Сердце сокола

Глава пятьдесят восьмая: Наказание

Ошеломленный, Сантьяго подхватил ее на руки. В спине прострелило так, что потемнело в глазах, но куда сильнее заныло сердце в предчувствии какой-то беды. Кристина не из тех, кто будет инсценировать обмороки, даже желая избавиться от опостылевшего мужа. Тогда что? Переутомилась из-за бессонной ночи? Измучилась из-за его жестокости? Не смогла справиться с отвращением? Одно хуже другого.

Сантьяго мотнул головой, овладевая собой и договариваясь с болью о короткой отсрочке. Быстро глянул по сторонам. Укладывать любимую на твердые камни, ровно как и на высохшую колючую траву не хотелось, и Сантьяго направился к дому, надеясь, что за четыре месяца запустения тот не обвалился и не зарос пылью напрочь. Он должен был дотянуть до ближайшей софы. И там уже решать, что делать дальше.

Хуго семенил рядом, то забегая вперед и преданно заглядывая Сантьяго в глаза в молчаливом вопросе, то снова отставая и тыкаясь носом в висевшую Кристинину руку, которую Сантьяго не сумел ловко пристроить. Кристина ни на что не реагировала, и мучительное беспокойство за нее нарастало с каждым шагом. Навязчивая мысль о том, что что-то не так с этим обмороком, не давала покоя, и лишь новая проблема заставила от нее отвлечься.

Двери Патио-верде были заперты.

Сантьяго чертыхнулся, кажется уже утомив сегодня своими поминаниями нечистую силу, и ткнулся лбом в деревянную дверь. Что теперь? Даже если Кристина придет сейчас в себя, ей, вне всякого сомнения, необходим отдых и нужна для него постель, а значит, в дом придется проникать в любом случае. Мог ли у Кристины быть ключ от него? Маловероятно. Вряд ли она отправилась на королевский бал с расчетом заглянуть на обратной дороге в собственное поместье. Скорее всего, она приказала Милагрос привезти ей ключ вместе с одеждой, потому и ждала на берегу, не заходя внутрь, а Сантьяго не подумал об этом и умчался с пустыми руками. Глупо, но в последнее время он только глупости и делал. Значит, у него оставалось лишь два выхода: ломать дверь или попытаться найти другую. И второй способ показался Сантьяго более предпочтительным: портить чужую собственность, особенно в свете Кристининого гнева, было не лучшим решением.

Кристину пришлось уложить на крыльцо: проделать путь вокруг поместья с ней на руках Сантьяго теперь было не под силу. Отправив еще пару мысленных проклятий в свой адрес, он приказал Хуго оберегать хозяйку, а сам направипся к черному входу. Здесь ощущение заброшенности царствовало с еще большей властью: ступени поросли травой, а под козырьком растянулась густая паутина. Зато замок у двери оказался настолько хлипким, что Сантьяго сумел открыть ее со второго усилия. Изнутри потянуло затхлостью, и Сантьяго поморщился, понимая, что это далеко не лучшее место для отдыха, но ничего лучшего он предложить Кристине пока не мог. Как только к ней вернутся силы, он увезет ее в Нидо-эн-Рока, даже если для этого ему придется подарить ей собственное поместье. А пока выбирать не приходилось.

Еще пара минут — и вот он уже вносил Кристину в дом, стараясь не свернуть им обоим шеи в полумраке подсобных помеицений. Хуго, прижав уши и опустив хвост, тенью следовал за ними. Сантьяго предпочел бы, чтобы он пошел вперед и показывал дорогу, но, очевидно, незнакомые неприветливые запахи пугали его и не было рядом никого, способного придать ему смелости. А ведь когда Кристина ловила шпионку, он, по рассказам, весьма отчаянно кидался на покойного Карлоса. Кажется, Кристина была и его вдохновением, и теперь, лишившись его и ничего не понимая, Хуго чувствовал себя таким же потерянным и виноватым, как Сантьяго.

Наконец впереди показался свет, и Сантьяго, выйдя к нему, порадовался, что у залитой им гостиной оказался вполне жилой вид. Пыль стояла в косых солнечных лучах, и духота сушила горло, но это мелочи. Во всяком случае, никто не вынес из поместья мебель и не вскрыл стены в поисках спрятанных сокровищ. Остальное вполне поправимо.

Сантьяго осторожно опустип Кристину на ту самую софу, на которую она когда-то с большим сомнением предлагала ему присесть. Сколь многое изменилось с той поры. Здесь Кристина согласилась выйти за него замуж, и теперь Сантьяго должен был сделать все возможное, чтобы здесь же она не поставила в их браке точку. Самая сложная задача в его жизни.

Он настежь распахнул окна, впуская в комнату свежий воздух, а сам опустился на колени возле Кристины и взял ее руки в свои. Она уже необъяснимо долго не приходила в себя, пугая все тем же мертвенно бледным лицом и непозволительно холодными пальцами. Не могла она замерзнуть на улице в столь теплое утро, даже если просидела половину ночи у воды, — во всяком случае, не до дрожи во всем теле. Сантьяго сам не понял, почему вдруг потянулся к ее лицу. Положил ладонь на лоб — и замер от огненного жара.

Господи, неужели лихорадка?

Будто мальчишка, не желая верить, он дотянулся до ее лба губами, но те лишь подтвердили горькое подозрение. Щеки, шея, плечи — все горело огнем, и Сантьяго вскочил в полной растерянности. Ему приходилось перевязывать раны и вправлять суставы: Сорбонна не жалела приключений для своих воспитанников, — но никогда он не сталкивался с лихорадкой; и никогда не оставался с бедой один на один. А в том, что пришла беда, сомнений уже не было.

Где-то в глубине души зашевелипись угрызения совести, намекая на то, что именно из-за него Кристина столько времени провела на берегу и заболела, и они же заставили действовать.

Кристина рассказывала ему, как однажды в Институте благородных девиц, где она училась, залихорадило сразу нескольких девочек. В тот год шли сильные дожди и дороги развезло так, что доктор не сумел добраться к больным. Тогда другие воспитанницы, и Кристина в их числе, сами взялись за лечение. Микстура быстро закончилась, и они обходились лишь обтираниями и обильным питьем.

Двух девочек, к сожалению, спасти не сумели, но остальные пять выздоровели, и именно о них Сантьяго должен был сейчас думать. Мечтать о докторе ему пока не приходилось: пусть до столицы было менее часа езды, оставить Кристину он не мог даже помыслить. Значит, питье и обтирание. И чем скорее, тем лучше.

Колодец у черного входа он видел, и даже с ведром. Посуда должна быть на кухне — какая бы ни нашлась, сейчас все сгодится. Полотенца для обтирания наверняка отыщутся в каком-нибудь сундуке — или, в крайнем случае, Сантьяго пустит на них ту накидку, что прикрывала сейчас половину софы. Только надо перенести Кристину в ее комнату на постель: пусть в доме никого нет, оставлять ее, больную, в гостиной было бы верхом цинизма.

Сантьяго поднялся наверх, чтобы отыскать Кристинину спальню и тоже проветрить ее, пока сам занят другими приготовлениями. Кристине нужен был свежий воздух. Да и Сантьяго не отказался бы его глотнуть.

Всего три двери на втором этаже; Сантьяго по наитию выбрал вторую — и не ошибся. Чуть замешкался на пороге, чувствуя себя незваным гостем, потом все же вошел внутрь.

Это было странное место. Время здесь словно остановилось с десяток лет назад, когда Кристины была еще ребенком, и вся обстановка сохранилась с тех времен. Выцветшие детские рисунки на стенах. Потрепанные мягкие игрушки на комоде. Явно самодельный кукольный домик: должно быть, кто-то из слуг мастерил. В углу лежала собачья подстилка, и у Сантьяго сжалось от жапости сердце. Слишком много было в жизни Кристины потерь, а он, зная об этом, не счел нужным заглушить их собственным теплом и заботой. Если Кристина все же даст ему еще хоть самый крохотный шанс, он исправит все ошибки и никогда больше не позволит появиться на ее глазах слезам. Первейший мужской долг, о котором Сантьяго Веларде Солар почему-то все время забывал.

Отмахнувшись от несвоевременного витка самоедства, он открыл окна, стер особо бросающуюся в глаза пыль, сбросил покрывало с Кристининой кровати, готовя для нее постель и ощущая странное удовлетворении оттого, что он наконец заботится о любимой. Пусть так, совсем не героически — к чему привело его геройство и неуемное желание доказать собственную состоятельность? Он не был героем, когда привез ей собаку и когда угощал ее мороженым. Но, кажется, это были лучшие поступки в его жизни. Во всяком случае, именно они делали Кристину счастливой. И Сантьяго вдруг понял, что дороже ее счастья для него ничего нет.

Вот только сейчас о нем не стоило и мечтать. Сантьяго еще лелеял крошечную надежду на то, что за время его отсутствия Кристина придет в себя, но гробовая тишина в гостиной уничтожила ее еще до того, как он спустился вниз. В душу закралось холодное подозрение, что столь глубокие обмороки не присуици простуде, но он не позволил себе об этом думать. Кристина дышала глубоко и неровно, волосы у нее на висках слиплись от холодного пота, и Сантьяго понял, что дальше тянуть с лечением нельзя.

Он попытался было поднять Кристину, но резкая, нарастающая боль в спине заставила остановиться. Сантьяго проклял ее, понимая, что упрямство в этом деле до добра не доведет: если располосует еще и его, помощи ждать будет совсем неоткуда. Следовало дать себе хоть немного отдохнуть, прежде чем снова напрягать спину.

Ладно, пусть пока так: были и куда более серьезные проблемы, чем жесткость постели. Чуть отдышавшись, Сантьяго скинул сюртук и отправился в прислужье крыло. Слишком громкое, конечно, название для двух комнатушек, одной из которых была кухня, но тем проще оказалось найти бельевой шкаф с ровными белыми стопочками простыней и полотенец.

По счастью, прислуга у Даэронов отличалась аккуратностью и исполнительностью.

Сантьяго вытащил сразу несколько полотенец и, выбрав одно покрепче, перетянул туловище поверх раны. Так, по крайней мере, можно было надеяться, что она не откроется в самый неподходящий момент. Прихватив по дороге из кухни кружку, он вместе с остальными полотенцами отнес ее в гостиную, а сам отправился за водой.

Давно герцогу Веларде не приходилось самому крутить колодезное колесо, но затруднение у него вызвала совсем другая неожиданность. Вода в ведре, как и положено, оказалась ледяной, и вряд ли обтирать ею горящую Кристину было хорошей идеей. Воду надо было греть, но вот угля в Патио-верде не оказапось: очевидно, Даэроны не озаботились его закупкой перед объездом. Сантьяго в десятый раз чертыхнулся, послав теперь проклятие и в безответственных Кристининых родителей, напрочь забывших о том, что у них есть дочь, но то, даже если однажды и падет на их головы, ничем не могло ему помочь. Сантьяго глянул по сторонам, прикидывая, что в этом доме не жалко будет сжечь, потом осознал, что разводить огонь ему тоже нечем. Поиски спичек в этом доме могли и не увенчаться успехом, а Кристине на глазах становилось хуже, и надо было наконец хоть чем-то ей помочь.

Он снова опустился перед ней на колени, смочил в ведре одно из полотенец и осторожно вытер Кристнино лицо. Она сильная, она пережила эпидемию в институте и обязательно справится с недугом. Вот только сердце колотипось совсем не под стать этим успокаивающим мыслям. Пугапо и тяжелое дыхание, и странный цвет Кристининой кожи. Та все сильнее походила на белый мрамор с сероватыми прожилками вен, и Кристина так крепко сжимала кулаки, словно ей было больно. На прикосновения она не реагировала, лишь раз резко повернула голову, и с губ ее сорвался стон.

Внутри у Сантьяго похолодело. Он зачерпнул кружкой воду и, приподняв Кристину, попытался хоть немного ее напоить. Кажется, она сделапа один глоток, а потом откинулась назад и задрожала. Хуго, настороженно следивший за каждым ее движением, тонко заскулил. Сантьяго бросил на него понимающий взгляд, невольно благодарный за эту поддержку. Переживать вместе, пусть даже с собакой, было все же не так тяжело.

— Держись, родная, — пробормотал он и поднес сжатые Кристинины папьцы к губам. — Держись, я все сделаю, чтобы ты поправилась.

Ее рука пахла какими-то горькими травами, и Сантьяго неожиданно пришло в голову, что где-то в Патио-верде могут быть лекарства. Микстуры, настойки — Сантьяго, правда, мало что знал о медицине, но кое-какие Матильдины рассказы остались в голове. Малина, ромашка, липа — их, кажется, всегда было в избытке в ее закромах, и ими же Матильда поднимала отца Сантьяго, когда тот, промокнув под зимним ливнем, серьезно занемог. И уж их-то Сантьяго сумеет опознать.

Оставив на лбу Кристины холодное полотенце, он совершил новый набег на кухню и погреб. Собрал все сухие травы и все пузырьки, какие мог найти, и перенес их в гостиную. Конечно, можно было изучить собственную добычу и на кухне, но Сантьяго не хотел оставлять Кристину в одиночестве ни на одну лишнюю секунду. Ему страшно не нравилось ее состояние, и он не мог понять, почему ей так быстро делалось хуже.

Она по-прежнему дрожала, но теперь уже не мелко, а содрогаясь всем телом, и дыхание ее становилось хриплым и отрывистым, а сжатые папьцы судорожно посинели. Лицо блестело от липкого пота, и Сантьяго еще раз обтер его мокрым полотенцем. Вода, поставленная в чашке на солнце, чуть нагрелась, и Сантьяго рискнул также обмыть Кристине руки и шею до самого выреза лифа. Кристина была все в том же зеленом бальном платье, а вот подарочное королевское колье бесследным образом исчезло. Впрочем, если еще несколько часов назад оно было для Сантьяго все равно что красная тряпка для быка, то теперь не интересовапо его вовсе. Какая глупость, на самом деле, изводиться из- за каких-то украшений, когда так близко оказалась настоящая беда! И сколько бы Сантьяго ни уговаривал себя, что Кристина лишь простудилась на берегу, веры в это оставалось все меньше. Не может простуда так сгрызать, сводя конечности судорогой и вырывая из уст надрывные стоны! Не может перебивать дыхание и изгибать, будто от неизвестной боли! Сантьяго еще ослабил шнуровку на Кристинином платье, надеясь, что от этого будет хоть какая-то польза. Кристина неловко запрокинула голову, и тут он увидел под самым ее подбородком непонятное вздувшееся красное пятно с крохотным кровоподтеком в середине. Странное, словно после укуса ядовитой змеи: Сантьяго как-то видел подобную отметину у неугомонного Алехо. Но того змея цапнула за руку. Откуда сейчас у Кристины?..

Сантьяго мотнул головой, отгоняя шальную мысль, — и вдруг в секунду покрылся холодным потом. Ночью, на балконе, Кристина вздрогнула и схватилась рукой ровно за это место. Потом начала что-то неловко говорить про порвавшееся колье, как будто то могло порваться, а Сантьяго вспылил и не заметил в ее голосе фальши. А ведь она там была. Могла ли Кристина?..

Он вскочил, не веря ужасной догадке. В Сорбонне рассказывали про дикие племена, убивающие своих жертв отравленными стрелами или шипами ядовитых растений. Сантьяго никогда не видел, как выглядят такие раны, но знал, что они были смертельными, а нынешнее состояние Кристины слишком сильно напоминало агонию, чтобы позволять себе тешиться иллюзиями.

Господи, что он наделал?!

Безумными глазами Сантьяго вгляделся в измученное лицо Кристины. Только яд мог причинять ей такие страдания, разрушая изнутри и не давая никаких шансов на выживание. В этом доме даже микстуры от кашля нет, не говоря о каком-нибудь противоядии…

Сантьяго вздрогнул и бросился из дома вон. Хуго вскочил и оглушительно залаял, очевидно считая его предателем, но Сантьяго некогда было объясняться даже с самим собой. Если только он найдет мамино кольцо… И если там осталась хоть щепотка бесценного порошка…

Королевские перстни совмещали в себе с полдюжины функций. Фамильные украшения, печатки, ключи к потайным ходам — и хранилище для противоядия.

Уж слишком неспокойная была у правителей жизнь, чтобы доверять ее исключительно телохранителям. Маме, правда, в Нидо-эн-Рока никакая опасность не угрожала, поэтому она и не пополняла кольцо с завидной частотой. А Сантьяго даже предположить не мог, что спасать потребуется Кристину!

Кому понадобилось ее убивать? Зачем? Да еще таким странным варварским способом, выстрелив в шею отравленным шипом? Надо быть весьма искусным стрелком, чтобы рассчитывать на удачу со столь невеликой целью. Или, наоборот, вышла промашка? Целили в герцога Веларде, а попали ненароком в его жену? И Кристина теперь расплачивалась за его грехи, умирая в страшных мучениях и не зная, за что ей такое наказание?

Сантьяго не справился с накрывшей дрожью вины, и лишь заскрипевшая под ногами галька заставила отложить страшные мысли и попытаться хоть что-то исправить.

Кольцо он нашел быстро — оно лежало на пустынном берегу ровно там, где Кристина его уронила. Заставив пальцы не дрожать, Сантьяго повернул камень в оправе против часовой стрелки, сдвинув его с места, и с облегчением увидел в появившемся углублении знакомый розоватый порошок.

Снова плотно запечатав перстень, Сантьяго бегом возвратипся в дом. Кружка, вода — совсем немного, только чтобы растворить порошок: Сантьяго боялся, что Кристины не откроет рот и не сумеет проглотить противоядие в том виде, в каком оно было. Он не имел ни малейшего представления, что за яд убивал сейчас его Кристину, и мог лишь уповать на надежду, что его средство поможет. Исключительное, почти колдовское противоядие, составленное еще несколько веков назад эленсийским алхимиком; его секрет хранили в королевской семье и передавали из поколения в поколение. Ни разу оно еще не подвело того, кто его принимал.

Но как напоить им бессознательную Кристину?

Сантьяго попытался снова дать ей хоть глоток из кружки, но Кристина так и не разомкнула зубы. Он попробовал напоить ее с ложки, но капли драгоценного напитка лишь стекли по Кристининому подбородку и не попали в рот. Сантьяго снова сорвался с места в поисках мягкой, впитывающей воду ткани, чтобы смачивать ею Кристинины губы и хоть так заставить ее принять противоядие. Полотенце для этого не подходило: слишком большое и плотное, — а вот губка из пудреницы оказалось ровно той вещью, что Сантьяго искал.

Что-то оставалось на Кристининых губах, что-то стекало с уголков рта: Кристина дрожала в горячке, не давая Сантьяго как следует отжать губку. Один раз она закашлялась, сведя на нет все его усилия, и Сантьяго стиснул ее в объятиях, взмолившись о милости. Как можно не понимать, что Кристина не виновата? Как можно мучить ее, отнимая последний шанс? Неужели бог хотел ее смерти? Они и не жила еще ничего, и хорошего вовсе не видела. Так за что же?!..

— Возьми мою жизнь взамен ее! — куда-то вверх выкрикнул Сантьяго и еще сильнее свел руки, прижимая мечущуюся Кристину к себе. — Только дай мне ее вылечить! Ну же, что тебе эта жестокость?!

Он снова взял губку и с упрямой настойчивостью принялся вливать противоядие Кристине в рот. Из объятий он ее не выпускал, кое-как пристроившись на софе и рискуя опрокинуть кружку с драгоценным раствором любым неловким движением. Но казалось, что так Кристине было немного легче: она почти не содрогалась, и губы ее приоткрылись, ловя живительную влагу, и Сантьяго старательно, медленно, не обращая внимания на затекшие плечи и простреливающую спину, поил любимую, выдохнув в первый раз, кажется, лишь когда она судорожно сглотнула.

— Умница моя! — прошептал он, чувствуя, как пот стекает с мокрого лба и собирается на глазах, застипая глаза. Вытереть его было недосуг. — Давай, родная, надо еще попить! Хоть немного! Это поможет! Обещаю!

О том, что ни одно из данных Кристине обещаний он так и не сдержал, Сантьяго предпочитал не вспоминать. Он продолжал поить чуть притихшую Кристину противоядием, уговаривая потерпеть и бормоча какие-то несусветные глупости, самыми невинными из которых были, кажется, «кругосветное путешествие» и «два мальчугана». Он не знал, слышит ли она его и есть ли вообще смысл в его попытках достучаться до нее, но чувствовал, что сойдет с ума в полной тишине и в разгорающейся к самому себе ненависти. Не увидел, не понял, потерял так много времени, лелея собственные обиды, — а расплачивалась за них его Кристина. Он гнал эти мысли, понимая, что для них сейчас не может быть места, но договориться с собой почти не получалось. И только Кристинино тепло у груди позволяло пока мириться с собой и продолжать свое дело.

Когда Кристина сделала второй глоток, Сантьяго прижался губами к ее лбу в каком-то благоговении и бесконечной благодарности. Не он сейчас спасал ее, она спасала его, через боль и жар цепляясь за жизнь и позволяя дышать и Сантьяго. Никогда в жизни ему не было так страшно. И никогда он не чувствовал себя более беспомощным, чем сейчас.

Воды с противоядием оставалось в кружке все меньше, и Сантьяго обдало новой холодной волной. Хватит ли его? Поможет ли оно любимой, которую губила явно не обычная отрава? Пальцы у Кристины чуть расслабились и грудь поднималась уже не так судорожно, но губы по-прежнему были синими, на щеках горел лихорадочный румянец, а цвет кожи пугал своим сходством с древнегреческими статуями. Господи, Сантьяго построит часовню в честь великомученицы Христины и будет исправно в ней молиться, если только та сохранит жизнь его Кристине! Не было у Сантьяго никого дороже ее! И не будет никогда!

Третий — и последний — глоток Кристины как будто тронул ее губы полупрозрачной улыбкой, и Сантьяго обхватил любимую второй рукой, прижимая к себе как можно крепче. Если бы впитать всю ее боль, забрать ее себе — Сантьяго-то что? Он молодой, сильный, пережил бы, не охнув. Куда ужаснее видеть мучения Кристины, не в силах больше ничего для нее сделать. Только ждать и надеяться, что противоядие поможет. Что Кристина приняла его не слишком поздно. Что у нее есть еще силы бороться за жизнь. И есть желание после всех разочарований и обид, что нанесли ей близкие люди. Думающие только о себе и не жалеющие то божественное чудо, что было им подарено.

— Я тебя люблю! — жарко выдохнул Сантьяго и покрыл короткими поцелуями ее пылающее лицо. — Пожалуйста, родная, не уходи! Ты важнее всего на свете! Ты нужна мне больше жизни! Я последний мерзавец, что заставил тебя страдать, но черт со мной! Ты должна жить, родная! Пожалуйста!..

Не сводивший с него взгляда Хуго глубоко вздохнул и лег возле софы на пол. Как же хотелось верить, что он почувствовал в Кристинином состоянии хоть малейшее улучшение! Сантьяго знал, что теперь надо просто ждать. Вот только ждать-то он и не умел.

Дотянувшись до тарелки с полотенцем, он еще раз обтер Кристинино лицо и руки. Закончив, поднес ее пальцы к губам и так замер, не в силах отказать себе в этом маленьком нечестном удовольствии. Ему нужна была эта Кристинина близость, она возвращала мужество и напитывала светом, который едва не погас, когда Сантьяго понял, что произошло. Незаслуженно и неправильно Кристина считала себя слишком маленьким человеком, не умеющим быть кому-то полезной, а сама вдохновляла, очищая душу от сомнений и даря ощущение собственной исключительности. Как ей это удавалось, Сантьяго было неведомо, зато теперь он отлично понимал, почему так привязался к Кристине Рейнардо и почему никак не мог ее отпустить. Любил ли он — бог его знает, но точно не так, как Сантьяго, иначе никогда не простил бы кузена за вероломство и его счастье. Почему же Сантьяго не понимал этого счастья? Не видел, что оно не в службе и не в самоутверждении, а в этой вот удивительной и непостижимой девушке, что стала его женой, и ее любви? Сантьяго душу бы продал за возможность начать все сначала и избежать былых ошибок. Но кому он нужна — его душа, впустившая в себя грязь подозрений и почти погубившая доверившегося ей человека? Вряд ли теперь Сантьяго имел право даже просто прикасаться к Кристине, но пока она не могла его остановить и пока совесть не одержала верх над влюбленностью…

Время тянулось адски медленно, а после бессонной ночи день казался и вовсе бесконечным. Сантьяго жаждал, чтобы тот поскорее закончился, и в то же время боялся нового дня до умопомрачения. Сегодня, сейчас, Кристина была жива и Сантьяго был ей нужен — пусть даже в таком отчаянном положении. Что будет завтра, он не знал. А все свои скудные познания в медицине уже исчерпал.

Оторвавшись от Кристининой руки, он надел ей на безымянный палец венчальный перстень. Потом снял с шеи крестик ее бабушки и застегнул на Кристининой шее. Вряд ли у этих вещей были какие-то защитные свойства, но Сантьяго хотел верить в обратное. И в то, что они помогут любимой одолеть недуг. Кажется, сейчас он готов был поверить во что угодно, лишь бы еще хоть раз заглянуть в лукавые карие глаза и еще сильнее влюбиться в теплую озорную улыбку. Почему он потерял столько времени, тратя его на посторонние разговоры и ни разу не попросив Кристину просто улыбнуться ему? И кому молиться теперь, чтобы иметь возможность хоть что-то исправить? Никогда больше Сантьяго не скажет ей резких слов и не допустит ни одной обидной мысли о ней! Лишь бы она поправилась!

— Кристина!..

Ее губы шевельнулись, а пальцы безотчетно сжали его руку. Сантьяго выдохнул, выдавливая из сердца панику. Он нужен Кристине сильным и уверенным. Он должен убедить ее, что сумеет ей помочь! Он должен ей помочь, черт его подери!

— Я здесь, родная, я не оставлю тебя! — глухо пообещал он. — Все будет хорошо! Только потерпи немного! Совсем немного! Скоро все пройдет! Скоро ты снова будешь здорова! Мы все с тобой! Я, Хуго твой, Милагрос, слышишь? Ты нужна нам, родная! Держись! Держись, пожалуйста!

Когда солнце начало клониться к закату, Сантьяго решился ненадолго отлучиться. Кристина притихла, не дрожа больше всем телом и не постанывая так, что рвала ему душу, но по-прежнему тяжело дышала и горела огнем, и надо было нагреть-таки воду, чтобы обтирать ее, а заодно заварить травы, найденные в погребе. На дрова Сантьяго пустип покосившуюся лавку, а на кухне обнаружил-таки кресало и трут, за что не замедлил поблагодарить всех небесных ангелов.

Давно ему не приходилось разжигать камин, но вольное детство и ночные костры с Алехо позволили справиться с этим делом довольно быстро. Плиты в Патио-верде, разумеется, не было, пришлось кипятить чайник на открытом огне. Пока тот грелся, Сантьяго отнес воды непоеному с самого утра коню и поставил миску перед Хуго. Наверняка и тот и другой хотели есть, но это могло подождать до завтра. В отличие от Кристины.

Снять платье с бессознательной жены оказалось неожиданно непросто, но сегодня, кажется, простые вещи стали Сантьяго недоступны. Черт с ним, это хотя бы позволяло не думать о собственных грехах. Если сейчас закопаться в них, сил на то, чтобы вытягивать Кристину из лап смерти, уже не останется. Он успеет еще расплатиться за всю ту боль, что любимая испытала по его вине. Совесть отыграется за эту отсрочку по полной.

Но не сейчас.

Следом за платьем Сантьяго освободил Кристину от корсета, туфель и чулок, оставив лишь в короткой сорочке и нижнем белье. Поднял на руки и наконец-то перенес ее в спальню. Быть может, ухаживать за Кристиной в гостиной было и удобнее, но мысль о том, что она, полуобнаженная, лежит сразу на входе в собственный дом, не давала покоя. Пусть даже рассчитывать на появление гостей в Патио-верде не приходилось, Сантьяго не мог позволить любимой испытать даже толику стыда, когда она придет в себя. О том, что этого может и не произойти, он запретил себя думать. Кристина поправится. Обязательно. Надо только ей помочь.

Он уложил ее в постель и принялся за работу. Горячая вода, холодная вода, полотенце. Намочить, обтереть. Укрыть простыней, сменить воду. Найти свечи, зажечь, пристроить подсвечник в Кристининой спальне. Затолкать сухие травы в какой-то горшок, залить крутым кипятком. Напоить Кристину — пока что хотя бы обычной водой. Снова таз — и снова обтереть. Процедить сквозь чистое полотенце ромашковый отвар и его тоже дать Кристине. Отличное занятие, чтобы напрочь выбить велардовскую спесь. Надежный способ, чтобы не думать ни о чем постороннем. Сантьяго хотел быть нужным — более нужным, чем сейчас, он вряд ли еще когда-нибудь будет. Не на что жаловаться. Только мысленно молить о милости. И ждать.