Сердце сокола

Глава-бонус: Мария

Решение Рейнардо принял в четверть секунды. Нет, довольно он следовал долгу, стремясь считаться идеальным правителем и кладя собственные желания на алтарь нужд Эленсии. Забавно повторял в этом кузена, однажды едва не отдавшего собственную жизнь во имя самых благих целей. После, правда, Сантьяго выбрал собственное счастье, оставив королю право разбираться со своей страной и принимать решения на ее благо. И Рейнардо принимал исключительно такие.

До сегодняшнего дня.

И до подарка арваннского короля.

Арванна была не слишком большим государством, но ее военная мощь давала надежду на укрепление положения Эленсии в Европе после свадьбы Рейнардо и его младшей дочери. Инфанта Маргарита была недурна собой, но слишком юна для свадьбы, и Рейнардо, не особо торопившийся обзавестись супругой, не настаивал на немедленном венчании. Не настаивал он три с лишним года, пока не получил — ровно сегодня — письмо от будущего родственника с глубочайшими сожалениями и извинениями по поводу неожиданной душевной склонности инфанты Маргариты к кронпринцу Австро-Венгрии, которой любящий и заботливый отец никак не мог противиться.

Вместе с письмом несостоявшийся тесть прислал в Эленсию богатые отступные, а также предложение взять в жены вместо Маргариты ее кузину и, соответственно, племянницу арваннского короля, которую тот берег для аделонского монарха, но готов был пересмотреть свои намерения, дабы «любезный Рейнардо Солар Аррангас не держал на него зла».

Никаких племянниц Рейнардо не желал: пусть на ней женится Андрес, у которого и так сложились с Эленсией весьма сложные отношения. Сантьяго, конечно, объяснил другу, по какой причине его помолвка с Викторией была расторгнута, но то ли он слишком многое скрыл от него, то ли Андрес так любил невесту, что готов был простить ей что угодно, тем не менее в последние годы со стороны Аделонии чувствовалась некая холодность, и Рейнардо не желал превращать ее в открытое противостояние, отбивая у Андреса и вторую нареченную. В какой-то момент он даже подумал, а не преследует ли арваннское величество целью поссорить соседей с одной лишь ему известной целью, но эта мысль могла подождать несколько дней.

В отличие от той, что наконец заняла свое законное первое место.

Рейнардо больше не желал жениться по расчету и был благодарен богу за то, что тот дал ему шанс пойти иным путем. И открыл одну простую истину.

Его сердце давно уже не было свободным. Рейнардо не позволял себе об этом думать, заперев его надежным замком и следуя за одним только разумом, потому что не хотел новых потерь и не был уверен, что сумеет достойно с ними справиться. А голубоглазую девчонку, нашедшую к его сердцу потайной ход, он должен был потерять. Многовековой эленсийский закон гласил, что нынешние и будущие правители могут жениться исключительно на женщинах, в чьих жилах течет королевская кровь; голубоглазая же девчонка была лишь дочерью графа, и они оба понимали, что у их чувств нет будущего. Рейнардо слишком уважал ее и слишком дорожил ей, чтобы сделать своей любовницей, а предложить ей руку и сердце не имел права. По крайней мере, до той поры, пока Эленсия нуждалась в дружбе с соседями и пока эту дружбу можно было оплатить собственной постелью.

Но письмо от арваннского короля неожиданно разрушило все запреты. Пали оковы — и с разума Рейнардо, и с его сердца. Слишком много бед его стране принесли чужаки, среди которых оказалась и его мать; так неужели Рейнардо собирался повторять уже не раз совершенную Соларами ошибку?

Сердце решило иначе. Решило моментально, в те самые четверть секунды. И наверное, Рейнардо мог бы оправдать свое подчинение ему тем, что оно-де, в отличие от разума, никогда еще его не подводило; только он не искал оправданий. Рейнардо принял решение — и впервые в жизни почувствовал себя по-настоящему счастливым и необыкновенно свободным. Наверное, из-за такого же чувства Сантьяго и отказался от борьбы за престол, и теперь Рейнардо перестал удивляться его выбору. Это чувство пьянило, восторгало, поглощало и возрождало иным. Почему Рейнардо до сих пор думал, что у него есть только обязанности и ни капли права на собственные желания? Зачем он внушил себе эти мысли, отвечая за несуществующие грехи? Разве он не король? Разве он не может одним лишь росчерком пера поменять любой закон? Разве мало он их уже поменял, заботясь о своих подданных и благополучии доверенной ему богом страны?

Теперь он хотел позаботиться о самом себе! И в душе вместо угрызений совести заиграло какое-то мальчишеское веселье. Яркое и вольное, избавляющее от всех прошлых тягот, и Рейнардо, взяв перо, с улыбкой написал и ответ арваннскому королю с пожеланиями будущей королеве Австро-Венгрии всяческих благ, и указ, позволяющий королю Эленсии жениться по собственному выбору, если этот выбор не противоречит интересам его подданных. Письмо он отправил в Арванну, а указ — в Нидо-эн-Рока: по договоренности с кузеном Веларде имели право оспорить любое королевское решение, если тому были весомые причины.

В том, что таковых причин у Сантьяго, женившегося на дочери разорившегося виконта, не окажется, Рейнардо не сомневался.

Теперь ему предстояло куда более сложное дело. Теперь он собирался выкрасть голубоглазую девчонку из монастыря, куда ее загнала безнадежная любовь к своему королю. Рейнардо как сейчас помнил этот день — собственный двадцать четвертый день рождения и первый, который ему не нужно было делить с Викторией. Тремя месяцами ранее она умерла родами, повторив печальную судьбу своей тети и оставив родившегося сына сиротой.

Не меньшим сиротой в то время чувствовал себя и Рейнардо, несмотря на то, что давно разочаровался в сестре и не желал иметь общую кровь с подобным человеком. Но та самая общая кровь не позволила остаться равнодушным к такому несчастью.

Все обиды Рейнардо на сестру и более чем справедливый гнев сгорели в понимании того, что Виктории больше нет, а оставшиеся в памяти немногие добрые воспоминания причиняли такую боль, что Рейнардо почти сутки провел в молельне, испрашивая у бога отпущение грехов для не успевшей это сделать сестры и прося у нее прощения за все те горести, что невольно ей причинил. Осуждать себя Рейнардо было не за что: он никогда не желал сестре зла и сделал в свое время все, чтобы воздать ей за несправедливость рождения, но в душе у него царил разлад, щедро подогреваемый болью еще одной потери и несправедливостью столь короткой жизни сестры, и Рейнардо с каждым днем чувствовал себя все более одиноким, не имея возможности разделить свою печаль даже с Сантьяго, у которого незадолго до этого родился второй сын и который теперь откровенно предпочитал долг главы семейства любому другому долгу.

От этого одиночества его и спасла голубоглазая девчонка, невесть как оказавшаяся во дворце в столь сложное для Рейнардо время.

Забавно.

Он не смог бы вспомнить ни слова из того, о чем они говорили. А вот ее взгляд, ее улыбку, легкий румянец, наклон головы, завитки темных волос на висках видел перед мысленным взором изо дня в день и с неясным ужасом ждал того момента, когда они сотрутся от времени или когда их вытеснит чужое лицо.

Голубоглазая девчонка стала родной.

Объяснить это было невозможно. Глупое слово «влюбленность» не подходило ни с одной стороны. Рейнардо помнил себя, влюбленного в Кристину. Тогда ему хотелось щеголять собственной статью, доказывать собственное превосходство над другими, удовлетворять собственные прихоти и убеждаться в собственной неотразимости. Кристина своей независимостью и приязнью позволяла ему самоутверждаться, и, когда она предпочла ему Сантьяго, Рейнардо страдал не столько из-за разбитого сердца, сколько из-за уязвленного самолюбия.

О голубоглазой девчонке хотелось заботиться даже ценой собственных неудобств, как однажды позаботился в детстве, и, когда это удавалось, Рейнардо начинал чувствовать себя счастливым. Ей хотелось угождать, даже если это шло вразрез с его представлениями о чем-либо, но, уступив, Рейнардо снова испытывал не раздражение, а теплое удовлетворение. Ее хотелось оберегать, как самую большую драгоценность, и Рейнардо, несмотря на ее происхождение, считал ее не только равной себе, но в чем-то даже и превосходящей своего короля.

Уж в верности-то точно.

Пикник Рейнардо придумал в надежде вырваться из дворца, где каждый угол невольно напоминал о сестре, и увидеться с братом, который любезно предоставил собственные владения для королевского отдыха. Сам, однако, почтить пикник своим присутствием отказался: герцогиня Веларде к тому моменту еще не до конца оправилась от родов, а развлекаться без нее Сантьяго резонно считал предательством. Рейнардо посмеялся над собой, когда понял, что его хитрость не удалась, но на пикник столь же благостного настроения не хватило. Он равнодушно слушал восторги замечательной идеей и благодарности за приглашение, равнодушно смотрел приготовленный для услаждения королевских очей спектакль, равнодушно вкушал разнообразные яства, и лишь появление голубоглазой девчонки наконец позволило разогнать скуку.

— Вы как будто ищете возможность сбежать, ваше величество? — без обиняков спросила она, по одному его взгляду определив его настроение и не побоявшись сказать правду. Рейнардо улыбнулся.

— Вы очень проницательны, сеньорита, — мягко ответил он и жестом предложил ей прогуляться. — А между тем я сам затеял эту забаву и должен радоваться тому, как приятно она проходит.

Она удивленно подняла брови.

— Кому должны, ваше величество?

Рейнардо окинул было взглядом вполне себе довольных придворных, но ответил неожиданно честно.

— Себе, сеньорита. Счастливый король — процветающая страна, разве вы не знаете об этом?

Она повела плечами и внимательно на него посмотрела.

— Делает ли этот пикник вас счастливым, ваше величество? — спросила она. — Или же ваше счастье заключается в чем-то совсем другом?

Рейнардо выдержал ее взгляд, чувствуя, как в груди становится непривычно тепло и безмятежно.

— Вы станете смеяться, если я скажу вам о своих истинных желаниях, а мне не хотелось бы, чтобы вы надо мной смеялись, — признался он. Она коротко и как-то очень нежно вздохнула.

— Я буду чувствовать себя польщенной вашим доверием, ваше величество, и обещаю, что вы никогда о нем не пожалеете.

Рейнардо снова улыбнулся. Вряд ли голубоглазая девчонка рассчитывала выведать у него какую-то тайну или получить для себя привилегии, а потому он снова не стал кривить душой. Как, на самом деле, приятно не кривить душой, будучи самим собой. Лишь с двумя людьми до сих пор Рейнардо позволял себе такие вольности, чтобы свободно вздохнуть и набраться сил перед новыми решениями. Теперь казалось, что их стало трое.

— Знаете, что находится за этим холмом, сеньорита? — поинтересовался он. Она кивнула.

— Поместье вашего брата. К нему вы и хотите отправиться?

Рейнардо усмехнулся: за последние годы он совсем отвык от подобной прямоты. Это Сантьяго рубил правду, не задумываясь о последствиях, но тогда Рейнардо и представить себе не мог, что однажды станет по ней скучать. А в окружающей его лести искренность голубоглазой девчонки оказалась сродни глотку свежего воздуха, и Рейнардо не захотел обрывать этот разговор.

— Вы снова меня раскусили, сеньорита, — согласился он. — Я давно не видел герцога и герцогиню Веларде и искренне жалею, что сегодня они не смогли к нам присоединиться.

Она лукаво склонила голову на бок.

— Отчего же вы столь жестоки с собственными желаниями, ваше величество? Отчего вы готовы исполнять любые чужие, но только не свои? Чем они перед вами так провинились?

Рейнардо рассмеялся, чувствуя, как за этим смехом растворилась и глупая надуманная причина, из-за которой он не позволял себе переступить порог Нидо-эн-Рока. Та самая мальчишеская гордыня, что когда-то наделала столько бед и зачем-то возродилась в их отношениях с Сантьяго снова, утонула в голубизне девичьих глаз, напомнивших о главном: о преданности кузена и его искренней приязни к Рейнардо. Так к чему же он снова сомневался и мучился одиночеством? Ведь всего-то и стоило — что обогнуть этот холм и постучать в двери гостеприимного Гнезда на скале.

— Вы, несомненно, правы в своем упреке, сеньорита, — коротко поклонился Рейнардо и протянул руку вперед. — Составите мне компанию в небольшой прогулке? Буду признателен вам за поддержку.

Конечно, Марии Паолини было вовсе не место в родовом поместье герцога Веларде спустя лишь два месяца после рождения его наследника, но ни Сантьяго, ни Кристина ни словом, ни взглядом не укорили незваных гостей за их неожиданное вторжение, а напротив, были искренне рады появлению Рейнардо и его спутницы, заставив его пожалеть лишь о том, что он слишком много времени потерял на никому не нужном пикнике, а не приехал к кузену сразу.

У них с Сантьяго неожиданно нашлось столько занимательных тем для разговора, что Рейнардо совершенно забыл о предыдущем развлечении и покинутых им придворных, но даже в моменты самых интересных слов помнил о голубоглазой девчонке, и невольно искал ее глазами, и оценивал, уютно ли ей в компании Кристины, и даже пытался подслушать, о чем говорят они, потому что у Кристины был очень таинственный вид, и она бросала таинственный взгляды то на собеседницу, то на Рейнардо, а сама сеньорита Паолини то и дело покрывалась краской, и Рейнардо отдал бы половину своего королевства, чтобы узнать, что за беседы они ведут.

Смотреть на голубоглазую девчонку было еще теплее обычного, и Рейнардо совершенно глупо замирал от каждой ее улыбки, и раз за разом жалел, что они так далеко и он не может взять ее за руку, и, уже попрощавшись с хозяевами, осознал, что готов немедля вернуться и разругаться с кузеном и его женой лишь из-за того, что на лице Марии Паолини появилась грусть. Считать причиной этой грусти герцогов Веларде было верхом безумия, но Рейнардо все же напряженно спросил, не они ли обидели сеньориту своим пренебрежением.

— О нет, что вы, ваше величество! — поспешно заверила его смущенная Мария. — Напротив, это я не вправе была ожидать такого приема, какой оказали мне сеньоры Веларде. Я даже немного завидую вам, ваше величество, имеющему столь чутких и верных друзей. Впрочем, иных вы и не заслуживаете!

Чувствуя себя последним болваном, Рейнардо поинтересовался, не он ли в таком случае огорчил ее, лишив оставшихся на пикнике друзей. Но Мария снова покачала головой.

— У меня нет друзей, ваше величество, — сказала она. — Раньше были; то есть я думала, что были. Но когда Марсело был осужден и наша семья попала в опалу, никто не захотел протянуть нам руку помощи. Кроме сеньоры Веларде и вас. Но было бы слишком самонадеянно считать короля Эленсии и жену его кузена своими друзьями.

Рейнардо наконец взял ее руку и тепло ее поцеловал.

— Я буду рад ответить вам самой теплой дружбой, сеньорита, хотя бы в память о том, какую услугу вы мне сегодня оказали, — улыбнулся он, и Мария присела в согласном реверансе, но после этого помрачнела еще сильнее, и Рейнардо, как ни старался, так и не сумел выяснить истинную причину ее печали.

Лишь спустя три недели, на том самом дне собственного рождения, он ее узнал.

На праздник прибыла инфанта Маргарита. Совсем юная — ей не было еще и шестнадцати лет, — но уже столь очаровательная, что почти все мужские взгляды были прикованы лишь к ней.

И только Рейнардо, словно по какому-то наитию, снова искал в разноцветной толпе придворных голубые глаза Марии Паолини. Без нее даже на собственных именинах он чувствовал себя одиноким и непозволительно несчастным. Она не могла не прийти: он лично вручил ей приглашение и добился согласия присутствовать на празднике.

Но никак не ожидал увидеть в ее ясных глазах слезы.

Кажется, он нарушил все правила приличия, прервав беседу с арваннским королем, чтобы решительным шагом направиться к сеньорите Паолини, и лишь капитан Руис спас его от грандиозного скандала, уверив позже высокого гостя в том, что его величество Рейнардо V вынужден был так поступить исключительно из соображений общей безопасности. Он довольно подробно расписал Маргарите и ее отцу причины такого поступка, но Рейнардо его уже не слышал. Он думал лишь о том, что Мария пришла на его праздник в желании попрощаться, и совершенно не знал, что теперь делать.

В душе слишком стремительно опустело, и Рейнардо, кажется, впервые в жизни ополчился на судьбу, которая без всякой на то причины раз за разом лишала его близких людей. Когда Мария Паолини стала близкой, он не знал, но отпустить ее так просто не сумел. Пусть один танец, но коль скоро этот танец был мазуркой, он словно спасал почти исчезнувшее вдохновение; и яркие, восхищенные взгляды голубоглазой девчонки пронзали грудь, и прикосновения ее пальцев к его пальцам распаляли нутро, и резкого вдоха не хватало до времени выдоха, и Рейнардо снова не помнил, что он говорил и говорил бы хоть что-нибудь вообще, и единственным, чего он желал, было исчезновение всех, кто их с Марией окружал: гостей, музыкантов, придворных… Ему надо было остаться с ней наедине. Ему надо было заглянуть ей в лицо в полной тишине. Ему надо было задать ей очень странный, но очень важный вопрос — и убедиться, что способен превратить застывшие в уголках ее глаз слезинки в слезы радости. Он был почти уверен, что она чувствует то же самое, что и он, и от одной этой мысли ощущал себя свободным и счастливым, и жаждал увидеть улыбку на ее устах — скромную, чистую и предназначенную лишь ему одному, — а потом притянуть ее к себе, коснуться пальцами горящей щеки, поймать губами нежные губы — узнать, черт возьми, каков на вкус поцелуй влюбленной в него девчонки…

А Мария была в него влюблена, и влюблена по-настоящему, и лишь его сговоренная свадьба с другой заставляла ее уехать. Нет, Рейнардо не надо было этого объяснять, он чувствовал то же самое, вот только не мог сбежать, подобно сеньорите Паолини, от разлучницы и собственного долга. Ему суждено было отвечать за свою страну. И он не имел права подвести ее даже в угоду собственному сердцу.

— Один танец, ваше величество! — проговорила запыхавшимся голосом Мария и присела в глубоком реверансе. — Благодарю вас за этот прощальный подарок! Я буду вспоминать о нем всю свою жизнь!

Здесь Рейнардо должен был отступить, приняв ее признательность и позволив им обоим сохранить в душе эти пару месяцев знакомства как теплое и приятное приключение, но голос у голубоглазой девчонки дрогнул, и Рейнардо категорично мотнул головой.

— У меня для вас другой подарок, сеньорита! — заявил он и протянул руку, приглашая ее покинуть танцевальный зал. — Не откажите, надолго я вас не задержу.

Мария чуть судорожно вздохнула, но противиться своему королю не посмела. И сейчас Рейнардо, пожалуй, вполне мог опознать в этом своем поступке начало того конца, что в итоге оставило его без арваннской невесты, а тогда мог думать лишь о своем открытии и о том, что он не хочет отпускать голубоглазую девчонку. Вопреки всем доводам рассудка и всем правилам приличия — он не желал, чтобы она исчезала из его жизни. И глупо искал повод, чтобы отговорить ее от своего решения.

Куда она поедет? С какой целью? Вернется в поместье, чтобы по воле родителей в самом скором времени выйти замуж за какого-нибудь графа или виконта? Рейнардо поморщился, понимая, что это обычная женская участь и для Марии Паолини нет иного пути, если она не хочет оказаться старой девой и жить у брата в услужении.

Но хорошего ли мужа подберут граф и графиня Паолини для своей дочери? Достойного ли? Будет ли он уважать и ценить ее, как она того заслуживает? Наверное, Рейнардо должен был бы в качестве жеста благодарности удостовериться в том, что старшие Паолини подошли к этому делу со всей ответственностью, но одна лишь мысль о том, что он собственной рукой отдаст голубоглазую девчонку другому мужчине, скручивала внутренности в тугой узел, и Рейнардо с трудом после восстанавливал дыхание.

Но куда хуже оказалась мысль о том, что Мария, возможно, уезжает к возлюбленному жениху, отдав королю лишь одной ей ведомый долг. Почему Рейнардо решил, что она испытывает к нему нежные чувства? Разве она такой повод? Поддерживала в трудную минуту, ободряла, когда он готов был пасть духом, была рядом, когда он изнемогал от одиночества, но ни фразой, ни взглядом не выдавала своей нежности. Не потому ли, что эта нежность принадлежала другому? А сегодня Мария могла всего лишь радоваться освобождению от затянувшегося плена в королевском дворце, и Рейнардо вдруг подумал, а не ищет ли сеньорита Паолини момента, чтобы попросить за милого друга?

Впрочем, только эта мысль, пожалуй, могла сейчас спасти и его репутацию, и его сердце, и Рейнардо не стал ее отгонять. Был ли у Марии жених или его не было, им предстояло расстаться, потому что над королем довлел долг, а его собственная нежность и благодарность к голубоглазой девчонке не позволяли оскорбить ее постелью, даже если Мария вдруг была бы не против в ней оказаться. Рейнардо предпочитал сохранить доброго друга, нежели обзавестись очередной любовницей. Последних у него всегда имелось в избытке, а вот первые давно уже стали на вес золота, и Рейнардо не имел сил их терять.

Однако вел он Марию Паолини в собственные покои, на ходу придумывая, какое мог бы подарить ей украшение, чтобы оставить о себе добрую память и при этом не скомпрометировать доверчивую сеньориту. Но все эти вопросы канули в Лету, едва только Мария увидела на его письменном столе расшитый бисером кошелек и, прижав руки к груди, с придыханием прошептала:

— Вы сохранили его?

Больше Рейнардо не понадобились никакие объяснения. Осознание того, что голубоглазая девчонка любила его — и любила уже много лет, — совершенно лишило воли и вдолбленного благородства. Он забыл и о подарке, и о своем долге.

Несколько быстрых шагов к Марии — глаза в глаза, не в силах разорвать это колдовское единение — и Рейнардо завладел ее губами, подчиняясь древнему колдовству.

Мария не оттолкнула; напротив, вцепилась в воротник его парадного мундира, придвинулась еще ближе, приоткрыла нежные сладкие губы…

Это было настоящим сумасшествием. Рейнардо вполне обоснованно считал себя опытным любовником и вряд ли сумел бы безошибочно вспомнить имена всех тех девиц, которыми затыкал дыру в сердце, проделанную предательством Виктории и последующим своим одиночеством, а теперь узнал, что для подобного блаженства нужна лишь одна девчонка. Вот эта самая, голубоглазая, которая отдавалась ему так горячо и беззаветно, как ни одна другая не отдавалась. Ее поцелуи почему-то напоминали вкус того самого необыкновенного торта, что стал поводом для их знакомства, но ими, в отличие от детского лакомства, он никак не мог насытиться, желая их все сильнее, позволяя их себе все больше, присваивая их себе все настойчивее…

…и лишь какое-то последнее соларовское самообладание в ответ на короткий сдавленный всхлип позволило не наделать ошибок и не погубить доверчивую и влюбленную голубоглазую девчонку.

Что в итоге он ей подарил, Рейнардо так и не помнил. Потому что смотрел в наполненные слезами глаза и понимал, что едва удерживает собственные слезы. В те секунды он лишался чего-то слишком важного, чтобы даже внешне сохранять невозмутимость, да Мария и не заслуживала его равнодушия. Ах как он хотел бы обменяться местами с тем, кому достанется это сокровище! Лучше быть захудалым бароном, но иметь при этом возможность выбирать собственную судьбу и бороться за собственное счастье. А Рейнардо не мог больше подводить свою страну.

— Если я что-то могу для тебя сделать… — произнес он самую глупую из всех возможных фраз, и Мария мягко покачала головой.

— Вы уже сделали меня счастливой, ваше величество! — чуть сипловато проговорила она. — С этим счастьем я и отправлюсь к Богу — теперь только он способен подарить моей душе покой и умиротворение.

Рейнардо порывисто сжал ее руку, на секунду решив, что сеньорита Паолини надумала лишить себя жизни из-за безответной любви, но она его образумила.

— Сестры в монастыре уже ждут меня, — улыбнулась Мария и быстро и горячо поцеловала его руку. — Спасибо, что подарили мне сегодняшний день, ваше величество! Мне достанет его, чтобы выдержать все испытания и не свернуть с выбранного пути.

— Но ты еще так молода! — запротестовал было Рейнардо, презирая себя за то, что испытывал нечестное удовлетворение из-за ее решения. — У тебя вся жизнь впереди! Ты забудешь меня и встретишь достойного мужчину…

Но Мария снова торжественно покачала головой.

— Нет иного мужчины, кроме вас, ваше величество: ни любимей, ни достойнее! — легко призналась она. — Лишь богу после вас я смогу доверить свою жизнь и свою душу — так позвольте же мне пойти этой дорогой и не сердитесь за мой выбор. Я буду молиться за вас и за ваше счастье, ваше величество! Поверьте, оно всегда будет для меня дороже всего на свете!

Тогда он ее отпустил — не имел права не отпустить, — но сегодня загонял коня, чтобы как можно скорее добраться до монастыря Санта Мария де Сьеса, притаившегося в самом глухом уголке его королевства. Два с лишним года он не видел Марию Паолини. И мог лишь надеяться на то, что он не опоздал и она еще не сменила имя на более угодное Господу.

И не забыла в этой святой обители своего короля.

— За два года не становятся монахинями, — покачал головой сопровождавший его капитан Руис, когда они остановились на склоне горы, внизу которой расположился монастырь Санта Мария де Сьеса, уютно устроившийся в небольшой долине под защитой окружающих ее гор. — Постуланткой; самое большее — новицией, и то лишь за особое усердие, — со знанием дела добавил капитан и еще ободрил: — Настоятельница тут — настоящая фанатичка: пока не уверится, что девица достойна стать Христовой невестой, к постригу ни за что не допустит. Сердца читает — что раскрытую книгу, и если увидит в нем кого иного, кроме бога, и на год, и на два без всякого зазрения совести постриг отложит, а то и вовсе из монастыря подальше отправит как недостойную.

Рейнардо посмотрел на него с живым интересом — хотя, кажется, лишь для того, чтобы скрыть собственное нетерпение.

— Навещали кого в этом монастыре, капитан?

Тот рассмеялся, явно услышав в его голосе намек на предыдущие любовные похождения.

— Бог с вами, ваше величество: я примерный христианин и невест у Господа не отбиваю, — ответил он. — Тетушка в этих стенах лет тридцать уже как служит; она, когда в гости приходила, про настоятельницу и рассказывала. А еще про то, что путь в их монастырь для мужчины заказан, будь тот даже хоть королем Эленсии. Как вы собираетесь внутрь проникать? Может, к сеньоре Веларде за помощью обратиться: Нидо-эн-Рока всего в получасе езды?

Рейнардо категорично мотнул головой. Кристине он доверял и не сомневался, что она не откажет в помощи, но это дело он должен был выполнить сам. Он отпустил Марию, ему ее и возвращать. Даже если придется брать эти ворота штурмом и спорить за любимую с самим Создателем.

— Раздобудьте мне женское платье, капитан! — решительно проговорил он. — Да победнее: проверим, насколько в этой обители уважают страждущих.

Капитан ухмыльнулся, но возражать — за что Рейнардо особенного его особенно и ценил — не стал. Лишь взял с короля слово не двигаться до его возвращения с места и обещал скоро обернуться. Рейнардо принял его условие и, устроившись на плаще под раскидистой липой, приготовился к испытанию собственного терпения.

Ждать он не любил, хотя и умел, но нынешняя томительность неожиданно отступила перед волнительными мечтами, которым он наконец дал волю. Нет, два минувших года нисколько не охладили его чувств к голубоглазой девчонке, и Рейнардо, кажется слишком сильно устав от плохих вестей, сейчас видел в письме- отказе арваннского короля начало хороших времен и в необъяснимом подъеме духа посматривал на серые, толстые и как будто глухие стены сьесского монастыря, чувствуя, как где-то совсем недалеко бьется сердце его голубоглазой девчонки, не отпустившее его, как бы они с Марией когда-то не стремились к этому.

Нет, она не могла его разлюбить, зная, что и он неравнодушен к ней, и лишь эта уверенность, как Рейнардо теперь понимал, и поддерживала его последние два непростых года. Он многое сделал для своей страны, работая, как одержимый, в стараниях хоть в делах отвлечься от вечных своих потерь и несправедливости той роли, что была предначертана ему судьбой, и имел полное право гордиться собой на королевском поприще.

Рейнардо принялся сразу за все запущенные отрасли экономики, старательно изучив опыт соседних стран и сделав правильные выводы. Он увеличил долю виноградников и цитрусовых в сельском хозяйстве, позволив обнищавшим крестьянам заметно поправить свое положение. Утвердил схему железных дорог в стране. Укрепил армию и почти развалившийся флот. Плотно взялся за промышленность и наладил активную торговлю с соседями.

Конечно, немалую заслугу в осуществлении всех его замыслов сыграли возвращенные на родину сокровища Кингина Керриллара, но Рейнардо мог не кривя душой сказать, что потратил он их с умом, и уже сейчас видел результаты.

Оказалось, что пять с небольшим лет — это достаточный срок, чтобы заставить европейских монархов считаться с Эленсией. Почему же Рейнардо так долго отказывал себе в личном счастье? Ведь к нему стоило лишь протянуть руку…

Капитан Руис вернулся на удивление скоро, однако вместо женского платья привез смешную круглолицую девчонку лет восьми. Та крепко сжимала в руках корзинку и без всякого стеснения таращилась на поднимающегося с земли Рейнардо.

— Знакомьтесь, ваше величество, это Фабита, — сообщил капитан и помог девчушке спуститься с его лошади. — Она при монастыре воспитывается, а в деревню за яйцами ходила. В монастыре-то мор какой-то среди птиц пошел, вот и пришлось малой к соседям бежать за помощью. Ну а я договорился, что она отнесет сеньорите Паолини вашу записку.

— Как договорились? — глупо спросил Рейнардо, не веря, что удача наконец действительно на его стороне и все может оказаться так просто.

Капитан усмехнулся.

— Пуговицы все с мундира отдал — уж больно они ей приглянулись, — ответил он, и Рейнардо с изумлением отметил, что куртка на капитане действительно была распахнута за неимением упомянутых пуговиц в петлицах. Фабита между тем раскрыла кулачок и с восхищением пересчитывала добытое сокровище. На короля она больше не глядела.

— Но зачем?.. — выдохнул Рейнардо. Капитан пожал плечами.

— Женская душа непредсказуема! — философски заметил он и тоже разжал руку с верхней — рубиновой — пуговицей. — Но у меня остался залог, если Фабита надумает расторгнуть нашу уговоренность.

— Вот еще! — фыркнула девчушка и алчно посмотрела на рубиновую пуговицу. — Давайте уже вашу записку, да поскорее, а то меня настоятельница станет ругать за задержку. Она у нас ух какая строгая! А если узнает, что я с чужими говорила, вообще голову снимет, и плакала тогда ваша невеста горькими слезами.

Рейнардо не стал выяснять, по какому праву капитан раскрыл едва знакомой девчонке его сердечные тайны; вместо этого вырвал из записной книжки чистый лист и написал на нем лишь одну строчку. Следом снял с пальца обручальный соларовский перстень и под удивленным взглядом капитана протянул то и другое Фабите.

— Передай Марии Паолини, — мягко попросил он. — И скажи, что я жду ее здесь и буду ждать столько, сколько потребуется.

Фабита пообещала все сделать в точности и сунула кольцо вместе с запиской в карман передника.

Капитан Руис закатил глаза.

— Это королевский перстень, малая! — напомнил он. — Коли куда не по адресу денешь, его величество из-под земли тебя достанет и по всем твоим пуговицам пройдется.

Фабита горделиво передернула плечиками.

— Больно надо! — заявила она и, подобрав юбку, умчалась в монастырь. Рейнардо проводил ее взглядом, потом обернулся к капитану.

— Пуговицы? — снова переспросил он, и капитан совсем по-мальчишески усмехнулся.

— Девчонка-сорока, — непонятно объяснил он. — Нравится ей все блестящее, а в монастыре-то какие побрякушки? Боюсь только, как 6ы она кольцо ваше не заныкала, а то не найдешь потом никогда.

Рейнардо поморщился, не желая кликать неприятности.

— Тогда вернемся к первоначальному плану с женским платьем! — отрезал он. Потом оперся плечом на ствол липы и снова посмотрел на неприступные стены монастыря. — Она про Марию что-нибудь рассказывала? — уже с меньшей уверенностью спросил он. Капитан, занявшийся своей лошадью, кивнул.

— Рассказывала, — подтвердил он. — Постулансткой два года в монастыре живет. В новиции настоятельница ее не принимает. Несколько раз уже предлагала оставить идею стать монахиней и вернуться в мир, чтобы хотя бы в нем научиться смирению, но сеньорита тверда в своем намерении и уверена, что сумеет доказать и настоятельнице, и Богу свою преданность. Если Фабита правильно поняла, сеньорита Паолини отписала монастырю все свое приданое, оттого настоятельница ее и терпит. Другую бы давно за порог выставила, а сеньориту…

— Да что ж она такое делает-то, чтобы ее из монастыря выгонять? — недоуменно воскликнул Рейнардо, и капитан снова повел плечами.

— Мается, — с совершенно Фабитовой интонаций произнес он, и больше объяснений Рейнардо не понадобилось. Что такое «маяться», он знал не понаслышке. Кажется, последние пятнадцать лет, со дня смерти отца, он только и делал, что маялся. Мучился, сомневался, переживал, сожалел, бесился, не находил себе места.

Но сегодня вся эта маета исчезла. Сегодня, приняв непопулярное решение, Рейнардо окончательно уверился в себе и своем праве распоряжаться не только жизнями эленсийцев, но и собственной. И будущее вдруг представилось совсем иным, чем раньше. Спокойным, теплым, полным, с надежным тылом, с бесспорным пониманием, с любовью и преданностью, — и Рейнардо сроднился с этим ощущением всей своей сущностью и не собирался его больше отпускать.

Именно так все и будет! Только так и никак иначе! И Мария сейчас смотрит в его записку, снова и снова перечитывая одну лишь строчку: «Выходи за меня замуж!», — и не верит, и стискивает кольцо с соларовским гербом, и роняет слезы на скромное серое платье, и мотает головой, пытаясь вернуть себя на землю, и закрывает мокрое лицо руками, и срывает дыхание в освобожденных рыданиях, и не может подняться на ослабевшие ноги, и не знает, что думать и на что решиться.

Но она обязательно выберет его, Рейнардо. Перечитает еще пару десятков раз его предложение, осмотрит со всех сторон обручальный перстень, наденет его себе на палец, прижмется к нему губами, а потом утрет слезы и бросится от монастыря прочь. Навстречу Рейнардо и их общему вымоленному счастью.

И не успеет солнце опуститься за горизонт, как в воротах покажется ее хрупкая фигурка. И обожаемые голубые глаза замечутся в поисках своего короля в страхе, что все это лишь чья-то злая шутка. А Рейнардо не станет ждать ее открытий, он сам устремится ей навстречу, протянет руки, поймает, прижмет к груди со всей переполняющей его нежностью и найдет губами ее губы, по которым столько тосковал. И они забудут и про монастырь, и про арваннскую принцессу, и про глупый жестокий эленсийский закон, потому что наконец окажутся вместе, и лишь одни слова Мария найдет в ответ на его предложение…

— Я согласна…

Он вздрогнул и обернулся. За спиной, у ствола, стояла голубоглазая девчонка в монастырском одеянии и улыбалась ему сквозь слезы светлой счастливой улыбкой…

КОНЕЦ