Господи, напугай, но не наказывай!

ВНЕШТАТНИК — СУЩЕСТВИТЕЛЬНОЕ ОДУШЕВЛЕННОЕ

Кривая «ленинская» коза, на которой я, с помощью Деготя, въехал в журналистику, давно отбросила копыта. Правда, мне предстоит осчастливить человечество еще двумя опусами на вечнозеленую тему. Статьи о личной библиотеке Ленина и музее завода Михельсона, того самого, где «вражеская пуля» едва не оборвала жизнь вождя, мне заказала «Московская правда». За эту продукцию неплохо платили, манипулировать штампами было скучно, но легко. Тексты были сухими — шаг вправо, шаг влево — расстрел без предупреждения. К журналистике, как я ее себе тогда представлял, это имело отдаленное отношение, поэтому я стеснялся показывать свою газетную стряпню друзьям. Мне уже было известно, что историческая правда — понятие условное, синоним гостайны. Я еще не отбросил в полной мере «виды» на журналистскую карьеру, не пытался что-то доказывать редакторам и работал на «портфолио».

О журналистском ремесле я знал немного. Главная забота — не ляпнуть лишнего. Все должно быть выверено, чтобы комар носа… Этот навык через годы сослужит мне добрую службу, ибо тупоносые комары долго еще не оставят меня в покое. Профессиональными контактами обзаводился в процессе. От них усвоил только рабочую установку:

Просто зайти в редакцию крупной газеты или на радио было невозможно. Охранники, милиционеры, бюро пропусков обслуживали лишь тех посетителей, у которых имелась предварительная договоренность с редактором или начальником отдела. При этом пригласивший должен был спуститься ко входу, лично оформить для тебя пропуск и провести. В конце визита он же подписывал пропуск на выход. Кому в охотку тратить свое время на ходоков? Я просто объявлял в бюро пропусков, что иду в отдел кадров по объявлению. Выписав на листок данные из моего паспорта, начальник кадров быстро терял ко мне интерес, рассказывал мне о том, что вот-вот грянут сокращения, что свободных мест в редакциях «нет и неизвестно». Если же я приходил подготовленным, то есть интересовался местом, на которое, по моим сведениям, уже давно ищут человека, или ссылался на объявление, вывешенное у входа в редакцию, то в ответ узнавал, какой у него сегодня перегруженный день — партсобрание, летучка и коллегия. В этих случаях кадровик предлагал зайти завтра, а еще лучше в четверг, чтобы он мог переговорить с кем надо. Когда закрывалась за мной дверь, он звонил, кому надо, и кто надо отвечал: не надо. Но я исправно приходил в назначенное мне время, чтобы выслушать отказ, за которым обязательно последует отеческий совет:

— А почему бы вам не писать для нас внештатно? Проявите себя, глядишь, и место какое подвернется. (Шутишь, дядя, для меня здесь уже ничего не обломится. Вижу по твоей физиономии. Вон как глазки-то прячешь, все на телефон косишься в надежде, что зазвонит и освободит тебя от назойливого просителя).

Но дудки. Телефоны звонят, а я терпеливо жду своей паузы. Как приблудный кот, слежу за движением губ хозяина. Но главное ты уже сказал. Неужели ты и вправду принимал меня за наивного бедолагу, который верит, что его сегодня в штат зачислят? Нет-нет, теперь ты сам снимешь телефонную трубку, наберешь четырехзначный номер и представишь меня заведующему отделом информации (коммунального хозяйства, культуры, театральной жизни), наговоришь обо мне кучу лестных слов, лишь бы поскорей от меня избавиться и нырнуть в сейф за коньячком. Зав тебе тоже никогда ни в чем не откажет — он же понимает твое положение), но сегодня у него нет времени (коллегия, летучка, партсобрание), поэтому он с удовольствием перепоручит первый разговор с новым внештатником редактору Тютькину, у которого есть время, есть письменный стол и скромная зарплата и который с удовольствием прервет свою неблагодарную работу на полчаса, чтобы услышать от нового человека свежий анекдот. И вот я уже гуляю по коридорам заведения, разглядываю таблички на дверях, жую бутерброд в буфете для людей первого сорта, запиваю его жигулевским пивом, которое в магазинах давно вывелось. Так попал я в «Комсомолку», АПН, «Известия», «Литературку», «Московскую правду».

Внештатная журналистика — это как внематочная беременность: следствие генетических аномалий, сопровождаемое симптомом «ваньки-встаньки» (как ни вертись, ты все равно никто и звать тебя никак). Регулярно выполняя задания редакции, приходилось ловчить. Отношение к внештатникам («фрилансеры» еще были не в ходу) высокомерное. Даже приехав с готовым заказом, в редакцию не всегда проникнешь. Звонить снизу бесполезно — редактор то сдает номер, то приболел. И день потерян. Ловить его надо прямо у рабочего стола тепленьким, чтобы не отвертелся от разговора. Вот и заводишь второстепенные, но ох какие важные контакты… Особенно хлебнул я хлопот, прорываясь в здание АПН на Пушкинской площади. Я протоптал свою тропу, по которой пробирался в редакторские кабинеты. Метод не ронял моего достоинства и был достаточно эффективен. Через дорогу от АПН находилась (и по сей день находится) районная библиотека им. Чехова, где я провел свои школьные годы. Я оставлял пальто и портфель в библиотеке на вешалке и в лютый мороз несся к парадному подъезду Агентства, небрежно зажав в руке дюжину исписанных листов бумаги, которые придавали мне деловой и ответственный вид. Покрутившись перед дежурившими внутри ментами-охранниками, изобразив на лице независимую мину (это мне особенно хорошо удавалось и в последующей жизни), дескать, вот я голый выскочил из своего кабинета, бросив все дела, чтобы отдать на переделку рукопись какому-то вшивому академику, а он, гнида, заставляет себя ждать. Покрутившись, я, чертыхаясь, «возвращался к себе». Иногда, если я замечал тень сомнения на лице сержанта, я не давал ему опомниться:

— Алексей Федотыч, голубчик, не в службу, а в дружбу — если мой автор (Мышкин, Кошкин) меня спросит, пусть позвонит, я ждать больше не могу.

И проскальзывал к лифту. Случалось, что привратники действительно привыкали к моему мельтешению и на какое-то время теряли, наконец, интерес к несуществующему пропуску.

Газеты и журналы охотно поручали начинающим журналистам в качестве пробы пера рецензии, подчас на труды маститых авторов. Давать «экспертную» оценку работы экспертов — считалось менее ответственным делом, чем писать репортерские заметки о передовиках производства. Мне эта тенденция была по душе. Меньше всего нравилось бегать с высунутым языком по учреждениям и сдерживать зевоту, выслушивая возбужденную болтовню парторгов и профоргов. Куда приятней было обложиться книжками в тиши библиотеки и складывать слова в глубокомысленные сентенции. Платили за рецензии гроши, но платили исправно. Набить руку в этом нехитром деле мне помогло «Книжное обозрение». Здесь меня встретил Яков Бейлинсон, который раздавал корм таким, как я. Узнав, что я предпочитаю писать о современной поэзии, он почему-то обрадовался, похвастался своей дружбой с Окуджавой, и тут же завалил меня заказами. В «Книжное обозрение» я попал по наущению и протекции моего приятеля по филфаку Гоги Анджапаридзе, тогда еще студента 4 курса, веселого увальня и ходока, норовившего за моей спиной по-дружески соблазнять моих девушек. Но настоящая слава Гоги уже поджидала его за углом. В июле 1969 года его командируют в Лондон. Официально в качестве переводчика Анатолия Кузнецова, автора нашумевшего «Бабьего яра». Неофициально (об этом будут долго шептаться на «психодроме») — в роли «няньки», приставленной КГБ к писателю. Кузнецов (впоследствии — мой коллега по РС) до конца жизни будет гордиться тем, как ему удалось обмануть бдительность Гоги и сбежать на Запад. А Гога вернется и сделает завидную карьеру на родине, став директором издательства «Художественная литература». Мы встретимся с ним в Москве в середине 90-х. Он сам заведет разговор о Кузнецове, напрочь отрицая свою причастность к слежке за ним. Да я и сам не очень-то в это верил, ибо не видел оснований доверять Анджапаридзе больше, чем Кузнецову. К моменту их лондонского приключения Кузнецов был членом КПСС со стажем и, по его собственному признанию, осведомителем КГБ. После второй рюмки в ресторане ЦДЛ Гога предложит мне свои услуги в качестве… внештатника для моей ежедневной программы.