Господи, напугай, но не наказывай!

БОКОВАЯ КАЧКА

Львовский опыт взаимодействия с лекарями пошел прахом. Отныне врачи — это объект вымогательства справки, чтобы легализовать вчерашний прогул. Когда не помогал кашель, в ход шли спецсредства. Флакончик из-под пенициллина — идеальная емкость для горячей воды. Единственная проблема — подгадать с температурой. Она не должна остыть до вызова в кабинет. Дальше все просто. По дороге к телу термометр на несколько секунд погружается в нагрудный карман рубашки, прикрытый пиджаком. Главное — не передержать. Затем продвигается в подмышку. Но однажды брат не рассчитал время и температура зашкалила. Он был разоблачен и с позором изгнан из кабинета. В наказание врачиха размашистым почерком написала на обложке карты: «Без ВКК больничных листов не выдавать». Через некоторое время вскрылась трагическая врачебная ошибка. Из-за рассеянности регистраторши на столе врача оказалась моя карта. Когда я поднял скандал, восторжествовала вопиющая несправедливость. Мне объявили, что главврач распорядился добавить эту надпись и на карточке брата: «Обоим неповадно будет». Репрессии только мобилизовали нашу изобретательность.

К нашей квартире примыкала дверь, за которую никто, кроме нас, не решался ступать из-за риска сломать шею. За дверью была трескучая лестница, уходившая вниз неосвещенным вонючим коридором. Двигаться по ней можно было только на ощупь. Заканчивался коридор чуланом, в котором жила чета стареньких горбунов. Это подземелье мы облюбовали в качестве тайника для наших портфелей, чтобы прогуливать налегке. Порой мы не знали, что делать с украденным временем. Кинотеатр повторного фильма у Никитских ворот на нас наваривал свой месячный план проката. Мы знали наизусть все роли Игоря Ильинского, Вячеслава Тихонова, Фаины Раневской и Сергея Филиппова. Кинотеатр «Центральный» на углу Горького и Пушкинской площади до войны носил французское название «Ша-нуар», а на его обращенных к Кремлю окнах были нарисованы силуэты черных кошек. Он тоже входил в число наших «секретных» объектов. Когда активные развлечения себя исчерпывали, я отправлялся вместо школы в библиотеку и просиживал там до вечера. Чеховская библиотека находилась в 30 метрах от нашего дома и потому требовала особых мер предосторожности. А то и просто бродяжничал по улицам. Чем дальше, тем лучше. Меньше шансов попасться на глаза соседям, учителям или родителям друзей. Избегал людей в фуражках. Как хорошо в эти часы мечталось. Хорошо бы пробраться незамеченным в самолет и улететь в Африку поохотиться на слонов… Но могут и поймать. Что тогда? Разве что самому прикинуться слоном. А если стать известным писателем или диктором радио, все соседи станут рассказывать, что живут в одном доме с самим… На следующее утро после прогула в школе друзья обступали — «Где же ты был вчера? В РОНО было какое-то важное совещание, и нас отпустили. Мы ездили купаться в Серебряный бор».

Курение укорачивает жизнь. Особенно, если об этом узнают родители. Но нет ничего тайного, что не стало бы явным. Перед посадкой в троллейбус я выбросил в январский снег сигарету, которую до этого припрятывал в рукаве пальто на случай нежеланной встречи с вездесущими соседями. Не заметил при этом, что сигарета успела прожечь подкладку, и ватин начал тлеть. Под улюлюканье пассажиров я с позором был изгнан на ближайшей остановке. С этого момента и перешел на легальное положение, а моим правилом стало незамедлительно открывать забрало всякий раз, когда в нем отпадает необходимость или уловка раскрыта. Иначе насмешек не оберешься. Этим же правилом я воспользуюсь через 15 лет, уже обжившись в «свободном мире». Первые годы работы на Радио Свобода я пользовался в эфире довольно пошлым псевдонимом Михаил Рощин, наивно полагая, что тем самым я смогу оградить оставшегося в Москве отца от репрессий со стороны КГБ. Я даже старался не звонить отцу из Мюнхена и ради телефонного общения с ним ездил в Австрию — Инсбрук или Зальцбург. Но вот в один прекрасный день в советской печати (кажется, в «Огоньке») появился первый погромный пасквиль с полосканием моего имени, правда, в «уважительном» контексте. Одна из формулировок звучала так: «изменники махлисовской формации». Через час после ознакомления с этим бредом уже в качестве «основоположника» формации я вышел в эфир под своим именем.

Жить в Москве 1950-х было нестерпимо скучно. Пробовал занять себя коллекционированием. Начал, как все, с марок, но слово «кляссер» вызывало тошноту. Пришлось бросить. Другая концепция не придумывалась, и интерес быстро угас. В зрелые годы, живя уже в Германии, стал собирать русские и немецкие антисемитские открытки. Здесь обнаружились свои «шедевры», за которыми интересно было охотиться. Стоили они недешево. Серьезную охотничью конкуренцию мне составлял Виктор Федосеев, редактор программы «Права человека». Но однажды я открыл альбом и испытал странное чувство, словно я роюсь в оссуарии или систематизирую чужую ненависть к себе, любимому, а заодно подпитываю свою. Мной овладели стыд и отвращение к этому занятию. Я ощутил себя тем набоковским юношей, который с неистовой страстью собирал фотографии казней: «Он с большим знанием дела указывал на красоту роковой сабли и на прекрасную атмосферу той полной кооперативности между палачом и пациентом, которая, на очень ясном снимке, заканчивалась феноменальным гейзером дымчато-серой крови»[6]. Единственное огорчение — фотография была «ein bißchen retuschiert»[7].