Господи, напугай, но не наказывай!

ВОЙНА. ПОРТРЕТ МАСЛОМ

В 40-м отца призвали на сборы, направили на саперные курсы в Краматорск. Когда началась война, Семен уже в звании старшего лейтенанта был приписан к 521 отдельному саперному батальону отряда особого назначения генерала Чеснова в составе 40-й Армии. Отряд в значительной мере был укомплектован курсантами харьковских военных училищ. Ему, как и всей 40-й Армии пришлось несладко. Немцы вклинились глубоко в линию обороны, нанесли огромный урон, перерезали коммуникации, создали опасность окружения. То, что осталось от отряда генерала Чеснова, в декабре отправили в глубокий тыл — в Фергану — для переформирования. Но затем решили создать на его базе артиллерийское училище, а капитана Махлиса назначили преподавателем инженерно-саперного дела. Отец уговорит младшего брата Леву поступить в его училище. Но воевать Лева будет недолго — на Курской дуге прямое попадание вражеского снаряда в его расчет. Отец всю жизнь будет винить себя в гибели брата.

Ближе к зиме 1942 г. Ставка распорядится высвободить, где только можно, из тыловых организаций мужчин-солдат и направить их в боевые части, и в январе 1943-го отец снова получает назначение в действующую армию: сперва в артиллерийский полк, а затем становится офицером связи при штабе Степного (2-го Украинского) фронта, правой рукой заместителя командующего фронтом генерала В.И.Вострухова. Основной круг обязанностей капитана Махлиса составляли задания по обеспечению бесперебойной транспортировки передовым частям цистерн с горючим, походных хлебозаводов, кухонь, запчастей, запасов сухих пайков на случай выхода кухонь из строя, и их размещения. Эти операции проводились в условиях строгой секретности и часто под огнем. «Зам по тылу» гордился своим инициативным и дисциплинированным помощником и не жалел времени на заполнение наградных листов на него («Энергичный, волевой, преданный делу партии Ленина-Сталина офицер, тов. Махлис достоин правительственной награды…»).

К осени 1943 г., готовясь к наступательным операциям по освобождению Орла, Белгорода и Кременчуга, Штаб Командования Степного фронта обосновался в глухой деревушке Залесье в 12 км от Пятихатки. В один дождливый октябрьский день к штабу приблизилась группа людей в генеральских шинелях и сапогах, доверху вымазанных разжиженным черноземом. Дорога от Пятихатки до Залесья превратилась в сплошное месиво — пришлось бросить машину и проделать весь путь пешком. Командующий И.С.Конев весело приветствовал гостей. Представлять их Военному Совету не было нужды. Во-первых, о возможном визите все были предупреждены, а во-вторых — прибывшие были едва ли не самыми привечаемыми и желанными гостями в расположениях войск: член ГКО Микоян, начальник служб тыла КА Хрулев и начальник Главного управления продовольственного снабжения Красной Армии (ГУПСКА) Павлов.

Дмитрий Васильевич Павлов был легендарной фигурой. Только благодаря его энергии и уму удалось спасти большую часть жителей блокадного Ленинграда. Это он был архитектором «дороги жизни», проложенной через Ладожское озеро. До войны Павлов был наркомом торговли РСФСР. А в ГУПСКА, особенно, на первой стадии войны, Павлов боялся только одного — как бы не потерять разум под натиском падающих на его стол донесений сходного содержания: продовольствия в такой-то дивизии осталось на три дня, солдаты голодают, вражеским огнем уничтожено столько-то походных кухонь, эшелоны с кодовыми номерами 97 (продовольствие) не дошли до цели и т. п. А теперь, когда дела на фронте, наконец, сдвинулись с мертвой точки, вот новая головная боль. Правительство Украины бомбардирует телеграммами ГКО, предупреждая об угрозе голода на освобожденных территориях — некому жать и обмолачивать скирды.

— Вы очень удивитесь, Иван Степанович, цели нашего приезда. — Невесело начал Микоян. — Но населению нужен хлеб. Можете ли вы силами частей помочь убрать хлеб без ущерба для боевых действий?

— Как бы трудно нам ни было, но хлеб убрать надо. — Ответил Конев и вопросительно посмотрел на Вострухова. — Владимир Иванович, сколько вам нужно времени, чтобы подготовить детальный план уборки и вывоза в вашей зоне?

Вострухов подозвал помощника:

— Товарищ капитан, прошу вас через час составить список автотранспорта и тракторов, не задействованных непосредственно в боевых операциях.

Когда Махлис вышел, начтыла охарактеризовал его присутствующим как эталон исполнительности, надежности и разумной инициативы.

— Таких людей надо продвигать, они на улице не валяются, — заметил Павлов.

31 мая 1944, вскоре после завершения Уманско-Ботошанской операции, в результате которой войска Конева первыми пересекли западную границу СССР и вошли в Румынию, Вострухов вызвал майора Махлиса.

— Слушай, Семен Аркадьевич, у меня две новости — хорошая для тебя и плохая для меня. Вот первая. — Сказал он, протягивая майору лист бумаги:

«Тов. Махлис, работая в течение года офицером связи, проявил себя как толковый, дисциплинированный офицер. Все порученные задания выполняет аккуратно и в срок. Хорошо разбирается в оперативной обстановке по движению и обеспечению транспортов, следующих фронту, а также хорошо выполняет все поручаемые задания, не считаясь со временем и трудностями.

В работе проявляет исключительную энергию… По своей способности и общему развитию решения по оперативным заданиям принимает быстро и правильно. Политически развитый офицер.

Тов. Махлис заслуживает награждения правительственной наградой — орденом «Красная Звезда».

— А вот «плохая» — телеграмма от Дмитрия Васильевича. Он затребовал тебя в минобороны. Такое у него хобби — ездить по фронтам и высматривать отличившиеся кадры. Перехвалил я тебя, Семен. Я уже ответил согласием. Так что поздравляю.

— Служу Советскому Союзу.

С этого момента Павлов стал главной опорой Семена. В качестве помощника Упродснаба генерала Павлова отец сопровождал его в поездках в освобожденные Прагу и Будапешт весной 1945 г. Эти поездки были связаны с продовольственной помощью освобожденным странам Восточной Европы. Вместе и на гражданку вышли в 1946 году. Когда Павлов стал министром рыбной промышленности, он назначил отца управляющим делами министерства. Весь Дальний Восток исколесили вместе в правительственном вагоне, летали в Пхеньян, Порт-Артур. Не без гордости будет Семен всю жизнь вспоминать спецзадания, выполненные по письменным полномочиям, подписанным Микояном, Ждановым и даже Берия. Однажды во время самостоятельной командировки во Владивосток к его самолету прикатили непредусмотренный груз с просьбой передать Павлову «образцы продукции» — 50 кг меда, три ящика консервов и два отреза (служащие министерства носили красивую морскую форму). Мудрый Павлов по возвращении его помощника распорядился мед передать детскому саду, а консервы заприходовать на холодильнике № 3. Как в воду глядел. Во Владивостоке в те дни работала комиссия партийного контроля, которая наткнулась на отражение этого подарка. Отца вызвали в ЦК для объяснений.

В 1959 году отец (тоже не без помощи Дмитрия Васильевича) служил управляющим республиканской конторой легкой промышленности на Солянке. По стране шли хрущевские процессы «теневиков». В газетах время от времени мелькали сообщения о смертных приговорах. Многие фабрики в стране получали сырье от отцовского управления. И везде гнали левую продукцию. В Воронеже арестовали группу дельцов, которых уличили в получении сырья сверх нормы. На некоторых накладных стояла подпись отца. Семену страх был неведом. Помню, как он стоял у окна, курил «Герцеговину флор» и успокаивал мать: «меня не тронут, я — номенклатурный работник». Тронули. В качестве «доказанной» взятки фигурировал портрет маслом, талантливо скопированный с фотографии отца неизвестным грузинским художником и подаренный ему в качестве благодарности за какую-то деловую услугу кутаисским предпринимателем Мулей Свердловым. Вскоре явились с обыском. Отца арестовали. Конфисковали только то, что нашли по месту прописки — а к тому времени отец с нами уже не жил. Злополучный портрет продолжал висеть в нашей квартире, а по праздникам я из озорства вывешивал его за окно, где он выгодно выделялся на фоне других портретов (но подешевле) — членов Политбюро. Портрет являл миру новый антропологический тип вождя. Плакаты никто не читал, даже те, кто их писал. Портреты никто не разглядывал — для этого есть Третьяковка. Человек, содержавшийся под следствием в Бутырках, гордо смотрел на прохожих, соперничая за внимание с теми, кто его туда упрятал. Монументальная фига в кармане. Почему-то никто не «возбух», не удивился, не возмутился. Одним портретом больше, одним меньше — кого это волновало? На тюремном свидании я рассказал отцу о проделке. Он просил больше этого не делать: «Ты не знаешь этих бандитов, могут припаять политическое дело и покалечить тебе жизнь» (все равно покалечат). История с уличной галереей, к счастью, сошла с рук. Пройдет еще несколько лет, прежде чем я пойму, что власти не обязаны обладать чувством юмора. Не за то им зарплату платят. Есенин с Мариенгофом в свое время тоже проявляли склонность к шуткам такого рода. И шли они куда дальше в своих мистификациях: в предмайские дни друзья-имажинисты как-то договорились с владельцами магазинов и повыставляли в витринах свои портреты, переименовывали по ночам то Петровку, то Кузнецкий мост в «Улицу имажиниста Есенина». Но тогда находилось место и для шуток. Сам Каменев, потешаясь над выдумкой, журил поэтов, дескать, зря не выбрали для этой цели Камергерский переулок. В наше время рассчитывать на чувство юмора отцов города не приходилось. А бузить хотелось безудержно. Вот и придумалось.

После смерти отца в 2001 г. я стал обладателем этой реликвии. Портрет висит в моей мюнхенской квартире, а я поясняю интересующимся гостям, что отец заплатил за него больше, чем тратил на свои портреты Ротшильд, — тюремным сроком. В момент ареста отцу было 43. Вся жизнь впереди.

Я каждый день проходил по Пушкинской площади под гигантской неоновой рекламой Госстраха и всякий раз вздрагивал, когда это чудовищное словообразование загоралось на фоне темнеющего неба. В отличие от отца, меня чувство безопасности окончательно покинет к девятнадцати годам. К этому времени именно государство станет для меня главным источником страха.