Сердце сокола

Глава шестьдесят пятая: Я тебя люблю!

В эти глаза, полные боли, смотреть было невозможно. Они сжигали Сантьяго дотла, не оставляя шанса на прощение. Впрочем, он и сам понимал, что проиграл спор за Кристину и что должен освободить ее от себя и всех тех несчастий, которые пришли в ее жизнь вместе с его в ней появлением. Напрасно он рассчитывал исправить собственные ошибки — очевидно, за них надо было отвечать, и появление в Патио-верде Алехо с вестями об обвинении Сантьяго Веларде Солара в измене стали лучшей для того возможностью.

План созрел быстро — почти сразу после того, как Сантьяго разгадал замыслы Виктории и, пару раз прикинув иные варианты, утвердился в своей правоте. Конечно, как он сразу не понял, что Рейнардо не собираются убивать? Это должно было открыться ему в тот же миг, как он обнаружил в Виктории стремление захватить трон. Рейнардо был для нее самым родным человеком: «одна кровь, одна плоть», как напоминала Кристина. Невероятно мудрая женщина, а он никак не хотел ее услышать. Вот и поплатился.

Убить Рейнардо у его недругов была масса возможностей, но трудность состояла как раз в том, чтобы сохранить ему жизнь. Виктория не желала крови брата на своих руках, а потому нужен был план, по которому Рейнардо сам бы передал корону сестре, отрекшись от престола. Пока Керриллар его третировал, пока простой народ Эленсии готовил против него восстание, это отречение казалось близким и очень доступным. Если бы не Кристина с ее мудростью и не возникшие у Рейнардо к ней чувства, скорее всего, все случипось бы именно так, как Виктория и планировала.

Но Рейнардо изменился, заинтересовался делами государства, почувствовал уверенность в собственных силах — и возможность его отречения стала таять с каждым днем, приближающим коронацию. Пришлось срочно придумывать новый план. И в нем уже не считали жертвы.

Перла, Кристина, Сантьяго — самые близкие для короля люди. В них он видел своих соратников, у них искал поддержку в трудную минуту — и находил ее. И любил — пусть эгоистичной королевской любовью, но даже та заставила бы его испытать боль потери, которая сломит Рейнардо, внушив мысль, что ему не хватит сил нести на себе бремя королевской ответственности. И оно перейдет к Виктории, которая, вне всяких сомнений, куда лучше брата разбиралась не только в политике, но и в людях, а потому заступалась за кузена, не веря в его предательство, и делала все, чтобы снять с него подозрения.

Она все отлично рассчитала. Даже реши Рейнардо освободить кузена до принятия решения, Сантьяго все равно прикончат, представив его смерть самоубийством из-за нестерпимого унижения от человека, которому герцог Веларде посвятил всего себя, или страха перед неминуемой мучительной казнью и позором на славное отцовское имя. Подбросят в карман прощальную записку с обвинениями в адрес венценосного кузена, а после предъявят королю доказательства невиновности Сантьяго Веларде Солара. И одинокий, терзаемый невыносимым чувством вины Рейнардо отречется от престола, владение которым ему приносило слишком много боли.

Виктория хорошо знала брата и его слабости.

Но и Сантьяго знал его не хуже. И не сомневался, что чувство долга вполне способно пересилить в душе кузена угрызения совести. Так уже было, когда Рейнардо принял отцовское наследство, считая себя не достойным его страны и его памяти из-за собственной слабости. Или когда дозволил Сантьяго стать своим телохранителем, горько переживая гибель его отца. To, что задумал Сантьяго, почти не отличалось от предыдущего королевского выбора.

Что станет полным провалом плана Виктории? Отказ Рейнардо от отречения и его укрепление на эленсийском престоле. Как засгавить венценосного кузена остаться королем? Завещать ему такое напутствие, которому Рейнардо не сможет противиться. Последнее желание брата Рейнардо выполнит. А терять Сантьяго все равно было нечего.

Кто бы сказал ему еще неделю назад, что он станет столь равнодушно относиться к неминуемой близкой смерти, он бы назвал его безумцем. Сейчас таким безумцем стал он сам и не видел в том ничего зазорного.

Нет, Сантьяго не стремился умереть и никогда не поднял бы на себя руку, но самопожертвование во искупление грехов и исполнение долга отнюдь не показалось ему чем-то неприемлемым. Случись война, он пошел бы защищать Родину ради той самой благой цели, которая и теперь была для него путеводной звездой. Сантьяго разрушит планы Виктории и Керриллара, обезопасит Рейнардо и Эленсию от заговорщиков и искупит свою вину перед Кристиной. Жизнь за жизнь, как он обещал в минуту отчаяния Господу. Тот выполнил свою часть сделки.

Теперь дело было за герцогом Веларде.

Конечно, Алехо не понял, для чего Сантьяго сам напросился в тюрьму, как не понял и его желания победить врагов уже после смерти. Пожалуй, не стоило ему об этом говорить, но как иначе он убедил бы молочного брата взять письма? В одном из них Сантьяго написал свое последнее желание и рассказал Рейнардо об истинном заговоре против него. В другом попросил прощения у Кристины, и в него же вложил завещание, согласно которому все его состояние отходило именно ей. Сантьяго не хотел, чтобы после всех своих мучений она оказалась без анта за душой, если обнищавшая корона вдруг положит глаз на оставшееся без хозяина Нидо-эн-Рока. Кристина была единственной, кого Сантьяго хотел видеть в нем хозяйкой. И хоть это свое желание он мог исполнить.

Оставалось только ждать.

Время в камере тянулось до грустного медленно, а у Сантьяго скопипось на душе слишком много горечи, чтобы она не разъедала его куда умелей угрозы смерти. Смерти Сантьяго не боялся. И жалел лишь о том, что так ни разу и не видел Кристину счастливой. Не сумел дать ей этого счастья.

Впрочем, и не старался.

Последней каплей стал история Милагрос о том, какой ценой Кристина сумела поймать Пилар и какого страха натерпелась, будучи пленницей ее сообщника. Милагрос рассказывала об этом, просто чтобы скоротать время Кристининого беспамятства, а Сантьяго чувствовал себя последней тварью, не только не защитившей любимую от беды и бросившей, по сути, ее в самое пекло, но и не достойной того, чтобы узнать об этом от самой Кристины. Она не хотела делиться с ним своими страхами, не доверяя, — и разве мог он ее осуждать, зная, как подвел? Наверное, пережив нынешние ее страдания, Сантьяго должен был проще относиться к предыдущим, но они скручивали в узел и так едва дышавшую душу, вбивая пыточным кнутом осознание: едва не погубил. Чистую, юную, такую смелую, такую доверчивую. Все ее несчастья на его совести. За каждое он должен ответить.

И отпустить.

Наверное, не имело никакого смысла раз за разом перебирать в памяти все свои ошибки, но что еще делать осужденному на смерть в последний день своей жизни? Сантьяго хотел бы отдаться радостным моментам, которые столь щедро дарила ему любимая, но неподъемный груз вины словно раздавил их все, напоминая лишь о том, как он распорядился подаренным ему чудом.

Не сберег.

Сантьяго вспомнил обещания, данные отцу — на могиле, а Кристине — у венца. Их он выполнит, а значит, можно считать жизнь удавшейся. Он всегда предпочитал долг. И тот скрасит ему последние минуты.

В камере он был один. Никаких удобств, как в предыдущее пребывание в этом подвале, лишь незастеленная деревянная кровать и свет в крохотном зарешеченном окошке почти под потолком. Очевидно, нынче Рейнардо считал его настоящим преступником, которому не положено помилование. И незадолго до ужина Сантьяго получил тому подтверждение.

Солнце почти село, затянув камеру сумрачными тенями, и это томительное увядание прорезала барабанная дробь, а потом, словно бы где-то у Сантьяго над ухом, раздался пронзительный голос глашатая:

— Завтра, ровно в десять часов утра, состоится публичная казнь герцога Сантьяго Веларде Солара, признанного виновным в государственной измене и приговоренного к «подлой гаротте»! Местом исполнения приговора выбрана Площадь Стонов! Приговор отмене и обжалованию не подлежит! Указ от тринадцатого сентября сего года, за подписью короля Светлой Эленсии Рейнардо пятого!

Каждое слово молотом вбивалось Сантьяго в затылок, и он не мог заставить себя поверить в реальность происходящего. Он ждал смерти от сообщника Виктории, но и подумать не мог, что Рейнардо решится осуществить свою угрозу и разделаться с кузеном столь варварским способом. Подлая гаротта! Унижения, оскорбления, плевки в лицо, удары исподтишка, серая мужицкая роба — бесконечная пыточная дорога через весь город к Площади Стонов, до которой не все приговоренные добирались в сознании. А после удушение: медленное, мучительное, ломающее; и смерть — с пеной на губах, с выпученными глазами, с перекошенным посиневшим лицом, — достойный конец для последнего из рода Веларде. И Сантьяго предстояло пройти этот путь, потому что он сам его выбрал и отступать было некуда.

К горлу подкатила тошнота. Он не ел со вчерашнего утра и потому хоть тут не испытал преждевременного позора, исторгнув из желудка все его содержимое на потеху охране. Несколько глубоких вдохов, чтобы разогнать мерзкие позывы и справиться с недостойной его слабостью. Нет, никто не дождется страха в его глазах и мольбы о помиловании — из его уст! Если Рейнардо решил, что именно такой участи заслуживает его кузен, бог ему судья! Сантьяго расплатится за все свои грехи, не пропустив ни один, и примет смерть ровно так, как полагается мужчине королевской крови Родителям на небесах не будет за него стыдно! Лишь бы Кристина не узнала об этом спектакле до того, как будет доказана невиновность ее почившего мужа: уж ей новых страданий Сантьяго никак не желал. На счастье, он велел распространить слухи о ее смерти: пока выяснится, что это неправда, гроза пройдет стороной.

Нет, Сантьяго не считал Кристину жестокой и был уверен, что она прольет не одну слезу на могиле непутевого мужа, но все же понимал, что эта боль уляжется куда быстрее, чем та, которую причинил ей он и которую еще мог причинить, не решись все оборвать. Надежда что-то исправить умерла в ту секунду, когда он увидел ее почерневшие от страданий глаза и впитал эту черноту собственной душой. Чувства словно умерли, оставив Сантьяго Веларде на суд разума, и тот вынес свой приговор. И не имело смысла теперь о чем-то жалеть.

Сантьяго все объяснил Кристине в письме, оградив ее от вины за его смерть и упомянув, что лишь долг толкает его на этот шаг. Этот же долг велел ему позаботиться и о женщине, безвинно из-за него пострадавшей, оставив ей свое имя и пожелав найти настоящее счастье.

Кажется, он сделал все, что мог, и теперь следовало подумать и о своей душе, которой совсем не помешало бы отпущение грехов перед отправкой в лучший мир. При жизни Сантьяго не слишком верил в бога, но оказаться в аду, если тот все- таки существует, не хотел. Да и душа требовала очищения. Догадается ли его величество прислать к нему священника или следовало потребовать его самому?

Словно в ответ на его мысли, двери отворилась и на пороге показался святой отец: согбенный, благочестивый, в плаще с капюшоном поверх сутаны — очевидно, к смертнику отправили первого попавшегося священника, не удосужившись ни почтить герцога посещением епископа, ни послать за падре Овидио. Впрочем, Сантьяго было все равно: может, и к лучшему, что каяться в грехах придется незнакомому человеку, которому не надо оставлять после себя добрую память.

— У вас полчаса! — рявкнул охранник и с лязгом задвинул засов на тяжелой двери камеры. Сантьяго отвернулся и всмотрелся в совсем уже темное небо. Священник принес с собой фонарь, и лишь он освещал камеру. Присесть священнику было некуда.

— Маловато времени, святой отец, чтобы отпустить все мои грехи, — усмехнулся Сантьяго, против воли чувствуя уязвление, однако уже в следующую секунду забыл обо всем на свете.

— Слишком мало, Сантьяго, — раздался позади голос Кристины. — Но больше у нас нет.

Он вздрогнул, не веря собственным ушам, не веря собственному разуму, не веря себе, потому что Кристины не могло быть за его спиной, в камере, во дворце, в столице, в конце концов! Она в своем поместье, играет с Хуго, слушает болтовню Милагрос, спорит с доктором Монкайо и не вспоминает об оставившем ее муже. Она не может…

Сантьяго резко обернулся.

На него смотрели огромные карие глаза, и это лукавство, эту нежность/ это восхищение невозможно было вынести.

— Родная!.. — в полном смятении выдохнул он.

Да, да, он должен был опуститься на колени, раскаяться во всех своих грехах, объяснить, вымолить прощение, но сил не хватило ни на одну разумную мысль, а Кристина шагнула вперед и судорожно вздохнула, не отводя взволнованного взгляда.

— Я тебя люблю!

Да, да, она должна была остановить его, запретить говорить, объяснить, заставить послушаться себя, но сил не хватило ни на одну разумную мысль, и слова нашлись лишь эти, давно вынашиваемые и слишком важные, чтобы и дальше их скрывать, и Сантьяго как будто проснулся.

— Я… Кристина!..

Она не поняла, как оказалась в его объятиях, но жадные губы овладели ее губами с такой страстью и такой отчаянностью, словно от этого зависела жизнь. Кристина потерялась в этом вихре, в этой сладости, в этой мучительной необходимости. Господи, как она скучала, как она хотела, как она нуждалась! Целовать, чувствовать, оживать — и никогда не отпускать!

Никогда!..

— Сантьяго…

Он понимал, наверное, что сошел с ума, враз отринув все свои убеждения, все свои решения, все свои обещания; знал, что не имеет права на ее близость, что обидел, что должен расспросить, рассказать, раскаяться, но какое все это имело значение, если Кристина так сжимала его шею, словно не представляла себе жизни без него, и терзала его губы с горячей требовательностью, и прощала его одной своей доверчивостью и пылкостью, и возвращала ему себя — и любила его?

— Кристина…

Нет, он не мог заставить себя остановиться. Дважды отступал, с тягучей болью вспоминая о долге, и дважды снова приникал к ее губам — уже осторожно, нежно, просяще, боясь напугать собственной несдержанностью, пока Кристина не обхватила его за голову и не притянула к себе, завлекая в свой плен и отсекая последние сомнения. Ее близостью невозможно было насытиться, и Сантьяго пропал, забыв, где находится, забыв о грозящей им опасности и чувствуя только Кристину, дыша только Кристиной, предаваясь ее сумасбродству и возрождаясь от жара ее губ.

— Ненормальная! Ты понимаешь, что если я выберусь из этой передряги, то больше никогда тебя не отпущу?

Откуда взялись эти слова? У него не было ни единого шанса пережить завтрашний день, но Кристина, будто ничего об этом не зная, прижалась к его груди и зажмурилась у него на плече.

— Это лучшее обещание из всех, что я от тебя слышала, — шепнула она, и снова мысли потеряли всякий смысл. Отчаяние отступило, спалив свою черную тучу в негасимом огне их взаимности, и Сантьяго, выдохнув Кристинино имя, снова приник к ее губам.

Что могло быть важнее сейчас, в застывшем времени, чем ее исступленные поцелуи, как будто Кристина душу готова была продать за его безрассудность?

А Сантьяго, кажется, уже ее продал. Потому и целовал, забыв обо всем на свете, прижимая все крепче, дыша все тяжелее и чувствуя себя до святотатства всесильным и до глупости счастливым.

Наверное, Кристина пришла сюда не просто так. Наверное, у нее был какая-то задумка, если она, едва оправившись от болезни и не обращая внимания на грозящую ей опасность, пробралась в тюрьму, но собственное спасение казалось куда менее важным, чем отзывчивость любимой, и Сантьяго выбирал ниспосланную ему благодать с лихвой, слишком хорошо зная, как за нее придется потом платить.

— Зачем ты здесь, родная? Я все сделал, чтобы тебя считали мертвой и оставили наконец в покое! А если сейчас?.. Если кто увидит?..

Наверное, надо было сказать о том, что его величество все уже знает и именно он придумал план, следуя которому Кристина появилась в камере мужа в одежде святого отца, но сейчас Рейнардо был лишним между ними. Подождет, для этого еще будет время. А Сантьяго глядел потемневшими, сжигающими глазами, и Кристина только оборвала пламенную речь мужа новым поцелуем, ничуть не боясь, что он не ответит. Нет, теперь она все про него знала. Она для него дороже любых обязательств. Он может забыть о долге, но никогда — о ней. Она способна заставить его потерять голову, и эти мысли пьянили каким-то эгоистичным восторгом, стирая ошметки былого страха и убеждая, что у них все получится.

Все получится.

Но только чуть позже. А сейчас Кристина таяла в любимых сильных руках, чуть подрагивала от страстности Саитьяго, ловила губами его губы, отвечала на его поцелуи, снова и снова признаваясь в любви, снова и снова получая подтверждение взаимности своих чувств. Ах как сладко, как томительно, как почги невыносимо!..

— Сантьяго!..

Он опомнился первым.

— Прости, я!.. — уткнулся носом ей в висок, выдохнул с затаенной горечью. — Меня кончат завтра на рассвете, а я тебя… растревожил…

Кристина обхватила его за шею, не желая, чтобы он мучился хоть одну лишнюю секунду.

— Не будет никакой казни, Сантьяго! — с надрывом шепнула ему в ухо она. — Это все спектакль. Я отдала Рейнардо твое письмо, и он решил сыграть по их сценарию. И начал немедпенно…

Сантьяго напрягся так, что его тело почти закаменело, и Кристина была уверена, что сейчас он разожмет ее руки, отодвинется от нее, нахмурится, вспомнит о своем беспощадном сарказме…

Он снова резко выдохнул. Потом еще раз — и вдруг прижался обжигающими губами к ее шее.

Кристина сдавленно охнула и вцепилась пальцами в ворот его рубашки.

— Я люблю тебя, родная! — так же в шею пробормотал ей Сантьяго, и она зажмурилась от яркого искрящегося счастья. Только бы выбраться отсюда!

Скорее, скорее! И Кристина ни за что больше не разожмет руки!

В коридоре послышался шум, и они отпрянули друг от друга. Кристина спешно натянула на голову капюшон, а Сантьяго тупо смотрел, как в дверное отверстие просунули металлическую миску с отвратительного вида похлебкой, и чувствовал, как охвативший восторг уступает место холодным мыслям.

На несколько мгновений он поверил в Кристинины слова. Представил, что выйдет на волю, увезет любимую в собственное поместье, станет наконец ей настоящим мужем и никогда больше с ней не расстанется. Эта мечта, вдруг оказавшаяся такой близкой, лишила всякого самообладания, заманив своим волшебством и почги позволив себя потрогать.

Но сейчас, глядя на подачку его величества, Сантьяго пришел в себя.

Вспомнил о своих отношениях с кузеном, которые так и не сумел наладить ни за последние полтора года, ни за всю предыдущую жизнь, о его чувствах к Кристине и последних словах своего письма, и медленно, обреченно покачал головой.

— Рейнардо не станет мне помогать, — невесело проговорил он и поймал недоуменный Кристинин взгляд.

Как ей это доказать, он не знал. Она всегда была о Рейнардо слишком высокого мнения, чтобы усомниться в его обещаниях. — Мое обращение с ним не дает мне повода рассчитывать на его великодушие, — попытался хоть что-то объяснить Сантьяго, но Кристина только всплеснула руками. Шагнула к нему, взяла за голову и заставила посмотреть себе в глаза.

— Он твой брат, Сантьяго! — напомнила она. — Виктория уверена, что Рейнардо отречется от престола из-за твоей смерти, а ты думаешь, что он может ее желать!

Я никогда в жизни еще не встречала такого упрямого барана, как ты!

Она постучала его по лбу, а следом быстро и почти шаловливо поцеловала в губы, и это было, пожалуй, единственным способом заставить Сантьяго стряхнуть наделавшую столько бед гордыню.

— Расскажи, — уже без прежнего гонора попросил он и снова заключил Кристину в объятия. И она не сказала ни слова против. Коснулась губами его уха, разгоняя разумные мысли. Плутовка!

— Рейнардо хочет проверить, прав ли ты в своих умозаключениях, — как ни в чем не бывало начала Кристина, а Сантьяго пришлось приложить усилие, чтобы заставить себя ее слушать. — И он решил инсценировать твою смерть, чтобы посмотреть, что будет дальше. Он дал мне лекарство, которое заставит всех думать, что ты умер. Будто бы из-за близкой казни не выдержало сердце…

— Хорошенькую память я после себя оставлю! — хмыкнул Сантьяго, и Кристина недовольно боднула его в щеку.

— Куда лучше, чем самоубийство, уготованное тебе Викторией! — осуждающе проговорила она, и Сантьяго тут же согласился. Самоубийство было наипозорнейшей слабостью. А тут хоть какое-то оправдание.

Когда бы герцог Веларде искал себе оправдания?

— А когда действие лекарства пройдет, — продолжила между тем Кристина, — мы укроемся в надежном месте, пока его величество не разберется, что все-таки происходит и кто виноват во всех его несчастьях.

На этот раз Сантьяго скрыл усмешку. Его терзали смутные сомнения относительно того, что безыскусный кузен способен отличить правду от лжи и сумеет воспользоваться при необходимости ситуацией/ но план он придумал неплохой.

Если бы еще ему можно было верить!

— Вот, возьми! — Кристина что-то сунула ему в руку, и Сантьяго пришлось поднести ту к глазам, чтобы разглядеть бумажный четырехугольник, внутри которого пересыпался крупный порошок. — Только проглотить надо вместе с оберткой, чтобы не возникло подозрений…

Она уже договорила и замолчала, а Сантьяго все смотрел на этот странный королевский подарок и всеми силами давил рвущийся наружу вопрос.

И все же тот его победил.

— Что он потребовал за это? — жестко поинтересовался Сантьяго, и Кристина, только что ласково дышавшая ему в шею, сделала шаг назад. На лицо ее набежала тень.

— Что ты имеешь в виду? — напряженно спросила она. Сантьяго глубоко вздохнул. Они снова были близки к ссоре, но он должен знать ответ.

— Я допускаю, что Рейнардо не желает моей крови на своей совести, — сказал он и, не удержавшись, взял Кристину за руку. Посмотрел на ее тонкие пальцы перед решающим броском. На безымянный было надето его обручальное кольцо, и Сантьяго накрыл его ладонью. — Но не верю в его бескорыстие и хочу знать, что ты пообещала ему взамен моего освобождения.

Кристина резко выдернула руку и сверкнула глазами, разумеется все неправильно поняв.

— Ты снова подозреваешь меня?!..

Он сгреб ее в охапку, не позволяя повториться той страшной ночи.

— Я знаю, что ты чиста, как стеклышко, родная; не сердись, не надо! — выдохнул он ей в волосы. — Но я также знаю, что ты способна пожертвовать собой ради спасения набедокурившего мужа. И если Рейнардо испытывает хоть толику того, что чувствую к тебе я, он не мог не воспользоваться этим шансом и не потребовать у тебя ггпаты за мою жизнь.

Кристина, расслабившись, погладила его по груди, потом потерлась носом о его шею.

— Ты совсем никому не веришь, Сантьяго Веларде? — то ли осуждающе, то ли сочувствующе спросила она. Сантьяго усмехнулся: от его проницательной жены ничего не укроется.

— Я верю тебе, Кристина, — честно ответил он. — Верю Алехо. Верю Матильде. Верю Бино, в конце концов, но не…

— Тогда услышь меня, пожалуйста! — Кристина вынырнула из его объятий и поймала его взгляд. Капитан говорил правду: ее мужа убедить в чем-то куда сложнее, чем его величество. Но именно этого упрямца она и любила всем сердцем. И не позволит ему себя загубить. — Рейнардо не ставил никаких условий. Лишь потребовал верить ему, и я верю, Сантьяго! Он не желает несчастья ни тебе, ни мне! Он любит тебя и очень хочет убедиться в том, что ты его друг! Даже королю нужны друзья, как бы странно это ни звучало. И если он решился подать нам с тобой руку помощи, почему мы должны ее отвергать?

Сантьяго поморщился, не проникнувшись ее аргументами, но сказать ничего не успел, потому что Кристина вдруг тряхнула его, схватив за грудки, и притянула еще ближе к себе.

— Я хочу освободить тебя, Сантьяго! — громким шепотом выговорила она. — Все равно как! Если тебе не нравится план Рейнардо, давай я просто отдам тебе эту сутану и ты выйдешь на волю прямо сейчас! А уж меня, будь уверен, держать тут не станут!

Он смотрел в ее умоляющие глаза и понимал, что никакие силы на свете не заставят его Кристину отказаться от своего замысла. Она должна была его спасти, потому что любила и не представляла, что может отступить. Совсем как он недавно. Так для чего же упрямился, мучая любимую?

— Ты думаешь, я позволю тебе провести в этой дыре хоть одну лишнюю минуту? — улыбнулся он и погладил ее по горящей щеке. Как же он соскучился по ее румянцу! Как страшно было видеть ее обескровленное лицо!

— Я думаю, тебе самому до смерти интересно, что получится у Рейнардо и прав ли ты был относительно следующего шага Виктории, — поддела его Кристина, и Сантьяго, не удержавшись, сладко поцеловал ее в приоткрытые губы. Если ему удастся выжить, он будет целовать их сутки напролет — и даже тогда не насытится.

— Я с невыразимым удовольствием забуду обо всех Соларах на свете, когда сумею убедиться в твоей безопасности, — пробормотал он, потом скользнул еще губами по Кристининой щеке. Пришла пора принимать решение. — Я сделаю все, что ты хочешь, родная, — пообещал он. — Я…

Но Кристина вдруг приложила пальцы к его губам — и с таким вдохновением, что он замер в ожидании.

— Я хочу проснуться с тобой в одной постели, и чтобы ты так крепко обнимал меня, что мне будет трудно дышать, — дерзко ответила она. — Я хочу извернуться, запустить тебе руку под волосы, жарко поцеловать совсем еще сонного. И чтобы ты подтянул меня еще ближе и сказал хриплым голосом, что любишь и что…

Только лязгнувший за спиной засов заставил Сантьяго отказаться от очередного сумасбродства. Слишком ярко он представил описанную Кристиной картину и слишком сильно хотел исполнить ее желание. Если все получится…

Господи, только бы все получилось!

Он опустился перед Кристиной на колени, то ли играя роль исповедующегося, то ли благодаря ее за любовь и смелость. Кристина, сняв с шеи крестик, быстро надела его на шею Сантьяго и прошептала защитную молитву. Надо было уходить.

— Только верь, пожалуйста, — одними губами произнесла она и, опустив голову к полу, покинула его камеру. Та снова с грохотом закрылась, а Сантьяго, даже не поднимаясь, поднес Кристинин крестик к губам. В голове было пусто, и даже необходимость прямо сейчас решить свою судьбу ничего не меняла. Слишком много он всего передумал за последние сутки и пришел к тому, что едва не загнал себя в могилу. А в чудо, как оказалось, надо просто верить сердцем, и тогда оно одарит счастьем с такой щедростью, что сотрет все наносное, оставив лишь самое главное — то, что ты есть на самом деле.

И Сантьяго наконец это понял.

Он положил принесенный Кристиной бумажный четырехугольник в рот и проглотил его, даже не запивая.