык, общий «стиль». Позднее я буду утешать себя тем, что это и есть мой стиль. Слава Богу, я не подвержен «компаративным» комплексам. И не потому что с детства ощущал свою индивидуальность и неповторимость. Просто распознавание собственного почерка, характера, персональных достоинств и слабостей — залог уверенности и душевного покоя, которых мне хронически не хватало. В конце концов, Богу никто не мешал сотворить меня Семеном Аркадьевичем, но он сделал меня Леонидом Семеновичем. Установка на собеседника — несомненно искусство, дар, но закрепленная за мной роль, пусть неясная, пусть косноязычная в восприятии отдельно взятого зрителя, все равно останется на совести Создателя этого бездарного спектакля под названием «жизнь». Моя задача — не онеметь при виде зрительного зала, не забыть текст.

Шариковы — из другого «профсоюза». Я насмотрелся на них и натерпелся от них. Не хочу (и не умею) быть похожим на них ни экстерьером, ни голосом, ни «стилем».

Еще меньше увлекал меня миф о творческой интеллигенции, за которой, якобы, последнее слово в преображении личности и общества. Да, интеллектуалы умели лучше выразить мысль, внятно, без партийной фени и мата, но дыхания и моральной выносливости у них хватает только на половину дистанции. С воодушевлением колются и раскалываются. Вчерашняя фронда кормится от Литфонда.

После отсидки отец во второй раз женился. Мама противилась нашему появлению в его доме и контактам с новой женой, призывая к бойкоту за все его прегрешения. Я пытался втолковать ей, что плохой мир лучше хорошей войны и что рано или поздно он это поймет (с нашей же помощью). Она горько усмехалась и произносила загадочную фразу:

— Все равно ночная кукушка дневную перекукует.

Отец родился в семье сапожника (как Сталин). Аарон (Аркадий Григорьевич) Махлис в 20-е годы возглавлял артель Промкооперации в Воронеже и гордился знакомством с Лазарем Кагановичем, когда тот стоял во главе ЦК Союза кожевенников. Дед умер за пять лет до моего рождения. Его родной брат Аврум в 1919-м уехал за границу. Больше о нем не слышали. Бабушка Елизавета Давыдовна (баба Лея) была родом из Гродно, жила в Харькове, видел ее лишь пару раз. Семья часто переезжала с места на место: старший сын Володя родился в Белостоке, мой отец — в Елань-Колене. Всего нарожали семерых. Жили в Одессе, Самаре, Воронеже. В 1929 году отца делегировали в Москву на Всесоюзный слет пионеров. После семилетки Семен освоил профессию механика по ремонту счетных и пишущих машинок. Закончив вечерний рабфак, он поехал в Москву поступать в институт. Поступить не удалось. Зато его принял лично комсомольский вождь Александр Косарев и лично же подписал рекомендацию ЦК Комсомола. По этой путевке отца приняли на работу в только что созданную редакцию «Последних известий» Всесоюзного радиокомитета, где он сдружился с Юрием Левитаном и Вадимом Синявским. Как раз заканчивалась реорганизация системы радиовещания и партийного контроля за ним. Л.П.Каменев и Н.К.Крупская уже давно требовали усилить цензурные радиобарьеры, а теперь Сталин решил подмять под себя стратегию радиовещания, переподчинив его в 1933 году Совнаркому.

Жить было негде, но Семену разрешили расстелить матрац на полу одной из студий, которые тогда размещались в здании Центрального телеграфа.

Неплохо складывались дела и у его старшего брата Захара, тоже пошедшего по журналистской стезе. Захар поступил на работу в «Правду» и в 1934 г. стал корреспондентом газеты по Ивановской области. Соскучившись, Елизавета Давыдовна решила навестить сыновей. Постоянных адресов у нее не было и быть не могло. Баба Лея, которая не шибко владела языком титульной нации, прямо с вокзала отправилась в редакцию «Правды». На проходной состоялся такой разговор:

— Вы к кому, гражданка?

— Моя сына…

— У нас работает ваш сын? А как его зовут?

— Мэхлис.

Охранники смущенно переглянулись и, пошептавшись, стали куда-то звонить. Пришел начальник кадров. Диалог повторился. Женщину ввели в комнату с диванами, заботливо усадили и просили подождать несколько минут. Начальник направился к телефону и набрал номер главного редактора газеты. По иронии судьбы, этот пост по совместительству занимал зав. отделом печати ЦК Мехлис. Лев Захарович очень удивился и приказал доставить «маму» к нему. Войдя в кабинет, баба Лея внимательно оглядев присутствующих, громко констатировала:

— Это не моя сына.

Когда разобрались, Мехлис приказал разместить гостью в гостинице 3-го Дома Советов на Божедомке, где останавливались делегаты съездов, и срочно вызвать из Иваново Захара. Вечером семья была в сборе.

В ВРК отец не проработал и года. В ноябре 1934-го молодого выдвиженца назначили уполномоченным Всесоюзного радиокомитета по Калмыкии. Даже не обладая управленческим опытом, 19-летний Семен осознал перспективность такого назначения. Подальше от начальства и неограниченные полномочия, пусть даже в масштабах маленькой Калмыкии, — что может быть лучше? Но начинать надо было на пустом месте. Он с энтузиазмом закатал рукава — предстояло наладить контроль за региональной системой связи, провести радиофикацию в улусах и хотонах, отстроить с нуля инфраструктуру связи, нанять редакторов и дикторов, секретарш и машинисток, артистов и операторов. Радиостанции еще не было. Все передачи первое время шли по проводам. Но ровно через год прозвучали первые позывные новой радиостанции, оснащенной мощным, по тем временам, передатчиком РВ-48. А в ноябре 1935 был утвержден и первый председатель только что созданного Комитета по радиофикации и радиовещанию при СНК КАССР — Семен Аркадьевич Махлис. Степняки услышали голоса местных артистов, поэтов, передовиков-стахановцев. В это трудно поверить, но и новости, и все передачи общественно-политического характера, и радиопостановки, и музыкальные программы выходили в прямом эфире. И это при том, что вещание уже повсюду находилось под цензурным и политическим контролем «агитпропа» ЦК ВКП(б), Реперткома, Главлита и Политконтроля ГПУ. Еще 10 января 1927 года было принято постановление «О руководстве радиовещанием», где в пункте 2 сказано: «Установить обязательный и предварительный просмотр парткомитетами планов и программ всех радиопередач», а пункт 4 предписывал: «Принять меры к обеспечению охраны микрофонов, с тем чтобы всякая передача по радио происходила только с ведома и согласия ответственного руководителя» (все это, разумеется, помимо обычной цензуры).

Пятьдесят лет спустя, правительство Советской Калмыкии задумает пышные торжества по случаю юбилея республики и бросится разыскивать живых ветеранов по своим спискам. Да где там. Тех, кого не успели ликвидировать в ходе сталинских чисток 37–39 годов и кого миновали плен и вражеская пуля, настиг указ ВС от 27 декабря 1943 г. «О ликвидации Калмыцкой АССР и образовании Астраханской области в составе РСФСР», первый пункт которого гласил: «Всех калмыков, проживающих на территории Калмыцкой АССР, переселить в другие районы СССР, а Калмыцкую АССР ликвидировать». Простенько и со вкусом… Этнический геноцид в неприкрытом виде. За 6 военных лет — с декабря 1940 по декабрь 1946 — численность и без того маленького народа сократилась вдвое: со 160 тыс. до 80 тыс. Но одного видного «калмыка» найдут. В 1985 году отец получил правительственный конверт с приглашением на торжества и билетом в Элисту. Потом он пришлет мне в Мюнхен вырезки с его портретами из республиканских газет с таким комментарием: «Видишь, сынок, до сих пор у нас о тебе писали, а теперь и обо мне пишут. Родина должна знать своих героев». (Это был период, когда в советских газетах чуть не каждый месяц меня клеймили как эмигранта-изменника, продавшегося американским империалистам и ЦРУ).

Из этих публикаций я узнаю, что отец внес свою скромную лепту и в спортивную славу Калмыкии. В 1935 году он возглавил первый велопробег Элиста — Сталинград. 350 км по бездорожью шестеро энтузиастов в форме «юнгштурмов» преодолели за три дня. В Сталинграде их приветствовал лично Иосиф Варейкис, Первый секретарь крайкома, которому они рапортовали о достижениях Калмыкии. Парней встречали с почестями и присвоили звание «Лучший физкультурник страны». Домой отправили на самолете. Вместе с велосипедами.

В октябре 1936-го из Москвы пришла повестка о призыве в армию. Но по дороге отца сразила малярия. Он получил отсрочку. После выздоровления возвращаться в Калмыкию особого желания не обнаружилось. Жилья и там не было — два года провел в гостинице. Места малярийные, безрадостные. Досуг скрашивала лишь молодая калмычка. Сотрудники, которых он находил, при первой возможности дружно бежали куда глаза глядят. К тому же начались повальные аресты. Уже при нем арестовали главного редактора. Самое время «ложиться на дно, как подводная лодка». Название места, куда Семена забросила судьба на этот раз, как нельзя лучше отвечало сверхзадаче — Прииск Незаметный. Этот медвежий угол в Южной Якутии был настолько незаметным, что найти его в то время можно было только на секретных картах — Гулага или приисковых артелей. В начале 20-х гг. здесь обнаружили благоприятные залегания золота. И потянулся старательский люд к русскому Клондайку. К 1936 году здесь уже худо-бедно была создана городская инфраструктура, в том числе Алданский драматический театр со столичными артистами. Директором театра и был назначен Махлис.

К 13 мая 1937 г. Семен успел не только побывать в Харькове, но и познакомиться с мамой, влюбиться, жениться и уговорить ее отправиться с ним в таежную глухомань. Впрочем, уговаривать долго не пришлось. Мама тоже была захвачена внезапным чувством, и юной и неопытной Асе Болотиной «край света» рисовался как «рай света». Даже 40-градусные морозы не казались помехой. Но время на сей раз работало против них. Снежный ком репрессий катился все быстрее, все неумолимей. После того, как арестовали отцовского зама одессита Сигорова, артисты под разными предлогами стали разбегаться кто куда. Семен пришел за советом к председателю обкома профсоюза золотопромышленности Никулину. Но и ему было не до советов.

— Разбежались, говоришь? — вяло пробормотал старший товарищ. И заглянув в глаза директору театра, почти шепотом:

— А ты почему еще здесь? Ты же говорил, что жена ребенка ждет. Нам сироты не нужны.

В аккурат на следующее утро арестовали и самого Никулина.

В довершение всего пришло сообщение об аресте брата. Это была последняя капля. Едва Захар вернулся в Иваново, как его снова вызвали в Москву, чтобы предложить новую работу — укреплять печать в Приморье. Теперь он жил неподалеку от брата — на станции Лазо, между Владивостоком и Хабаровском, редактируя местную газету. По стечению обстоятельств, во Владивосток переместился к тому времени еще один «фигурант» этой главы — Иосиф Михайлович Варейкис, который, как мы помним, недавно по-отечески обнимал в Сталинграде «лучшего физкультурника страны» Семена Махлиса, а с января 1937-го уже возглавлял Дальневосточный краевой комитет ВКП(б) и крушил с партийных трибун прежнее руководство края за «отсутствие бдительности» перед лицом «вредителей», «германских», «японских» и «троцкистких» агентов. Он жаждал показателей и крови. Планы сталинской пятилетки распространялись и на поголовье скота и на головы «врагов народа». Он пенял партактиву за то, что в Приморье выявлено «всего» 30 «врагов народа». В сентябре 1937 года он уже мог отправить доклад Сталину, где с гордостью рапортовал, что во вверенном ему регионе удалось разоблачить и расстрелять 500 «шпионов». То ли и эта цифра не дотягивала до пятилетнего плана, то ли доклад Сталина не впечатлил, но на «троцкистско-бухаринских» процессах замелькало имя самого Варейкиса. А после его ареста взялись за региональные газеты. Начали с увольнения А.М.Швера, главного редактора «Тихоокеанской звезды», которого Варейкис привез с собой из Сталинграда. Захара Махлиса тоже обвинили в «правотроцкистских» взглядах, но в ходе следствия установили, что он приехал в Приморье не в обозе Варейкиса, а направлен самим Мехлисом, и через 10 дней… выпустили. А Варейкиса и Швера в июле 1938 года расстреляли. Захар вернется к своим обычным обязанностям и будет выпускать районную газету вплоть до самой войны, которую он закончит на Дальнем Востоке в составе 9 Воздушной Армии и демобилизуется в чине подполковника морской авиации в Кенигсберге.

Осознав, наконец, что промедление смерти подобно, Семен отправил жену в холодном автобусе к ближайшей станции Транссибирской железной дороги Большой Невер. Там жила билетерша его театра, которая согласилась приютить Асю до приезда мужа. Уладив оставшиеся дела, отец под покровом ночи отправился следом. На станции Семен увидел милиционеров, толпившихся у туалета. Протиснувшись внутрь, он наткнулся на лежавшего на полу уборной человека с перерезанными венами, в котором без труда узнал начальника Золотоснаба. Неудивительно, что беглеца никто не хватился и не стал искать. Некому было. Бежали все, кроме местных жителей. А в 40-м году случился пожар, и здание театра символично сгорело дотла.

Зимой 1938 года родители благополучно добрались до Харькова. Отец пришел в Отдел культуры и рассказал все, как было. К нему отнеслись с пониманием и направили в областное управление кинофикации начальником районного отделения Новописаревского района возле Богодухова. Вскоре его выбрали председателем обкома профсоюза работников кинофикации. На этой должности он пробыл вплоть до начала войны.

29 марта 1938 года родилась моя сестра к восторгу всей харьковской родни.