Сердце сокола

Глава шестьдесят первая: Пробуждение

— Рад, что вам лучше, сеньора!

Только эти слова нашел ее муж в своем сердце, когда Кристина открыла глаза. Открыла, словно после жестокой нескончаемой стужи, в которой она замерзла почти насмерть, и остановилась блуждающим взглядом на Сантьяго.

Сердце заколотилось с такой силой, что Кристина моментально согрелась, хотя казалось, что это уже невозможно. Но жар заструился по жилам, прогоняя страх, боль, отчаяние и заполняя душу той самой первозданной радостью, какую Кристина впервые ощутила, когда его губы коснулись ее губ. Ей не надо было никаких слов, и Кристина не хотела их, впитывая лишь близость любимого, и скоро поняла, как была права. Слова все разрушили. Разорвали таинство взглядов. Вернули воспоминания. Спугнули нечаянное счастье. Кристина еще смотрела на мужа в глупом мучительном ожидании, а он лишь поклонился и вышел из комнаты.

И Кристина…

Нет, хватит, она не хотела себе об этом думать, ровно как и о том, что произошло до ее болезни. Слишком больно, чтобы хотелось бороться, а Кристина должна была жить. У нее Хуго и Милагрос, которым она обещала свою защиту и за которых несла ответственность. Хуго, огласив весь дом радостной вестью, крутился теперь у ее кровати юлой, изнемогая от жажды ласки, а Милагрос наверняка не смыкала глаз возле Кристининой кровати и молилась за нее, стирая колени до крови, и ради них Кристина сумеет справиться с любыми неприятностями. Сумеет оставить их в прошлом. Сумеет отпустить Сантьяго Веларде, столь глубоко проникшего ей в душу, что та стонала всякий раз, когда Кристина пыталась сделать вид, что этот мужчина ничего для нее больше не значит. А он должен был ничего не значить. Он оскорбил ее своими словами, он унизил ее своим недоверием, он осквернил ее своим согласием поделиться женой с другим мужчиной, он растоптал ее сердце своей любовью к Виктории, и Кристина ненавидела себя за то, что доверилась ему и полюбила его, и умирала от жестокости реальности, и запрещала себе что-либо чувствовать из-за недостойного ее мужчины. Но разве под силу ей были подобные подвиги? Сантьяго Веларде за эти четыре мучительные и слишком сладкие месяца стал частью ее, и, убивая чувства к нему, Кристина убивала и саму себя, испытывая от этого физическую боль, и задыхаясь, и почти не чувствуя от охватившего холода пальцев…

Отогревала только его близость. Была она? Не было? Кристина, как во сне, помнила, что пыталась вернуть Саитьяго обручальное кольцо, а он не хотел его брать, кажется, прося прощение за свою жестокость, но Кристина не желала тогда никаких извинений и тем более никаких клятв. Она перестала верить Сантьяго, и это несчастье жгло ее не меньше той желчи, которой были наполнены его слова на балконе в присутствии его величества.

Нет, Кристина больше не собиралась иметь с ним ничего общего.

Она с десяток раз пообещала всем святым освободиться от него и от той власти, что он имел над ней, — и не справилась с первым же ласковым словом. «Ты нужна мне, черт тебя побери! Нужна так, что я теряю голову, когда вижу, что сам тебе безразличен!» Было? Не было? В голове все перепуталось. Или она сама придумала эти фразы в том полубреду, который овладел ей еще на берегу? Разве мог Сантьяго Веларде признаться в том, что нуждается в Кристине? А потом еще и открыть свой страх перед ее безразличием? Такое-то точно могло только присниться. Но ведь и во сне, среди всех тех кошмаров, что мучили ее то склизкой серостью, то вакханальной яркостью, пробивалась огненными цветами совершенно невозможная любовь.

«Держись, родная!» «Ты важнее всего на свете!» «Я не оставлю тебя!» «Ты единственная, и всегда ей будешь!»

Она прорастала сквозь тьму и холод, разгоняя их своими живительными искрами, и Кристина тянулась к этим цветам заплутавшей и безумно уставшей бабочкой, не зная, не сожжет ли измученные крылья. Но цветы встречали ее, как любимую хозяйку, укрывая от всех горестей, отогревая теплом, возвращая силы для нового полета. И Кристина, вопреки всей боли, снова открывала для них сердце. А теперь понимала, что без них не выжила бы. Некому оказалось бы поддерживать затухающий огонь в ее душе, и Кристина угасла бы вместе с ним.

Было? Не было? Кристина не хотела знать ответ. Даже если всего лишь приснилось, это помогло ей выкарабкаться, а значит, не было ничего дурного в том, что она раз за разом, снова и снова проживала эти волшебные фразы, черпая в них новые силы. Потом, после, когда она окончательно поправится, то сумеет избавиться от своих фантазий, и Кристина чувствовала в себе стойкость это сделать, но сейчас она еще имела право на маленькие слабости. Тем более что о них никто не узнает. О них она могла сказать только Сантьяго, но ему, очевидно, не было больше дела ни до нее, ни до ее чувств. Он привез ей доктора, Хуго и Милагрос, и счел свой долг выполненным.

И только бабушкин крестик на шее и обручальное кольцо на безымянном пальце снова сбивали с толку и лишали Кристину уверенности в правильности сделанных выводов. Сантьяго знал, что она считает этот крестик оберегом, и вернул ей его, когда она нуждалась в защите. Значит, носил его на себе? Точно так же, на груди, и передал его Кристине вместе со своим теплом? И вернул ей кольцо как символ их брака? Нет, она ничего не понимала.

Доктор Монкайо, появившийся в ее комнате сразу после ухода Сантьяго, разговаривал с Кристиной самым ласковым тоном, то и дело хвалил, восхищаясь ее стойкостью и любовью к жизни, и обещал, что в самом скором времени сеньора Веларде окончательно поправится, а Кристина испытывала горький трепет всякий раз, когда он произносил это имя. Конечно, доктор ничего не знал о том, что между супругами Веларде произошло, а Сантьяго, даже если действительно считал Кристину способной на измену, не стал бы пользоваться ее беспомощностью, чтобы расторгнуть их брак. Подлость за ним никогда не водилась. По крайней мере, за тем Сантьяго, которого Кристина знала до королевской коронации. И который никогда не предлагал ее королю в любовницы.

От этой мысли внутри все снова леденело, и под коркой льда Кристина не могла глубоко вздохнуть, и дышала часто, отрывисто и с каким-то надрывом, презирая себя за слабость и тщетно твердя себе о досгоинстве. Откуда взяться достоинству, если муж считал ее продажной девкой? Кристина собрала все остатки гордости, чтобы высказать мужу свое презрение — и что услышала в ответ?

«Я не собираюсь просить у тебя прощения за такую ерунду, Кристина! Рейнардо припомнил историю еще до моего к тебе сватовства, когда я ломал голову, как избавить тебя от его опасной привязанности, и был уверен, что после такого предложения ты сделаешь это куда лучше меня! Я виноват, что не объяснил тебе этого сразу…»

Он был виноват в том, что вообще допустип мысль о Кристининой порочности, и Кристина сдернула подаренный им перстень, ничего не желая слушать.

Сейчас обручальное кольцо, зачем-то снова надетое ей мужем, вопреки всем мучительным воспоминаниям возрождало это самое достоинство. Словно Сантьяго опомнился, понял, как был не прав, признал, что Кристина чиста, — и захотел ее вернуть?

«Я лучше всех знаю, что ты самый чистый и самый честный человек на свете!

Я никогда не думал иначе, что бы сдури не сказал вчера! Я жизни не пожалею, чтобы ты забыла об этом и никогда больше не вспоминала!»

Было? Не было? Такое Кристина точно не смогла бы придумать, потому что это были слова Сантьяго, и голос Сантьяго, и его интонации — умоляющие, совершенно несвойственные, но проникающие в самое сердце и избавляющие его от боли.

Могла ли Кристина позволить себе такие заблуждения? Были ли они

заблуждениями? Она совсем запуталась.

— Сеньора! — Милагрос бросилась ей на шею, забыв о почтении, плача, целуя Кристину и шепча благодарные молитвы над ее головой. — Какое счастье, что вы очнулись! Как мы ждали!.. Как мы надеялись!.. Как мы боялись!.. Пожалуйста, никогда, никогда больше нас так не пугайте! Что я без вас буду делать? Я… совсем без вас не смогу!..

Кристина мягко погладила ее по волосам, умиляясь и этой преданности, и пока еще детскому эгоизму. Этот эгоизм, как ни странно, напомнив Кристине о ее нужности, еще укрепил ее в своем достоинстве. Нет, никому больше не удастся лишить ее этого чувства! Оно поможет ей справиться с любыми грядущими трудностями. Она с лихвой расплатилась за свой юношеский грех и больше не станет считать себя второсортной и позволять другим пользоваться этой ее слабостью! Не для того Господь дал ей еще один шанс на жизнь. И уж его Кристина ни за что не огорчит!

— Больше не буду, Милагрос, — пообещала она и даже улыбнулась. — Доктор сказал, что теперь я быстро поправлюсь. Скоро пойдем с тобой гулять по Патио- верде. У нас здесь очень красиво. Не хуже, чем в Нидо-эн-Рока…

— Куда красивее! — закивала воодушевленно и немного неестественно Милагрос. — И мы будем много, много гулять, сеньора! Чтобы вы быстрее окрепли и румянец своим щекам вернули! А то бледная такая были, что неживая! Так страшно! Я так боялась за вас, так бога молила, чтобы сжалился!

— И твои молитвы достигли его ушей, — мягко отозвалась Кристина, не желая больше говорить о болезни. — Знаешь, что я подумала? Надо будет Бино с собой позвать. Он-то вообще все здесь знает, наверняка покажет нам что-нибудь удивительное, о чем даже я не подозревала. Я в последние годы редко бывала в Патио-верде, очень по нему соскучилась.

Вряд ли Милагрос после Нидо-эн-Рока могла поверить, что можно скучать по столь заброшенному и неприглядному месту, но она продолжала кивать и с восторгом встречать каждое Кристинино предложение. Восторг выглядел наигранным, но Кристина не могла осуждать за это свою подопечную. Та, как могла, старалась поддержать старшую подругу и помочь ей поправиться. Даже куклу в постель положила — девчонка!

— Все, что захотите, сеньора, — вдруг судорожно прошептала Милагрос и отвела глаза. — Я теперь ни на шаг от вас не отойду. Я… как представлю… Я так виновата перед вами… Вы письмо мне написали и попросили вещи ваши привезти, а я… Я собрала все, как вы хотели, и приехала бы тотчас же, но сеньор не велел… Сказал, что вернет вас в Нидо-эн-Рока, а я так хотела, чтобы вы вернулись, что поверила ему… Не стала мешаться… Я не знала, что вы больны! Если бы знала!..

Кристина сжала ее руку, прощая и успокаивая. Уж не Милагрос было отвечать за ее неприятности. За их ссору с Сантьяго. За его умение вызывать доверие.

И за его желание ее вернуть?..

Кольцо на пальце вдруг словно засияло изумрудом, подмигивая непонятливой Кристине.

— Сантьяго сказал, что вернет меня в Нидо-эн-Рока? — чуть подрагивающим голосом переспросила она, и Милагрос на мгновение стушевалась, заставив Кристинино сердце пропустить удар.

— Не мне сказал, Матильде, а я случайно услышала, — виновато пробормотала она, как будто Кристина собиралась обвинять ее в шпионаже. — Я, говорит, сделаю все, чтобы вернуть Кристину. Только не мешайте мне. Ну… Я и решила не мешать… Если бы я только знала, что вам так плохо!..

Кристина поспешила уверить Милагрос в том, что она ни в чем не виновата и Кристина на нее ничуть не сердится. Сердце снова застучало вопреки незалеченной обиде. А в памяти всплыло совсем уж невероятное: «Я не имел права ни влюбляться, ни ревновать!» Было? Не было? Ревность многое бы объяснила, и Кристина, если вспомнить день коронации, пожалуй, не раз давала для нее повод. Когда надела на бал с Сантьяго королевский подарок. Когда восхваляла его величество и укоряла мужа в нежелании его понимать. Когда уединилась с ним на балконе и вручила ему кошелек с ландышем внутри. Что бы она сама подумала, увидев мужа с таким цветком в руках? Тайная любовь к давнему поклоннику, неприличествующая замужней даме. Даже не влюбленного, Сантьяго должно было возмутить подобное признание, и Кристина, пожалуй, не имела права осуждать его за подобную вспышку. Что еще он должен был сделать в той ситуации? Поклониться королю, отозвать жену в сторону и вполголоса потребовать объяснений ее вызывающему поведению? Или вовсе закрыть на него глаза, памятуя об их уговоре и своем обещании отпустить Кристину по первому требованию?

Разве не больше боли причинило бы ей подобное безразличие? И разве в этом случае Сантьяго захотел бы ее вернуть?

Она непроизвольно покрутила на пальце обручальное кольцо. Она уронила его на побережье, потеряв сознание, и вряд ли Сантьяго первым делом бросился надевать ей его обратно на палец. Значит, уже позже. Значит, действительно хотел вернуть? И все его слова о совершенной ошибке и раскаянии в ней были правдой? «Я поступил подло, обидев тебя, но еще большей подлостью будет сделать вид, что я желал этой ссоры, рассчитывая оттолкнуть тебя и вынудить потребовать свободы». «Я сглупил# Кристина!» «Только не обрывай все сейчас!» Господи, как же понять, где правда, а где нет? Как узнать, почему Сантьяго передумал и передумал ли он вообще? И что заставило его надеяться, что Кристина простит? Не его оскорбления, которым она почти нашла оправдание, а то самое желание сделать ее королевской любовницей?

Разве такое можно простить?

«Рейнардо припомнил историю еще до моего к тебе сватовства, когда я ломал голову, как избавить тебя от его опасной привязанности, и был уверен, что после такого предложения ты сделаешь это куда лучше меня!»

Эта фраза снова и снова приходила Кристине в голову, превращаясь в один из спасительных огненных цветов в ее кошмарах, но ни тогда, ни сейчас она не могла разгадать ее смысла. Если только задать прямой вопрос герцогу Веларде.

Спокойно, глядя ему в глаза и не умирая от страха перед совсем иным ответом, чем Кристина хотела услышать. Хватит ли ей на эти силы? Или лучше забыть об этом разговоре раз и навсегда и не искать больше Сантьяго оправдания? Судя по его сегодняшнему холоду, он вовсе в этом не нуждался.

Хуго, уже несколько раз примеривающийся к Кристининому лицу, наконец сумел дотянуться до него языком, и Кристина рассмеялась, отталкивая настырную морду и грозя псу какой-то шуточной расправой. Милагрос тоже повеселела.

— Видели бы вы его, сеньора, пока вы болели, — проговорила она, защищая любимца от обещанного наказания. — Есть отказывался, от вас ни на шаг не отходил. Только смотрел то на герцога, то на доктора, словно спрашивая, когда же вы наконец очнетесь. А что они сказать могли? Мы все только ждали.

— Ты его привезла? — спросила Кристина, трепля за холку верного друга, но Милагрос качнула головой.

— Он за сеньором герцогом увязался. Сразу, как только он к вам поехал. Все время тут с вами был. Это мы-то уж только через три дня…

Кристина замерла, ловя очередную не дающуюся мысль. Сегодня те совсем не хотели ее слушаться, иначе разве пришло бы Кристине в голову, что все эти три дня именно Сантьяго выхаживал ее, не отходя, подобно Хуго, ни на шаг, не думая о еде и не зная сна? Большей глупости невозможно было себе и представить! Уж не герцогу Веларде Солару марать холеные руки, ухаживая за больной и пробуждая безлюдный дом! Наверняка он сразу выписал из Нидо-эн-Рока всех необходимых слуг и послал за доктором. Хотя, если Милагрос говорила, что они узнали о ее болезни лишь на третий день…

— Тогда я немного не понимаю, — старательно ровно проговорила Кристина и постучала ладонью по постели, приглашая Милагрос сесть. — Будь добра, расскажи мне обо всем, что случилось за эти дни. Не торопясь, по порядку, ничего не упуская. Я хочу знать…

Однако ни присесть, ни ответить Милагрос не успела. В комнату снова вошел доктор Монкайо, а за ним проскользнула горничная, неся на подносе тарелку с упоительно пахнувшим бульоном. Кажется, Кристина еще никогда не была так голодна. И даже беспокойные мысли вкупе с любопытством не заставили ее хоть на минуту отложить желанный обед.

Доктор Монкайо весьма порадовался ее аппетиту и пообещал ставить ее сиятельство в пример всем своим будущим пациентам. Кристина порозовела и попросила избавить ее от подобной чести, а доктор по-доброму рассмеялся.

— Вашего бы мужа поучить такой сговорчивости, сеньора, — приветливо заметил он. — А то ведь упрямый, как осел, и никаких советов не слушает. Уж я его и так, и эдак убеждал о себе подумать, отдохнуть хоть немного, а он словно бы и не слышит меня. Как сел вот здесь, возле вашей постели, в кресло, так и не поднимался с него, пока вы в себя не пришли. Я предлагал ночью сменить его — ни в какую. А сам-то уж не первую не спал. Я говорил: загоните себя, какая сеньоре с того польза? Но когда бы Веларде себя жалели…

— Вы тоже устали, — мягко возразила Кристина. — Нелегко с того света людей возвращать.

Однако доктор Монкайо покачал головой.

— И рад был бы принять вашу благодарность, ваше сиятельство, да совесть противится, — непонятно начал он. — Нет моей заслуги в вашем выздоровлении. Когда я третьего дня прибыл в Патио-верде, вы уже сами почти одолели недуг, и я лишь немного ускорил этот процесс. Так что не я вас с того света возвращал, а ваш неугомонный супруг. До сих пор поражаюсь, как ему это удалось. В одиночку, без лекарств, без медицинского образования… Решил бы, что отмолил, да знаю, с каким скепсисом герцог к богу относится. Так что, право слово, чудо какое-то, современной медицине неизвестное. А жаль. Как было бы хорошо…

Кристина с такой жадностью впитывала каждое его слово, что совершенно забыла про бульон. Какая уж тут еда, когда доктор говорил о чуде. Кристина знала, что это было за чудо. Она видела его алые цветы и дышала их целительным ароматом, когда больше уже было нечем. Она укрывалась их лепестками, когда замерзала во враждебной стуже. Она слушала их голоса, говорившие ей о любви и верности, и знала, чьи фразы они повторяют. «Я тебя люблю! Пожалуйста, родная, не уходи! Ты нужна мне больше жизни!» Неужели Сантьяго все-таки их произносил — в отчаянии, в надежде, в горячем желании помочь? Три дня лишь вдвоем. Вокруг ни души, и даже камин растопить нечем? И он вытащил ее, отвоевав у самой смерти?

В это невозможно было поверить, но зачем бы доктору Монкайо лгать? Тем более что Кристина не спрашивала?

Но жаждала услышать подробности!

— Странно, что герцог не послал за вами раньше, — старательно безразлично проговорила она, однако доктор Монкайо только приподнял брови.

— Я тоже озадачился этим вопросом, когда сеньор Кастро приехал за мной, — ответил он. — А уж потом, по прибытии в Патио-верде понял, что отправить ко мне ему было попросту некого. Они тут с Хуго вдвоем хозяйничали и никак не могли оставить вас столь надолго, чтобы поехать в столицу за помощью. Вот и получилось…

— И слуг никого не было? — недоверчиво уточнила Кристина, чем внезапно обеспокоила доктора Монкайо. Он поинтересовался, не имеется ли у сеньоры Веларде каких недовольств, и предложил пригласить его сиятельство, чтобы она могла задать вопросы лично ему. Но Кристина, неожиданно даже для самой себя, покачала головой. Нет, она не готова была снова его увидеть. Не готова заглянуть в уставшее лицо и услышать что-то вроде «рад, что вам лучше, сеньора». Не готова отказаться прямо сейчас от пробудившейся в груди надежды, если та все же оказалась чересчур преждевременной. Ей нужно время, чтобы немного прийти в себя и хоть что-то понять. Потом она решит, какие вопросы может задать Сантьяго. Но не так сразу. Не подставляя совсем беззащитную душу под новый удар.

— В таком случае, отдыхайте, сеньора, — вполне благосклонно отозвался доктор Монкайо. — Набирайтесь сил и ни о чем не беспокойтесь. Если что-то понадобится, позвоните в колокольчик, и я тотчас приду. Только не стесняйтесь: ваше выздоровление для меня дело чести, и я не прощу себе, если упущу хоть одну важную перемену.

С этими словами он откланялся и оставил Кристину одну. Она откинулась на подушку, погладила по-прежнему лежавшего возле ее кровати Хуго и прижала к себе куклу. Ту самую, что когда-то купили ей бабушка и дедушка и о которой Кристина рассказывала Сантьяго. С ней в объятиях становилось легко, спокойно и так по-детски просто. И самые невероятные вещи уже не казались такими уж невероятными, а воспринимались лишь добрым к себе отношением, которое вовсе не надо было заслуживать. Ведь бабушка с дедушкой подарили ей самую красивую на свете куклу совсем не потому, что перед этим Кристина прополола грядки или убрала свои игрушки. Напротив, именно в тот день она баловалась и никого не слушала — просто потому, что радовалась их поездке в столицу и никак не могла дождаться начала праздника. И бабушка с дедушкой поняли это и купили ей куклу — лишь из любви и нежности. И Кристина принимала их любовь, не думая, за что та ей дается и что в ответ она должна дать.

Почему сейчас решила, что ее не за что любить? Что герцог Веларде Солар никогда не проникнется к ней такой же нежностью, как она к нему? Да, он казался лучшим человеком на свете, но ведь и бабушка с дедушкой у Кристины были лучшими, и это не мешало им ее любить. Беззаветно, бескорыстно, самозабвенно.

Не думая о себе, когда внучке требовалась помощь, и не требуя ничего взамен.

Как… Сантьяго?

Господи, да неужели он действительно… заботился о ней, не отходил от нее, боялся за нее так, что даже доктору не был готов ее перепоручить? А в доме ведь… ни воды, ни пищи… и до ближайшей деревни час пути… И все же не отступил, переборол, выходил? Отдал всего себя, как самому родному человеку.

«Моя Кристина…»

Неужели все-таки не показалось? Неужели они были, эти воскрешающие, самые важные в жизни слова, которые Сантьяго не сказал ей в глаза, но которые свозили во всех его фразах? «Я должен тебя отпустить, и я отпущу, если ты действительно этого хочешь». «Я не имел права ни влюбляться, ни ревновать». «Я разучился держать обещания». Уж не в этом ли была причина его молчания? Сантьяго не отступал до последнего, не желая нарушать слово, хотя бы пока Кристина зависела от него, а когда наконец решился, получил в ответ белый ландыш в руках короля.

Ах, как жестоко, как несправедливо звучали его слова в Кристинин адрес, как рвали они ее сердце, да только это были всего лишь слова. И они блекли в свете поступков Сантьяго. Его заботы. Его самоотверженности. Его желания вернуть Кристину. Господи, какой другой мужчина сделает для возлюбленной столько, сколько сделал для фиктивной жены Сантьяго?

И только обвинения Рейнардо по-прежнему не давали покоя. Он сказал, что Сантьяго любит Викторию, а Кристину предлагал ему в любовницы. Если бы Сантьяго там же опроверг эти слова, Кристина поверила бы ему, но он промолчал, подтверждая их. И убивая Кристину без оружия.

Она уткнулась любимой кукле в мягкие волосы и закрыла глаза. Именно этот вопрос Кристина и должна задать мужу, прежде чем решать, как поступать дальше. Ей следовало это сделать еще до своего отъезда из королевского дворца, но сил тогда не хватило. Хватит ли сейчас? И готова ли она поверить мужу, что бы он ни сказал? Ведь все их отношения были построены в первую очередь на доверии, и без него рухнут, как дом без фундамента. А кроме новых слов, Сантьяго нечем оправдываться.

Взгляд снова упал на обручальное кольцо.

«Рейнардо припомнил историю еще до моего к тебе сватовства…»

Наконец-то эта фраза стала приобретать смысл. Значит, Сантьяго сделал столь гадкое предложение кузену, еще когда сам и не думал жениться на Кристине.

«…когда я ломал голову, как избавить тебя от его опасной привязанности…»

Ломал, несомненно, и в итоге решил проблему самым что ни на есть кардинальным способом.

«…и был уверен, что после такого предложения ты сделаешь это куда лучше меня».

Ах как ее муж любил говорить загадками, но эту Кристина, кажется, наконец разгадала. Сантьяго замыслил тогда очередное хулиганство, подбивая кузена на непристойное предложение Кристине, не сомневаясь, что она не только не согласиться, но и отдалится от Рейнардо достаточно, чтобы перестать представлять угрозу для Кинтина Керриллара. Господи, только ему могла прийти в голову подобная сложнейшая задумка, но она, вне всякого сомнения, сработала бы, а это значило, что Сантьяго еще до своего сватовства весьма неплохо изучил Кристину и не сомневался в ее порядочности и целомудрии.

А она разочаровала его, как будто предпочтя ему короля-победителя в тот момент, когда у мужа ничего не ладилось. И тоже ничего не объяснила.

Почему же Сантьяго простил? И захотел ее вернуть? И пытался добиться ее понимания, которого у Кристины не было вовсе? Нет, на эти вопросы мог ответить только он сам. И их-то Кристина наконец почувствовала себя способной задать.

Она глубоко вздохнула и искоса посмотрела на стоявший рядом с ее постелью колокольчик. Побеспокоить доктора только ради того, чтобы он позвал Сантьяго, когда совсем недавно она от этого отказалась, наглости у Кристины не хватало. Может, Милагрос заглянет: ей-то никакие докторские запреты не писаны. Или горничная — тогда Кристина и попросит пригласить в ее комнату мужа. А пока отпустившая после стольких дней мучений боль позволила немного расслабиться, и Кристина уютно устроилась на подушке, улыбнулась струящемуся сквозь окно солнечному свету, задышала легко и размеренно — и сама не заметила, как задремала.