Господи, напугай, но не наказывай!

СОЛО НА БАРАБАНЕ

Режиссер Александр Кравцов однажды сказал, что в Театре зверей царит мхатовская атмосфера. Он усмотрел даже внятную связь в самих учениях — о воспитании актеров по системе К.С. Станиславского и школе гуманной дрессуры В.Л.Дурова.

Только что закончилось представление. Рабочие в авральном порядке сдвигали к заднику разбросанный по сцене реквизит, источавший тошнотворные запахи трески, обезьяньей мочи и вороньего помета, чтобы расчистить место под занавесом для нового шоу. Подобных ему еще не видели эти ветхие стены. Сперва общее собрание хотели вести в музее среди нестареющих, погрязших в пыли и насекомых чучел медведя, муравьеда, лисиц и других питомцев великого гуманиста Владимира Дурова. Анна Владимировна воспротивилась.

Время на репетицию тоже предусмотрено не было. Освободившееся место енота и мартышки на шаткой сцене заняли парторг Владимиров, НКВДэшник с довоенным стажем, и председатель месткома Антонина Ивановна. Когда я втащился в зал, согнувшись пополам под тяжестью словно свинцом набитого портфеля, собравшиеся оживились — сейчас начнется. Молодежь мне весело подмигивала, старики смотрели на меня с любопытством. А билетерша Эсфирь Марковна Бердичевская манифестировала отвращение:

— Вот через таких порядочные евреи и страдают.

Кроме нее, «порядочных» евреев в зале не было. 20-летний Лева Модель, диспетчер мышиной железной дороги, — вне подозрений.

Я выбрал местечко неподалеку от Анны Владимировны и, наконец, оторвал затекшую руку от ненавистного портфеля. Эсфирь Марковна бодро протянула к костру пучок хвороста:

— Посадите его на сцену, чтобы все видели, как выглядят предатели.

Старушка жаждала зрелищ. Наверное, с хлебом и треской все было в порядке. Я понимал, что моя предстоящая проповедь не приведет к гуситским войнам, и в пылу бунтарского азарта согласен был довольствоваться малым — «чашей для мирян» или хотя бы моральной сатисфакцией.

Рябой что-то деловито зашептал Антонине. Ее каменное лицо осталось неподвижным. Только слегка поднялись тяжелые плечи — мне почем знать, мол. Тогда рябой поднялся:

— Товарищи! У нас сегодня только одна повестка дня и вам она хорошо известна. — Он втянул и без того короткую шею, высматривая кого-то в зале. — Я не вижу комсорга — ему место на сцене.

— В отпуске. — Ответили из зала.

— А его заместитель хто?

— Махлис. — Раздался тот же голос. Рядом хихикнули. Я искоса поглядывал на Анну Владимировну. Она пыталась подавить улыбку. Шестым чувством я догадывался, что мы с ней по одну сторону баррикад. Она была из «раньшего времени». О чем она думала, глядя на этот звериный театр? Может, о том же, что и я, — что вдохновенному Владимирову, кажется, предстоит нелегкая задача.

— Махлис, тебе собрание вести, а ты в зале расселся. — Не унимался весельчак. Я встал и демонстративно поклонился:

— Мне никак нельзя. Я сегодня с сольным номером, если наш худрук не против. Старинная русская забава — борьба с евреем. Дрессированный медведь у нас есть. Комиссаров, введи своего мишку.

Рябой крякнул и громко чертыхнулся. Ему тоже не позавидуешь. Сидя день-деньской на проходной и терзаясь мыслями о своем месте в эволюции, он не упускал случая вспомнить о старых добрых временах. Полвойны прослужил в СМЕРШе, на пенсию вышел полковником МВД. На нынешнее поколение смотрел как на сборище изменников и шпионов. Я не раз удостаивался чести служить ему ушами. А сегодня не складывалось. Вдохновение не приходило. На Вышинского рябой не тянул. Его косноязычный пафос навевал сон. Мне было невыразимо скучно. Я и без него знал, что было, что будет, чем сердце успокоится. Мое сердце успокоится, когда этот людоед отведет свою рябую душу, а я получу характеристику — вонючий клочок бумажки, без которой со мной отказываются разговаривать его последыши в ОВИРе — тыловом филиале СМЕРШа.

— К нам поступило заявление от Махлиса. Зачитать? — и не дожидаясь ответа:

— «Прошу выдать мне характеристику, требуемую ОВИРом, для получения визы на выезд для постоянного жительства в Израи́ль».

Владимиров важно закрыл папку.

— Вот такое у нас, товарищи, происшествие. Что будем делать?

Товарищи задумались. Первым сообразил Комиссаров:

— А почему это мы должны что-то решать? Если мы еще и этим будем заниматься, все звери передохнут. К вам поступило, вы и давайте.

Товарищи зашикали — персональное дело тут, а ты о своих медведях.

— Все не так просто, товарищи, — продолжал рябой. — Мы ведь готовились, значить, к этому собранию, звонили в компетентные организации, нам объяснили, что дело это политическое. И я вот хочу, значить, разъяснить тем, кто этого не понимает (здесь Комиссаров удостоился такого взгляда, что мне стало страшно за него больше, чем за себя), — сегодня мы просмотрели в нашей среде сиёниста, который позорит нас и комсомол своим членством, а завтра… — он долго рисовал в воздухе геометрические фигуры, после чего закончил фразу, — а завтра — и того хуже.

Дрессировщики молча внимали, хотя уже всем было ясно, что хуже сиониста зверя нет.

— Компетентные товарищи сообщили нам, что Махлис уже давно ведет подрывную работу и занимается ею вот здесь, рядом с нами. — А ведь Уголок Дурова, это, товарищи, учреждение идилогическое, мы детишек воспитуем. Это уже попахивает, знаете чем?

— Пятьдесят восьмой? — вставил я.

Товарищи вздрогнули, укоризненно посмотрели в мою сторону и дружно потянули носом.

— Во, видите, — обрадовался Владимиров. — Он знает, где его место. Попался бы ты мне в 37 году. — Сорвался рябой. — Я показал бы тебе заграницу. К стенке — вот твоя виза.

Аплодисменты — выстрел. Громче всех хлопала в подагрические ладошки билетерша Эсфирь Марковна, «взыскующая града и веры истинной». Санта симплицитас! Рассказывают, что иезуиты, устраивавшие в Парагвае резервации для индейцев, секли непослушных, а те в ответ целовали руку мучителя.

— У меня вопрос к Махлису. — Взволнованно встала комсомолка Люда, самая молодая из экскурсоводов.

— Нет-нет, — запротестовал рябой, — мы знаем, что он ответит, кроме грязной антисоветчины, ему и сказать нечего. Сначала мы должны дать оценку.

Я встретился взглядом с Анной Владимировной. Ее умные глаза были насмешливыми, словно говорили — ты, сынок, здесь не на университетском семинаре, повертись, голуба, я, вот, уже седьмой десяток верчусь с этим быдлом. Не знаю, хватило ли у Дуровой проницательности, чтобы прочесть в моих глазах ответ: «А что сказал бы ваш покойный батюшка, увидев в стенах своего детища этот сеанс групповой дрессировки венца творения? Кому достался кнут, тому достался и сахар, а остальные без всякого вознаграждения охотно вытанцовывают, как чеховский пудель».

Разгоряченная билетерша одобрительно кивала в такт оратору. Когда он дошел до «шпиёноу» и «диверсантоу», борьбе с которыми он отдал лучшие годы своей рябой жизни, Анна Владимировна встала и направилась к выходу. Владимиров был недоволен:

— Анна Владимировна, вы далёко?

— Вы на часы-то посмотрите — пора Гвидона кормить.

Мне было жаль, что она покидает зал, не дождавшись моего номера. Кто как не она может оценить по достоинству задуманный мной спектакль? Впрочем, был аншлаг и отчасти доброжелательный зритель. По меньшей мере, один.

Владимиров между тем водрузил очки на бугристый нос и продолжил клеймеж. Было ясно, что надолго его не хватит — слова скоро кончатся, но я был вынужден слушать его внимательно, чтобы не испортить сценарий и не пропустить самый эффектный момент для моего выхода.

— Слово имеет председатель месткома Зорькина Антонина Ивановна.

Грузная, невелеречивая Антонина с трудом поднялась. Своей неподвижностью и застывшей маской лица она напоминала скульптуру эпохи III династии Ура, когда скульптор еще не умел придать каменной глыбе форму человеческого тела. Когда она говорила, губы не двигались и голос ей не принадлежал.

— Товарищи, это, конечно, неприятное событие в жизни нашего Уголка. За 20 лет моей работы, честно скажу, первое. Махлис работает у нас меньше года, и жаловаться на неуважительное отношение к нему не может. Не так ли, Леня?

Я кивнул.

— Ну вот, видите. Я понимаю, у каждого человека в жизни бывают поворотные моменты, когда он принимает ответственные решения. И наша обязанность не только осуждать его, а предостеречь, удержать от непоправимой ошибки.

— Да кто мы такие, чтобы решать за него? — вскочил Комиссаров. — А если бы он решил жениться на однорукой проститутке, мы тоже собрание устроили бы, да?

Я начал за него всерьез беспокоиться. Даже пытался сделать ему незаметно знак — не лезь, дескать, парень, не трать пыл, плетью обуха не перешибешь, не порть людям сценарий. Но он ни разу не посмотрел в мою сторону.

На сцене театра зверей толпятся расставленные невпопад незатейливые декорации и реквизит — колодец и корыто енота-полоскуна, мачта с плакатом «Привет детям от зверей Уголка дедушки Дурова», который поднимает барсук Борька, фонари, автомобильные рожки, бочонки и прочий рабочий инвентарь четвероногих артистов. Разглядывая их от скуки, я облюбовал огромный барабан — любимый музыкальный инструмент то ли Гвидона, то ли зайки, — подходящий реквизит, который наилучшим образом украсит мизансцену, когда пробьет мой час.

А вот и он!

— А еще я хочу, значить, вам сказать, товарищи, что предательство этого, этого… отщепенца — это плевок в лицо всем нам, товарищи. — Он провел мятым носовым платком по лбу, словно, стирая вражескую слюну, и высморкался. — Он взял от государства, от нашего народа, а значить, и от нас с вами, все, что мог, он нас ограбил, товарищи. (Это рябой-то, это он, расстрелявший больше своих сограждан, чем я комаров прихлопнул, это он — мой народ?). Родина дала ему бесплатное образование в унерситете. Где, скажите мне, еще кто ни попадя может учиться на народные деньги? Так вот, вместо того, чтобы честно отработать эти деньги, он тащит их с собой в этот свой, тьфу, произнести и то противно, Израи́ль! Можем ли мы это допустить?

Стоп! Которые тут временные, слазь! Кончилось ваше время. В моем сценарии именно это место помечено красным. Ну-с Леонид Семенович, ваш выход, не ударьте в грязь лицом. Это вам не «Царь Максимилиан». Тут разыгрывается поистине народная драма, посильней, чем «Фауст» Гете.

Я вскарабкался на сцену, волоча за собой треклятый портфель, который уже трещал по всем швам. Места на столе было достаточно, но меня смущала физическая близость рябого, который уже стаскивал с красной картофелины очки:

— Што такое? Я вам ишшо слова не давал.

— А вы не спикер британского парламента. Кроме того, как заместитель комсорга я обязан познакомить рядовых комсомольцев со своей позицией по обсуждаемому вопросу. Антонина Ивановна, вы позволите, чтобы не засиживаться?

На лице Антонины по-прежнему не шевельнулся ни один мускул. Зато в зале оживились. Девочки-экскурсоводы захихикали. Воспользовавшись замешательством, я быстро выкатил барабан на середину сцены и превратил его в импровизированный стол. В конце концов, не могу же я с моими фокусами работать на сцене без реквизита.

— Гражданин Владимиров! Я обещаю, вы получите вашу аудиторию назад. Если она этого захочет. Я лишь отвечу на ваш вопрос. Я считаю его серьезным и оставлять его без ответа — большой грех. Правда, я отвечу на него тоже вопросом, вы же знаете, что мы, евреи, не можем иначе.

Владимиров смирился с ситуацией, а может просто притомился. В зале сидело человек 70 — дрессировщики, экскурсоводы, бухгалтеры, технический персонал, уборщицы, пара незнакомых физиономий. Барабан эффектно и весьма эффективно возвышался на сцене. Я щелкнул замком ненавистного портфеля и под любопытными взорами сидящих вывалил на потертое барабаново брюхо дюжину бумажных кирпичей, перевязанных шнурками.

— Товарищи! Предыдущий оратор не пожалел черной краски, чтобы живописать мою подлую сущность. Я на него не в обиде — он прошел трудную школу жизни в НКВД, у него свои представления о верности и измене. К тому же мы все равно скоро с ним расстанемся, и я надеюсь — навсегда. Но его последний вопрос меня задел за живое. Не потому, что решение о моем легальном, заметьте, выезде из этой страны находится, упаси, Господи, в его компетенции. Согласитесь, гражданин Владимиров, после 37 года много воды утекло. — В поле моего зрения попала отвисшая челюсть билетерши. — Я правильно говорю, Эсфирь Марковна? Наш уважаемый привратник поднял больной вопрос о так называемом бесплатном образовании. В мышеловке всегда найдется бесплатный сыр. Но попробуйте найти там хоть одного счастливого мышонка. Он представил меня в облике гнусного вора. А это уже серьезное обвинение. Я пару недель назад провел несложное исследование в Ленинке и установил, что на одно полноценное университетское образование в нашей стране расходуется от 2 до 4 тысяч рублей, включая амортизацию помещений, содержание библиотек, зарплаты персонала, электричество и лечение преподавательского состава. Это, конечно, немалые деньги, которые, однако, быстро возвращаются в казну благодаря скромным зарплатам специалистов. Взгляните на этот барабан. Что вы видите? Вы видите деньги. Много денег. Но не в виде кредитных билетов, а в виде облигаций государственных займов. Такие бумажки вы найдете во многих домах. Когда я был маленьким, мне давали с ними играть. Перед вами деньги, уплаченные по госзаймам, начиная с 47 года моими родителями, моей бабушкой, тетей и другими родственниками. Я попробовал считать весь этот мусор, но сбился на 335 тысяче (в старых, разумеется, рублях). Итак, 33 тысячи рублей. Теперь давайте посчитаем, сколько университетских дипломов оплатила моя родня. А вот и обещанный вопрос — могу ли я претендовать на один из них? Это все, что я хотел сказать, товарищи.

Наступившую тишину нарушил очнувшийся вахтер. Его распирал патриотический метеоризм.

— Это что же такое, товарищи? Мы позволяем этому антисоветчику нас пропагандировать. Вон чего удумал! Займы ему не нравятся. Когда стране трудно, наш святой долг — помочь ей. А он нас аблягациями попрекает.

Я спустился со сцены, заметив по пути поднятый вверх большой палец дрессировщика Комиссарова. Я подмигнул ему и вышел из зала.

Соло на барабане было окончено.

Вечером я живописал события трудного дня в теплой компании отказников. Подошел деловой Мишка Херсонский:

— Старик, одолжи мне свой волшебный портфель на недельку.

— Ты с ума сошел. Мне же еще в Дзержинском Райкоме из комсомола исключаться.

На следующий день я зашел в кабинет к Анне Владимировне. Она кормила любимого ворона, по обыкновению, разговаривая с умной птицей, как с недоразвитым ребенком.

— Ну скажи мне, как тебя зовут?

— Олюшка. — Прохрипел ворон и недовольно повернул голову в мою сторону.

— А, заходите, Леня, мне рассказали про ваш вчерашний бенефис. Прошу вас, будьте осторожны. Вам ведь жить дальше.

И продолжала задумчиво:

— Как я вам завидую. Да, я хотела спросить вас, а что будет с вашей книгой об Уголке? Вы уже договор подписали?

— Вы не волнуйтесь, Анна Владимировна, я потому и пришел. Я предлагаю такое решение. Упускать шанс, конечно, было бы глупо. Работать над книгой мне в этой обстановке долго не дадут. Брать аванс я боюсь — потрачу, а потом очередной Владимиров шантажировать начнет. Давайте я переделаю договор и внесу в него ваше имя как соавтора. От такого подарка ни одно издательство не откажется. А вы потом и без меня справитесь. А мое имя вычеркнете. Нет человека — нет статьи. Но есть книга.

Я рассказал ей, что по тем же соображениям мне приходится отказаться и от договора на детскую книжку у гаишников.

— Леня, скажите, вам действительно настолько плохо в этой стране?

— Плохо, Анна Владимировна. Смертельно плохо. Трудно жить там, где тебя ненавидят. Да и не только… А разве вам хорошо?

— Ну, обо мне-то что говорить, голубчик, я свое худо-бедно отжила. Да, вы наверное, за характеристикой пришли. Знаете что, мне это сделать трудно, а нашим пачкунам только волю дай… Вот вам бумага, садитесь и пишите, как вы сами считаете нужным.

Я с наслаждением заклеймил себя как уклониста от общественной жизни. Что-то добавил о любви к животным и детям.

Почитала Анна Владимировна мою стряпню и грустно усмехнулась:

— Да, все верно, особенно если под общественной жизнью понимать пьянство и воровство. А знаете, здесь у нас, пожалуй, ни один работник не тянет на такую характеристику.

— Хотите, я еще подработаю ее, в духе Владимирова? Мне ведь все равно.

— Еще чего. Он у меня как миленький подпишет. Вы думаете, он за несунами следит? Сам первый вор и мздоимец. И сексот. Он за мной следит. Я их всех, как свои пять пальцев знаю.

Наутро вышел из отпуска комсорг. Рябой перехватил его в проходной:

— Ты знаешь, что тебе комсомольское собрание готовить надо? Махлис в Израиль едет — характеристику требует.

— А почему это именно он? — не понял юноша. — У нас что более достойных не нашлось?

Не эта ли история вдохновила классика советской литературы Твардовского, запустившего в массы бессмертный афоризм «ебля слепых в крапиве»?