Сердце сокола

Глава двадцать седьмая: Подарок

От мыслей Сантьяго отвлек насмешливый голос инфанты.

— Как, кузен, неужели вы и сегодня предпочтете наше скучное общество обществу своей очаровательной супруги? — поинтересовалась Виктория, и Сантьяго с вниманием поднял на нее глаза. До сих пор ее королевское высочество если и вспоминали о своей бывшей фрейлине, то исключительно в уничижигельных тонах, а после того как Сантьяго в весьма категоричной манере потребовал уважать герцогиню Веларде, перестала упоминать о ней вовсе. Чем сегодняшний день отличался от тридцати других, прошедших с момента его свадьбы, Сантьяго не знал, но предполагал, что дело было нешуточное, раз уж Виктория оставила свои обиды и как будто решила на что-то ему намекнуть.

— Сеньора Веларде понимает, что долг вынуждает меня денно и нощно находиться подле короля, и не сетует на наши редкие встречи, — привычно ударился он в пафос, от которого сидящий во главе обеденного стола Рейнардо откровенно поморщился и вызывающе закатил глаза, явно прося небеса избавить его от этого надзора и неуемного телохранителя. Отношения между ним и Сантьяго после достопамятного разоблачения регента стали не в пример теплее прежних, но все же не настолько, чтобы Рейнардо угадывал истинные чувства кузена и его желания скрыть правду.

— У сеньоры Веларде ангельское терпение, — медовым голосом заметила Виктория и отпила из бокала, заканчивая трапезу. — Но, уверена, и оно исчерпает себя, если двадцатый день рождения ей придется провести в одиночестве. Не совершеннолетие, конечно, но вполне себе достойная дата, чтобы искать мужниного внимания и требовать мужниной ласки. Или вы всерьез полагаете, что Кристине достанет великодушия простить вам пренебрежение ею в такой день? Напрасно. Ни одна женщина подобного не потерпит. Даже столь странная, как ваша супруга.

Сантьяго нахмурился. Показывать, что он не знал о Кристинином празднике, было нельзя: что за муж он тогда, если не соизволил поинтересоваться днем рождения собственной жены? В душе немедля заскреблась совесть: отвратительный муж, что и говорить. Вряд ли, конечно, Кристина ждала от него в этот день особого внимания, но тем постыднее казался сам факт его невежества и безразличия. И стоило, пожалуй, поблагодарить Викторию за полученные сведения, вот только привычная подозрительность подтолкнула к совсем другому ответу.

— Я признателен вам, кузина, за беспокойство о моей семейной жизни, хотя и не понимаю, чем оно вызвано, — напрямик ответил он и пристально посмотрел на нее. — Помнится, наш брак с сеньоритой Даэрон в свое время вызвал у вас крайнее недовольство, и мне казалось, что вы были бы только рады, если бы он оказался неудачным.

Виктория передернула плечами и показательно отвернулась.

— Мне глубоко безразлична ваша избранница, кузен, но весьма волнует ваше душевное состояние, — раздраженно заявила она. — Если вы станете горевать из-за разбитого сердца, это может отразиться на вашей службе, а его величеству как никогда сейчас нужна вся ваша преданность.

— Виктория! — возмутился было Рейнардо, однако она только отмахнулась.

— Три месяца до твоего совершеннолетия, Рейнардо, — и не говори, мне, что ты никогда не думал, сколь опасны они могут быть! — отрезала она. — Керриллар не сдастся так просто, а значит, в любой момект стоит ждать его удара. И худшее, что герцог Веларде может сейчас сделать, это поссориться с женой и изводить себя из-за ее обид, вместо того чтобы все свои силы отдать на предупреждение этого удара! Поверьте, сеньоры, мне нет дела до ваших любовниц; исключительно до моего брата и его королевства! И ради них я готова простить вероломство Кристы и ваше общее на ней помешательство!

Виктория складно говорила — так, что Сантьяго хотелось ей поверигь. Он слишком устал от вечной подозрительности и недоверия к каждому из окружавших его людей. Особенно в последний месяц, ожидая, согласно измышлениям Виктории, внезапного и мощного выпада регента, не способного не понять, как изменилось к нему отношение воспитанника.

Рейнардо, надо отдать ему должное, очень старался не выдать собственной осведомленности о лицемерии наставника и общался с тем почти с прежней теплотой и благоговением, но вольно или невольно старался избегать с ним лишних встреч и почти не оставался наедине, а столь умелому манипулятору, как Кинтин Керриллар, ничего не стоило сделать из этого должные выводы. Он не собирался отдавать власть ни Рейнардо, ни кому другому, а значит, должен был как можно скорее решить эту проблему. А у Сантьяго не имелось ни малейших зацепок того, как он собирался действовать. И никакие измышления здесь не помогали.

Рейнардо пресек вандализм в собственном государстве, и рассчигывать на народный бунт, во главе которого регент мог бы встать, больше не приходилось. Виктория по-прежнему поддерживала связь с королем Андресом — Сантьяго в последний раз сам отвозил для него письмо, — а значит, и этот путь для Керриллара был закрыт. Сантьяго внимательно следил за настроением среди эленсийского дворянства, чтобы предупредить их возможное недовольство нынешним правителем, но и его не было. Рейнардо откровенно избавлялся от опеки своего наставника, а того это как будто не волновало. Он был спокоен и безмятежен, словно ни на секунду не терял уверенность в своей победе.

Но что еще он мог? Уговорить брата, короля Нередада, пойти войной на Эленсию, чтобы получить ее потом под свое начало? Или разыскать какого-нибудь дальнего родственника Соларов, у которого были абсолютно теоретические шансы на престол, и попытаться его именем устроить государственный переворот? Эти планы имели шансы на вероятность, но настолько мизерные, что Сантьяго даже не стал на них распыляться. Его задачей было оградить Рейнардо от прямых неприягностей, и тот, на счастье, наконец перестал изводить кузена своей презрительностью и недоверием, позволив заниматься своим делом. Однако обсуждать с ним свои подозрения Сантьяго не был готов: даже признав за регентом некоторые грехи, Рейнардо продолжал счигать его честным человеком, всей душой желавшим своему воспиганнику добра и процветания.

У Алехо более чем хватало своих забот, чтобы нагружать его собственными, да и рисковать обнародованием дружбы с капитаном Руисом из-за чересчур частого общения с ним Сантьяго не хотел. И мысли против воли возвращались к единственному человеку, который не только согласился бы его выслушать, но и дал ему дельный совет, но к которому Сантьяго запретил себе обращаться. Не хотел подвергать собственное спокойствие ненужным испытаниям, встречаясь с Кристиной и проверяя самоконтроль на прочность.

Нет, он не желал признаваться в том, что даже заочно проигрывал эту битву.

Что Кристина вопреки любым запретам раз за разом приникала в голову, вынуждая Сантьяго мысленно спорить с ней или делиться собственными наблюдениями, и, что гораздо хуже, в душу, рождая в той необъяснимую и ненужную тоску и горячее желание увидеть не осевший в память образ, а живую Кристину. Вглядеться в темные взволнованные глаза, коснуться губами нежных рук, услышать глубокий мелодичный голос. Сантьяго нарушил все разумные сроки разлуки, чтобы научиться снова владеть собой и видеть в Кристине обыкновенного друга, — но у него ничего не получилось. Иначе разве ждал бы он каждое утро ее писем с таким волнением и вчитывался в ее строчки с такой надеждой найги в них искреннюю нежность и взаимность своим желаниям? И видел ее в коротких бессвязных снах, из которых запоминал только то, что в них была Кристина? И ловил себя все чаще на том, что сжимает в задумчивости ее крестик, который не снимал со дня их последней встречи? Ничего более бессмысленного и несвоевременного и придумать было невозможно. Сантьяго Веларде не имел права на слабости!

Но он же не имел права и на подлости. А как иначе можно было назвать его отношение к доверившейся ему девушке, которая как будто не заслуживала ни малейшего его уважения? Как она будет чувствовать себя в одиночестве в столь важный день, зная, что никто из близких не скрасит ей его своим теплом и вниманием? Ее родители явно не озаботятся даже поздравительной открыткой, а если и озаботятся, то та придет в королевский дворец для фрейлины Даэрон, и Кристина ее не получит.

Впрочем, какое Сантьяго дело до чужих поздравлений? Разве не его обязанность позаботиться о Кристине, как он ей обещал, хоть и не подозревал тогда, как именно эта забота выглядит? А он укрывался от долга под покрывалом собственной трусости, оставляя Кристину одну подобно всем тем, кто уже ее предал. И снова искал лазейку, чтобы ничего не менять в своей жизни.

Губя жизнь ее?

— А мне есть дело до Кристины! — словно бы угадав его мысли, очень спокойно и очень твердо проговорил Рейнардо и поднялся из-за стола. — Я не позволю ей плакать в собственный праздник из-за того, что ее неблагодарный супруг превратно понимает свой долг! И если ты немедленно не отправишься к ней, Сантьяго, это сделаю я!

Сантьяго поднял на него взгляд. Вид у кузена был весьма решигельный.

— Отличный ход, ваше величество, — недобро усмехнулся он, чувствуя, как внутри разгорается гнев. — Не забудьте только пригласить с собой сеньориту Марино! Уверен, ее присутствие особенно порадует сеньору Веларде в столь знаменательный день!

Перла Марино Динарес, с которой Рейнардо проводил все последние ночи, была козырной картой Сантьяго при подобных королевских выпадах: стоило упомянуть ее, и у его величества заканчивались всякие аргументы. Однако сегодня, судя по его сверкнувшим очам, он был готов продолжить спор и даже попытаться одержать в нем победу.

Если бы конец их препирательствам не положила Виктория.

— Боже, какой пафос, кузен, — и было бы, из-за кого! — высокомерно заметила она и обмахнулась, разгоняя июньскую жару, веером. — Если вы наконец, подобно всем остальным, поняли, что ваша жена не стоит и десятой доли затраченных на нее усипий, скажите об этом прямо, и мы больше не станем докучать вам этой темой. Криста не та женщина, из-за которой теряют голову, и никто не будет укорять вас ошибкой молодости, даже если своей женитьбой вы лишь хотели уесть Рейнардо.

Сантьяго вспыхнул. Кажется, помимо всего прочего он обещал Кристине оградить ее от любых сплетен, способных испортигь ей будущее, а сам делал все, чтобы эти сплетни становились все громче. Уж если инфаига не чуралась ему в лицо говорить о своих подозрениях, стоило ли сомневаться, как перемывали его супруге косточки в иных кругах? И что думал об этом регент?

— Позвольте откланяться! — Сантьяго встал и, не отвечая ни на вызов Виктории, ни на вызов ее брата, покинул столовую. Случайно или нет, но Керриллар второго дня уехал из столицы в желании посетить святые эленсийские места и вернуться должен был только завтра, а значит, у Сантьяго не оставалось ни единой причины отказать Кристине в своем внимании. К сожалению, Алехо нынче сопровождал регента в его поездке и не мог подменить молочного брата на посту, а потому Сантьяго возложил ответственность за королевское благополучие на близнецов Кастро, которым, в отличие от гвардейцев, имел все основания доверять. При малейшем подозрении на покушение им было велено поднимать тревогу, и уже в помощь им Сантьяго расставил по дворцу самых верных солдат, а также отправил нескольких на главные дороги, чтобы в случае появления на них Керриллара с подмогой Сантьяго успел вернуться во дворец и подготовигься к встрече.

Впрочем, существуй такая опасность, Алехо прислал бы ему Либре с известием. Служить посыльным их сокол не слишком любил, но в случае неприятностей никогда не подводил. А раз Сантьяго не видел его, то мог не опасаться и покушения на короля, которое при всех вводных выглядело просто бессмысленным.

Все это были дела хоть и небыстрые, но вполне привычные, а потому они не особо озаботили Сантьяго. Куда сложнее оказалось придумать подарок для именинницы: положа руку на сердце Саытьяго ничего не знал о ее вкусах и желаниях, а потому серьезно рисковал оказаться в глупом положении, не только едва не пропустив ее день рождения, но и вручив совершенно ненужную вещь. Кристина, конечно, не подаст виду: она-то как раз исполняла роль образцовой супруги столь виртуозно, что даже у привередливой Виктории сумела вызвать уважение. Изобразит, что обрадовалась любой безделушке, да еще и благодарить чего доброго примется. А Сантьяго будет чувствовать себя настоящим подлецом, пользующимся ее сложным положением и не способным хоть намного ее побаловать.

Незавидная участь, на самом-то деле. А значит, следовало поднапрячься и припомнить, что ему все-таки известно о Кристине и в каких ее фразах таился хоть малейший намек на неосуществленную мечту. Даже если это казалось почти невыполнимой задачей.

Какого дьявола, спрашивается, они все время говорили о делах? О стране, о ее короле, о происках регента и долге Сантьяго, о сеньоре Альконе и его служении народу? Обо всем, что всегда казалось важным, а теперь выглядело глупым и бесполезным? Кристина так глубоко прониклась заботами Сантьяго, а он бессовестно пользовался ее благородством и не думал о том, чтобы отгтпатить ей взаимностью. Кажется, соларовский эгоизм неискореним, как ни пытайся прикрьпгь его долгом и велением совести. И Сантьяго оставалось разве что вызвать во дворец ювелира и купить у того для жены самое дорогое украшение, да только он отлично понимал, что тем самым нанесет ей куда большее оскорбление, чем если просто проигнорирует ее праздник, сославшись на неосведомленность. Подачка, не способная ни на йоту скрасить ее одиночество. Вот если бы Сантьяго мог избавить ее от этой напасти! Тогда, пожалуй, и совесть не терзала бы его столь сурово в разлуке. Да только способен на такое лишь самый близкий и верный друг. Тот, что не бросит в угоду собственным желаниям и отдаст всего себя ради счастья Кристины. Что будет рядом, что бы ни происходило, находя в том и собственную отраду, потому что иначе Кристина почует фальшь и не пустит к себе в душу. Она гордый человек, не терпящий жалости к себе, зато не жалеющий ее для тех, кто в ней действительно нуждался. Милагрос, Бето, да даже несчастная псина, не оправдавшая ожиданий охотников и оставшаяся в живых только благодаря вмешательству сеньориты Даэрон…

Тут Сантьяго хмыкнул и рассмеялся от собственной недогадливости и накрывшего облегчения. Единственный их разговор, когда они интересовались не другими людьми, а друг другом, когда он поведал Кристине о Либре, а она ему — о своей собаке, которую так любила и с которой ее беспощадно разлучили, — какой еще Сантьяго нужен был ответ на вопрос о подарке? Собака не позволиг Кристине скучать в его поместье, и ей она отдаст всю свою нерастраченную нежность. И уж в этом добре на королевской псарне не было недостатка.

Пожалуй, не существовало ничего проще, чем взять первого попавшегося щенка, не сомневаясь, что Кристина подружится с любым и для любого найдет место в своем большом сердце, но Сантьяго пришла в голову шальная мысль. Он с трудом помнил окрас того пса, которого девять месяцев назад достала из петли сеньорита Даэрон, и был почти уверен в том, что бедолага с тех пор недолго протянул, но все же сделал попытку расспросить о нем главного псаря — и с радостью услышал его ответ.

— А как же, сеньор герцог, тута он! — почему-то виновато заулыбался псарь. — Мне сам его величество приказал собаку не трогать, вот я, значит, и не трогал. Кормил, как приказано, во двор выпускал. Парни еще пару раз пытались ее на охоту взять, а все без толку. Дурная собака — она ведь никогда умной не станет. Умная собака зайца хозяину приносит, а эта — играет с ними, и ничем ее не вразумить. Будь моя воля — давно бы ее отбраковал да новую взял, а тут ведь королевский приказ, против него никак нельзя! А что мне с уродом этим делать? Ему полтора года уже: мы и хороших-то собак так долго не держим, но до них его величеству дела нет. А тута…

— Приведи, я заберу его! — прервал псаря Сантьяго, устав слушать жалобы. Не любил он охоту и не понимал этой жестокости собачьих надсмотрщиков, отводивших своим подопечным по два года жизни. После собака становилась не такой быстрой и ловкой и безжалостно заменялась более молодой. Что ж, если для Кристины он спасет хоть одну безвинную жизнь, это будет отличным подарком ей на день рождения. А дурная или умная собака та, что играет с зайцами, а не душит их в угоду человеческой забаве, не псарю решать. — С его величеством мы этот вопрос решим лично, — добавил Сантьяго, увидев, как на лице псаря отразилось сомнение. Тот еще немного помялся, очевидно желая более существенных гараигий своей безопасности, но спорить с герцогом Веларде ему было не по чину, а потому через несколько минут Сантьяго стал владельцем худого гибкого пса с узкой головой, острым носом, подобранным животом и тонким длинным хвостом. Его короткая, коричневато-серая шерсть оказалась на удивление мягкой, а темные внимательно-настороженные глаза неожиданно напомнили Кристину.

— Как его зовут? — спросил Сантьяго, принимая из рук псаря конец веревки, обвязанной вокруг собачьей шеи. Тот пожал плечами.

— Да кто ж им имена-то давать станет, ваша светлость? — недоуменно пояснил он. — Не лошади, чай! Как захотите, так и назовете. А не захотите, так повесьте на ближайшем суку — никто не пожалеет!

Ответом подобное предложение Сантьяго не удостоил: не тем человеком был собачий надсмотрщик, с которым стоило решать подобную проблему. Интересно, если сказать Рейнардо, что Кристина просила его задуматься о судьбах несчастных гальго*, прислушается он к ней и запретит издевательства над ними? Судя по тому, как его величество сегодня распалился, не желая оставить Кристину на ее празднике в одиночестве, она по-прежнему имела на него неоспоримое влияние. Неужели он на самом деле испытывал к ней настоящие чувства и испытывает их до сих пор? А Кристина? Может ли быть, что она отвечает Рейнардо взаимностью, но тщательно скрывает свою нежность, понимая, сколь та бессмысленна и даже опасна? Эти подозрения не давали Сантьяго покоя уже почти месяц, и, сколько бы он ни запрещал себе к ним возвращаться, все было без толку. Как бы ни уверял он себя, что даже в этом случае поступил правильно, избавив кузена от пагубной страсти к дочери виконта, а Кристину — от участи королевской любовницы, в душе его не было покоя. И не совесть терзала ее, а та самая преступная ревность, которую Сантьяго сумел разгадать, но которую так и не смог вытравить. Его передергивало всякий раз, когда он представлял Кристину рядом с Рейнардо, да только не из-за явного неравенства подобного союза и не из-за разбитого будущего Кристины. Он пообещал отпустить ее, едва она только этого захочет, а сам отпускать не желал. И месяц глухой разлуки ничего не изменил.

Сантьяго покачал головой и сел на коня. Определенно он делал куда большие глупости, чем тот пес, что сейчас, прижав уши, смотрел на него испуганно- любопытными глазами. Словно надеялся на лучшее, но при этом боялся в это лучшее поверить.

— Не трусь, — улыбнулся ему Сантьяго. — Кристина не обидит. Только и тебе придется пообещать беречь ее и защищать. И всегда быть рядом. Это самое главное, друг!

Пес продолжал смотреть на него снизу вверх, переминаясь то ли от волнения, то ли от нетерпения с лапы на лапу, а Сантьяго неожиданно подумал, что у него в душе точно такой же раздрай. Он понятия не имел, как встретит его Кристина после столь долгой разлуки, а сам с каждой секундой хотел видеть ее все сильнее. И колебался только из-за того, что страшился не увидеть в ее глазах ответной радости встречи. Пусть даже каждое ее письмо дышало теплом, месяца было вполне достаточно, чтобы отвыкнуть от него и разувериться в его «удивительности».

Но если все же этого не произошло…

Сантьяго тряхнул головой и щелкнул поводьями, направляя коня к городским воротам. Пес послушно поплелся рядом, не имея возможности избавиться от накинутой ему на шею удавки. С его данными он без труда должен был преодолеть дорогу до Нидо-эн-Рока, и Сантьяго пожалел только, что у него не было никакого угощения, чтобы как-то подсластигь собаке новую веревку.

— Потерпи, — искренне извинился он. — Отпустить пока не могу: ты не знаешь, куда нужно идти. А я не хочу гонягься за тобой по окрестным полям; тем более что ты все равно меня обставишь.

Показалось ему или пес действительно расправился и гордо поднял голову? И побежал рядом уверенно и свободно, как будто по своей воле? Вот тебе и «дурная собака». Неожиданно стало интересно, какое имя Кристина ему подберет. Вот же пропасть: ему теперь было интересно абсолютно все, что касалось Кристины! Уж не крестик ли с приворотом она ему вручила? Ничем иным это сумасшествие объяснигь было невозможно.

Сантьяго рассмеялся над самим собой и прижал ладонь к груди, накрыв Кристинин подарок. Хватит глупых мыслей, хватит сомнений и поиска причин для отсрочки встречи! Он никогда ничего не боялся! И не видел потребности начинать!

Июнь в этом году с первых своих дней ввел лето в полные права, прожигая горячим воздухом до самых внутренностей, и Сантьяго, выбравший для поездки самые жаркие часы, к ее концу чувствовал себя совершенно спекшимся. На теле, казалось, не осталось ни одного сухого места, и даже волосы падали на лоб слипшимися от пота прядями. О том, чтобы показаться в подобном виде имениннице, не могло быть и речи, а потому Сантьяго остановил коня возле крутого берега, привязал и его, и собаку к одиноко растущему у склона дереву, а сам спустился по едва заметной тропке вниз, в песчаную бухту, в желании освежиться в еще не нагревшемся море.

Он по пути расстегнул жилет и вытащил из брюк рубашку, чтобы поскорее окунуться в животворящую воду, но так до нее так и не добрался, замерев почти у песка, потому что только сейчас взгляд выхватил знакомую хрупкую фигурку на берегу. В задумчивости, не обращая ни на что внимания, Кристина босиком брела у самой кромке воды, и подол ее платья намок, и ветер шаловливо играл с непокрытыми волосами, и Сантьяго сбил дыхание, только сейчас ощутив, как не хватало ему ее все это время. Ничего за целый месяц не доставило ему большего удовольствия, чем переливающееся в ее косах солнце и небывалое ощущение уюта вкупе с мальчишеским сладким волнением. Могла она скучать по нему? Могла грустить из-за того, что слишком давно его не видела? Могла думать о том, чем он занят и все ли у него хорошо? Могла мечтать о его неожиданном приезде и представлять Сантьяго за своей спиной, не зная, что он действительно там?

Почему-то в ореоле лазурных красок и яркого света все это казалось естесгвенным и единственно правильным. И Сантьяго завороженно шагнул вперед, страстно желая снова ощутить ее восхитительную близость.

— Кристина…

На мгновение время замерло и звуки исчезли. Она вздохнула — коротко и недоверчиво — и резко обернулась. Глаза ее вспыхнули желанным восторгом, а у Сантьяго жадно стукнуло сердце, объясняя, что он пропал окончательно.

*Гальго — испанская порода охотничьих собак, ведущая свое происхождение от борзых азиатского типа и борзых собак Древнего Рима (из Википедии) (прим. авт.).