Сердце сокола

Глава пятьдесят девятая: Три дня и три ночи

Когда дела закончились, за окном была уже густая ночь. Закрывая окно от ночной прохлады, Сантьяго вспомнил о Либре, который в детстве поутру покидал Нидо-эн-Рока, но к вечеру всегда возвращался обратно. Будь он здоров, обязательно отыскал бы хозяина, и с ним Сантьяго мог бы послать весточку Алехо и попросить его прислать в Патио-верде доктора Монкайо. Тот вылечил бы Кристину, Сантьяго не сомневался. Но и об этом можно было только мечтать. Кажется, нынешнюю дорогу ему предстояло пройти в одиночку. И, быть может, так заслужить прощение.

Когда он обернулся к Кристининой кровати, на той, пристроив голову на ноги хозяйке, лежал Хуго. Он весь день не отходил от Кристины, то пытаясь лизнуть ей лицо, то коротко жалобно тявкая, будто в вопросе, почему хозяйка не встает, то горько и одиноко скуля, словно чувствуя одну на двоих беду, и Сантьяго не стал его прогонять. Кристина любила свою собаку, и ее присутствие могло хоть немного ее обогреть. Он потрепал Хуго за ухом и устроился в кресле напротив Кристины, чтобы видеть каждое ее движение и слышать каждый вздох.

Его обогреть не могло ничто.

Угрызения совести навалились разом. Отвратительные слова, сказанные Кристине при короле. Жестокие подозрения, запятнавшие грязью ее чистое сердце. Нарушение всех данных Кристине обещаний. Преступное невнимание к ней. Неспособность ее защитить. И наконец неоспоримая вина в том, что с ней сейчас происходило.

Если действительно целили в Сантьяго, а попали в Кристину, тут еще можно было пенять на небеса. А если убить хотели именно ее? Если она стала слишком опасна для Керриллара и его сообщников и они решили избавиться от нее прямо на королевском балу? Он ведь однажды уже пытался устроить на нее покушение, и Сантьяго с трудом сумел отвести опасность. А теперь, выходит, так зазнался, что пропустил его выпад? Сам привез Кристину в его логово и отдал ее на заклание?

Это оправдать было невозможно.

Да, Сантьяго был уверен, что опасности уже нет. Рейнардо подписал указ о праве женщины единолично управлягь государством и стал единственным препятствием между Викторией и троном. Герцог Веларде, женатый на женщине не королевских кровей, не имел на престол никакого права, по крайней мере, до аннуляции собственного брака. Смерть Кристины в свете этого была абсолютно невыгодна Виктории, и Сантьяго сделал ставку на правильность собственных умозаключений. Для верности могли убрать со сцены его, но никак не его жену. Выходит, он ошибся. И не в первый раз. И платой за эту ошибку стала Кристинина жизнь.

Думать об этом было физически больно, и Сантьяго раз за разом поднимался из кресла, чтобы обтереть Кристину или заняться еще хоть какими-то делами.

Выходить из ее комнаты он не решался, чтобы не упустить момент, если вдруг любимой станет хуже или — Господи, помоги! — она придет в себя и что-нибудь скажет. Спросит, что произошло. Удивится, как попала в собственную комнату. Попросит пить — да пусть даже велит Сантьяго убираться вон и никогда больше к ней не приближаться, — все лучше, чем эта погребальная тишина. Она изматывала бесконечной пыткой. И Сантьяго с ней не справлялся.

Над комодом, на полке, стояли какие книги, и он взял одну наугад. Не глядя на название, раскрыл ее на середине и уткнулся в текст, надеясь хоть так ненадолго избавиться от уничтожающих мыслей и немного приблизить не торопившееся утро. Оно должно было принести Кристине облегчение, и Сантьяго ждал его отнюдь не с ангельским терпением.

Спроси его кто, о чем был та книга, в которую он столь упорно вчитывался, Сантьяго бы и не ответил. Снова и снова он возвращался к одному и тому же абзацу, не улавливая его смысла и не помня ни слова, потому что каждую секунду поднимал голову и смотрел на Кристину, иногда одергивая себя в понимании, что вовсе не следит за ее состоянием, а просто любуется и с замиранием сердца вспоминает немногие моменгы их близости. Все-таки он любил ее до какого-то безрассудства и не жалея отдал бы последнюю каплю крови за единственную ночь с собственной женой. Но, кажется, сама судьба была против этого, раз за разом ставя между ними препятствия, и последнее Сантьяго уже было не преодолеть. Последнее он возвел сам, причинив Кристине слишком много боли, чтобы ее можно было простить.

Словно услышав его мысли, Кристина вдруг всхлипнула и закрыла лицо руками. Сантьяго сорвался с места и опустился у ее кровати на колени, вглядываясь в любимую с надеждой. Но Кристина так и замерла, и Сантьяго чуть позже уже сам убрал ее ладони с лица, не удержавшись от того, чтобы прижаться к одной из них губами.

— С ума меня сведешь, — выдохнул он. И вдруг услышал, как с ее губ слетело — тихое, едва различимое — его имя.

Грудь переполнило теплом. Сантьяго не хотел знать, что видела в своем мире его Кристина; в его мире она звала его и нуждалась в нем. И ему хватило этого зова, чтобы перетерпеть всю ночь и весь следующий день, не принесший больше совсем никаких изменений.

Напрасно Сантьяго надеялся на то, что с восходом солнца пробудится и его Кристина: с самого утра небо заволокли непроглядные тучи, и беспрерывный серый дождь словно плакал над ее беспамятством вместо Сантьяго — и в укор ему, не способному помочь любимой и облегчить ее мучения.

Этот же самый дождь разрушил и еще одну надежду Сантьяго на то, что кто-нибудь из ближайшей деревни решиг заглянуть в Патио-верде или хотя бы посетить местную бухту. Сантьяго не пожалел бы золота, чтобы тот привез из дворца доктора. Но деньги так и остались лежать в кармане его сюртука мертвым грузом, а герцог Веларде вдобавок к навыкам сиделки освоил еще и профессии конюха и повара.

Припасы погреба Патио-верде были весьма скудны и, откровенного говоря, не лезли в горло, но Сантьяго заставил себя поесть, понимая, что силы ему понадобягся. Тем же вяленым мясом он покормил Хуго, а для коня раздобыл травы на северной стороне поместья, где она еще не вся высохла. Промокнув насквозь, он оставил рубашку и сюртук сушиться возле огня, который сегодня пожирал ширму из комнаты викоктов Даэронов. Сантьяго жег ее с каким-то мстительным удовольствием, откровенно злясь на Кристининых родителей за то, до чего они довели оставленное дочери поместье, как будто его уют мог хоть немного ускоригь ее выздоровление. Впрочем, Сантьяго не сомневался, что в Нидо-эн-Рока Кристина поправилась бы куда скорее, чем в этом промозглом доме. Дождь пропигал комнаты не проходящей сыростью, и Сантьяго надеялся только, что та не усугубит еще больше болезненное Кристинино состояние. Она боролась с ядом и не могла одновременно бороться с простудой, если та вдруг решиг добавить им неприятностей. Сантьяго нашел в одном из сундуков потрепанный плед и укрыл им любимую, надеясь хоть немного унять дрожь, что снова принялась ее изводигь. Хуго опягь примостился у ее бока, и Сантьяго многое отдал бы, чтобы поменяться сейчас с ним местами. Чтобы иметь возможность обнять Кристину, прижать ее к себе, отогреть собственным жаром, изгнать все недуги безграничной любовью…

Несбыточное и в свете последних событий почти преступное желание. Сантьяго причинил Кристине слишком много горя, чтобы продолжать рассчитывать на ее привязанность. И не имел права пользоваться ее беспомощностью, прикрываясь благими намерениями.

Новая ночь барабанной дробью дождя по стеклам отмеряла минуты, и Сантьяго мерз в местами непросохшей рубашке. Впрочем, может быть, так сказывалась третья подряд бессонная ночь или неумолимо подступающая паника, обожающая полночные вакханалии. Почти сутки прошли с тех пор, как Сантьяго дал Кристине противоядие, а она по-прежнему была без сознания, по-прежнему ни на что не реагировала, напоминая в минуты затишья безжизненную мраморную статую, и лишь тяжелое, надрывное дыхание, сменяющее эту жуткую тишину, давало возможность дышать и Сантьяго.

Статуи он возненавидел.

Что еще он мог сделать? Обтирал, поип, согревал, уговаривал, обещал, молился за Кристину, явно изумляя Господа неожиданным смирением. Будь у Сантьяго десяток трудновыполнимых заданий, он не чувствовал бы себя таким никчемным и беспомощным. Но бесконечному ожиданию он проигрывал вчистую. Как и собственному страху.

Наверное, впервые сейчас он начал понимать Рейнардо. Сантьяго рос без матери и недавно потерял отца, но оба эти несчастья были внезапными и безысходными, их оставалось лишь принять как должное и жить дальше.

Короля Ламберта пытались спасти, и Рейнардо ждал, взывая к богу, но тот его не услышал. Такое же разочарование его постигло и со смертью матери: королева, правда, не говорила, что больна, но угасала на глазах, и Рейнардо не мог не догадываться о том, что дело плохо, и не надеягься снова на чудо. День за днем, неделя за неделей. Выматывающая пытка неизвестностью. У Рейнардо должен был быть внутри очень крепкий стержень, если он сумел выстоять и оправиться после нее и всех своих потерь. И Кристина чувствовала этот стержень.

Понимала ли она, что у Сантьяго его нет? И что ему не хватит мужества смириться с ее уходом? Слишком глубоко она проникла в его сердце и заняла его целиком. И он никогда не выпустиг ее на волю. И не сумеет отказаться.

Минута. Еще минута. Целых ворох времени, чтобы поразмыслить над тем, что же все-таки задумали враги короля во дворце и найти наконец способ их обезвредить, но голова была болезненно тяжелой и мысли разлетались от любого Кристининого движения, уступая место вспыхивающей надежде. Вот и весь его долг. Сантьяго Веларде подвел всех, кого по-настоящему любил.

Книгу брать не хотелось. Апатия накрывала медленно, но верно, и Сантьяго стряхивал ее лишь для того, чтобы подлигь в тарелку теплой воды и обтереть по-прежнему горячую Кристину. Но когда он в очередной раз спустился на кухню, то вздрогнул от громкого заливистого лая. Стремглав взлетел обратно, в комнату — и наткнулся на острый, пронзительный взгляд Кристины. Она сидела в постели и с силой стискивала руками простынь. Хуго, бросившийся встречать Сантьяго, теперь крутился возле его ног, мешая сделать хоть шаг.

— Кристина…

— Ты правда любишь Викторию, Сантьяго? — хрипло и до боли горестно спросила она. Он подался вперед, едва не навернувшись на живом препятствии, и схватил Кристину за руки, заглядывая в глаза.

— Я люблю тебя, слышишь?! Только тебя, родная! Ты единственная и всегда ею будешь! Моя Кристина!..

Она вздохнула — как-то светло и немного наивно — и опустилась обратно на подушку. Руку Сантьяго из своей она так и не выпустила, и он, будто повинуясь ее желанию, с совершенно пустой головой примостился рядом. Прижался к жене поплотнее, уткнулся носом в ее висок, чувствуя, как заколотилось оттаявшее сердце. Кристина еще что-то пробормотала — и следующей мыслью Сантьяго стало недоумение неожиданным светом в комнате. Свет шел от окон, в которых еще секунду назад царствовала непроглядная ночь, и Сантьяго тряхнул головой, не понимая, что происходит.

Серый свет не сменился мглой. За стенами по-прежнему поливал дождь, но в том, что наступило утро нового дня, не оставалось сомнений. И затекшая до бесчувствия рука подтверждала ужасную догадку.

Сантьяго зажмурился, проклиная собственную слабость. Уснул, на несколько часов, пропустив столько необходимых, жизненно важных дел! И не увидел, если вдруг с Кристиной…

Он прижался щекой к ее щеке, не в силах больше думать о страшном. Губы обдало ее дыханием, а щека не обожгла уже привычным жаром, лишь приласкала нежностью, закрутив в груди Сантьяго головокружительный вихрь. Сердце застучало в неосознанной надежде. Неужели стало лучше? Неужели любимая наконец поправляется? Пальцы теплые, и кожа порозовела.

Сантьяго уткнулся ей в шею, давя выплескивающиеся эмоции. Не торопись, не требуй слишком многого. Кристина очень слаба, и надо помочь ей окрепнуть. А не лежать, прижимаясь к ней всем телом, выкрадывая у судьбы нечестные минуты блаженства и презирая себя за каждую из них.

Он отодвинулся, осторожно вынул руку из Кристининых пальцев. Она не разжимала их с самого его вчерашнего признания. Вот же глупец! Не опроверг ложь Рейнардо. Не объяснил любимой, что только она ему нужна! Неужели она мучилась его предательством даже с замутненным ядом рассудком? Сантьяго не мог знать ответ. Надеялся лишь, что своими словами сумел избавигь ее от сомнений и этой боли. И ненавидел себя за то, что не сделал этого раньше.

Новый день — третий по счету. Никогда они еще не проводили с Кристиной вместе столько времени. И никогда их уединение не было таким бесконечно одиноким и убийственно горьким. Сантьяго отдал бы десягь лет жизни за одно-единственное Кристинино слово, но она снова молчала. Снова неподвижно лежала в своей постели, растворяя утреннюю надежду на свое скорое выздоровление и погружая свой дом и его обитателей в осеннюю обреченность. Сантьяго ощущал себя призраком, который вроде и пытается что-то сделать, но проку от его стараний ровно столько, сколько было бы от фамильного привидения, не способного приносить ощущаемую пользу. Хуго то ходил за ним с опущенным хвостом и повешенным носом, то лежал возле Кристининой кровати, свернувшись кольцом и отказываясь от еды. Даже огонь, будто еще одно живое существо, все время норовил погаснуть, сдаваясь проливной сырости и оставляя дом без своего тепла. Словно какое-то проклятье — и, когда у Кристины снова начался жар, Сантьяго понял, что он этим проклятьем и был.

Все Кристинины несчастья связаны с его именем. Он заманил ее в ловушку с королевским перевоспитанием, поставив ее жизнь под угрозу. Он вынудил ее выйти за него замуж, считая себя спасителем, а в действительности бросив Кристину в логово львице в одиночку справляться с ее нападками. Он лишил ее покровительства человека, который действительно ее любил и, вполне возможно, мог сделать счастливой. Он рушил ее жизнь из самых благих побуждений и в конце концов стал причиной того, что теперь та висела на волоске и могла оборваться в любой момент.

И никакими высокими целями нельзя было оправдать эти преступления. И никакой любовью было не перекрыть той боли, что он Кристине причинил. Воистину настоящее проклятие. И лучшее, что Сантьяго мог сделать, это освободить ее от себя. И никогда больше не пересекать ее дорогу. И он так и сделает, как только поднимет Кристину на ноги. Хоть этот-то долг он должен выполнить!

Долг собственного сердца.

И дернул же его черт так влюбиться! Все было бы куда проще, сдержи он данное Кристине слово и останься ей лишь добрым другом. Он бы не ревновал ее к Рейнардо. Он бы не ссорился с ней по пустякам. Он бы не дергал ее желанием видеть. Он бы не заманил ее во дворец в столь неподходящий момент. Он бы не оскорбил ее без всякой причины. И не отвернулся бы в столь страшный момент. Сантьяго всегда знал, что нельзя идти у чувств на поводу, но Кристина лишила его всякой воли к сопротивлению, и он дал слабину. А расплачивалась за это его любимая.

Но разве можно было перед ней устоять? Изумительное, ни на кого не похожее создание! Такая умная, такая добрая, такая смелая, такая близкая. Словно частичка его же души, наполнившая дни теплом и совсем другим смыслом. Сантьяго мог бы целовать ее бесконечно, обожая ее дерзость и ее отзывчивость и забывая себя прежнего, признающего лишь иронию и самообладание. С самообладанием он распрощался, едва заглянув в лучистые карие глаза. Иронию еще пытался ставить на защиту, но та пала от одной лишь ласковой улыбки. Только ему Кристина так улыбалась — чуть застенчиво и очень нежно, растапливая холодность, обуздывая гордыню, руша предубеждение. Нет, у Сантьяго не было ни одного шанса. Он задал себе задачку лишь с одним верным ответом. Но, когда принял его, оказалось слишком поздно.

И что теперь? Что дальше? Кристина послушно пила, не мешала ему ее обтирать, была идеальным пациентом для самого привередливого доктора. Вот только Сантьяго не был доктором. Он израсходовал весь свой скудный багаж знаний в медицине и слишком хорошо понимал, что того не хватает. Не хватает! Потому что Кристине снова становилось хуже. Ее снова трясло, она снова тяжело дышала, она снова сжимала судорожно руки — и не могла больше бороться. Сантьяго что-то сделал не так. Не поймал нужный момент. Не сумел закрепить успех и удержать эту крохотную победу.

И снова терял любимую…

Как прошла очередная ночь, он почти не осознавал. Сантьяго боролся и с напастью, и с безысходностью, не позволяя себе опускать руки и вытравливая все панические мысли, и к утру ощущал себя выжатым насухо. Ни одной эмоции, ни одной мысли — лишь заученные машинальные движения…

И только громкий возбужденный лай Хуго снизу заставил немного встряхнуться.

Нет, конечно, Сантьяго сам бы не услышал, хотя входная дверь сотрясалась от сильнейшего стука, а за ней раздавались смутно знакомые голоса.

Даже не пытаясь понять, кого к нему привел то ли бог, то ли дьявол, Сантьяго бросился к черному ходу, а потом — вокруг — к парадному и увидел на крыльце Милагрос и Бино.

Лица у них при виде него заметно вытянулись, но Сантьяго было не до объяснений. Он схватил Бино за плечо и толкнул его обратно к лошади.

— Привези доктора Монкайо! Сейчас же! — так резко приказал он, что Бино без секунды промедления кинулся выполнять его распоряжение. Милагрос смотрела на Сантьяго огромными испуганными глазами, но и ее любопытство могло подождать. — А ты иди за мной, — чуть мягче проговорил он. — Сеньора очень больна. Надо продержаться до приезда доктора.

Милагрос тихонько охнула, но не сказала больше ни слова, только последовала за Сантьяго в дом. Он опасался, признаться, что при виде бескровной Кристины она запаникует, ударигся в слезы, припадет в горе к сеньориным ногам и проблем от нее будет куда больше, чем пользы, но, очевидно, он плохо знал Милагрос. Та побледнела, конечно, взглянув на неподвижную Кристину, и зашептала горячую молитву, но следом бросила куда-то свой узелок, быстро потрогала у Кристины лоб, потом пощупала воду в тарелке, заглянула в кружку с заваренной ромашкой и испьгтующе посмотрела на Сантьяго.

— В доме ведь больше никого нет? — зачем-то уточнила она. Сантьяго зло выдохнул, забывая, что перед ним просто девчонка.

— Хуго есть! Отличный парень! За доктором только идти отказался: хозяйку стережет!

Брови у Милагрос удивленно взлетели вверх, но на милую светскую беседу у Сантьяго не было сил. Милагрос еще раз осмотрелась по сторонам, потом быстро и как будто незаметно пожала Кристинину руку.

— Молоко, мед? — осторожно спросипа она, очевидно уже зная ответ. Сантьяго криво усмехнулся.

— Ты, вероятно, много коров и ульев во дворе видела?

Милагрос удрученно вздохнула, но тут же встрепенулась.

— Давайте я в деревню сбегаю, сеньор! — воодушевленно предложила она. — У меня и деньги есть, я с собой взяла…

Как будто Сантьяго не дал бы ей денег на жену.

— Доктор скажет, что надо купить, — глухо произнес он и повернулся к Милагрос спиной, невидящим взглядом уставившись в угол комнаты. Надо было вдохнуть, надо было осознать, что он больше не один на один с близкой бедой, что бог обратил наконец внимание на его мольбу, и тихий шорох позади стал лучшим к тому толчком. Медленно и неохотно, но рассудок возвращался на место, позволяя стряхнуть затянувшую в бездну безысходность и увидеть, что за окном сегодня снова сияет солнце, что Кристина болеет всего три дня, а вовсе не целую вечность, что жизнь продолжается, а не канула куда-то в преисподнюю, где для Сантьяго Веларде было приготовлено почетное место. Ничего еще не кончено. И Кристина обаятельно поправится. Доктор Монкайо найдет способ ей помочь. Он никогда не подводил.

— Когда сеньора Кристина заболела? — тихо спросила за его спиной Милагрос. Сантьяго заставил себя говорить чуть спокойнее, хотя вопросы ее так и били по больному.

— Сразу после бала. В Патио-верде я нашел ее уже почти без сознания. Оставить одну не мог, поэтому и не привез врача.

Рассказывать Милагрос всю правду он не собирался. Не ее это дело, что стало причиной Кристининой болезни и что произошло между супругами Веларде на местном берегу. Свою вину Сантьяго искупит. Но оправдываться не станет.

Милагрос вздохнула, но промолчала, хотя он откровенно ждал ее упреков, памятуя о том, как она поучала его в Нидо-эн-Рока. Неужели поняла, что для обвинений сейчас не время? Или не желала разговаривать с герцогом Веларде вовсе? Если с Кристиной случится непоправимое, Милагрос снова останется сиротой. И этот грех тоже будет на счету Сантьяго.

— Я беспокоилась за сеньору, хотела в тот же день к ней поехать, — пробормотала Милагрос и подавила всхлип. — Но Матильда не велела вам мешать, и я решила, что она права. Всякое бывает, меня Матильда вообще сколько лет терпеть не могла, а теперь вон… Мужья с женами тоже порой ссорятся, а потом мирятся, и третий им лишний. Мы день прождали, а потом на следующий дождь стеной зарядил, и Матильда сказала, что в такую погоду вы сеньору на улицу не пустите, да и вообще вам нужно наконец вдвоем с женой побыть и от всех нас отдохнуть. Ну… я согласилась… Я и подумать не могла, что сеньоре плохо! Это только когда Бино приехал в Нидо-эн-Рока вас искать, мы и решили… Ему капитан Руис велел вас срочно во дворец вернуть, сказал, там что-то затевается… Но вы же не оставите сеньору, сеньор?! — так неожиданно воскликнула она, что Сантьяго даже вздрогнул.

— Я понимаю, там его величество и вы ему служите!.. Но у короля целый двор слуг, а сеньоры, кроме вас, совсем никого нет! Она вон как за вами ухаживала, когда вы раненый лежали! Не можете же вы!..

— Не могу, — кивнул Сантьяго, не желая, чтобы Милагрос призывала его уважать собственную жену. Не опустипся он еще до того, чтобы какая-то девчонка напоминала ему о долге. А об ином ей знать не полагалось.

Милагрос помолчала, вероятно ожидая, что он еще что-то скажет, но Сантьяго теперь смотрел на сидевшую в углу комнаты куклу. Дивно красивая, в нарядном, хоть и немного потрепанном платье, она возродила в памяги Сантьяго рассказанную ему Кристиной историю о доброте ее бабушки и дедушки, и он вдруг представил себе совсем юную Кристину, с восторгом и неверием получившую в руки столь невероятный подарок. Ее глаза наверняка горели таким же огнем, как при виде Хуго. Ее нежный голосок срывался, не в силах выразить своего счастья. А потом она играла со своей любимицей в дочки-матери, поила ее чаем из детской посуды, шила ей платья, куда более богатые, чем свои, укладывала ее вместе с собой спать и обнимала во сне, не чувствуя себя одинокой…

Он сам не понял, как взял куклу в руки и положил ее Кристине на подушку. Милагрос бросила на него совсем уже ошеломленный взгляд, но Сантьяго было все равно. Жаль, что он не догадался сделать это раньше: быть может, сейчас Кристина уже пришла бы в себя. Ей лишь было нужно знать, что ее здесь ждут. Тех, кому она действительно нужна, Кристина никогда не бросала.

— Останься с сеньорой, пока я нагрею воды к приходу доктора, — проговорил Сантьяго, не сводя глаз с бледного лица любимой. — Если что, сразу зови.

— Хорошо, сеньор, — без единого возражения или вопроса ответила Милагрос и обеими руками сжала руку Кристины. Он помедлил еще с полминуты, то ли ожидая от нее очередных глупых вопросов, то ли не желая делиться любимой даже с ее подопечной, потом стиснул зубы и отправипся на кухню. Хватит быть эгоистом! Какая разница, кого первым увидит Кристина, когда придет в себя? Лишь бы это произошло поскорее. И если Милагрос сумеет выдернуть ее из забытья, Сантьяго станет ее вечным должником. И даже не почувствует от этого уязвления.

Поставив чайник на огонь, он попытался открыть парадную дверь изнутри, но потерпел неудачу и решип, что встретить доктора с черного входа будет куда меньшим преступлением, чем выломать двери Патио-верде. Он и так хорошо здесь похозяйничал, и надо будет оставить хозяевам денег на восстановление потерь.

Пусть подавятся.

Наверх он подниматься не стал. Он сделал все, что мог, и, если не сумел помочь Кристине, не стоило дальше мучить ее своим присутствием. Быгь может, наедине с ней Милагрос найдет для любимой защитницы нужные слова и сумеет пробудить ее от затянувшегося сна? Под едким взглядом Сантьяго ей это точно не удастся. А он уже окончательно разочаровался в сказке про Белоснежку.

На счастье, доктор приехал так скоро, что Сантьяго едва успел снять с огня закипевший чайник. Очевидно, Бино настолько впечатлился ударившимся в панику герцогом Веларде, что не только сам превзошел все мыслимые рекорды скорости, но и сеньора Монкайо умудрился заставить позабыть о вечной свой вальяжности и невозмутимости. Сейчас на лице того чигалась крайняя встревоженность.

— Я правильно понял, что с сеньорой Веларде случилось несчастье? — первым делом спросил доктор, пробираясь вслед за Сантьяго по узким коридорам Патио- верде. Сантьяго кивнул и в двух словах описал нынешнее и прошлое состояние Кристины. Доктор, выслушав его, задал еще пару уточняющих вопросов, и в голосе его слышалось крайнее удивление.

Перед дверью Кристининой спальни Сантьяго на секунду остановился.

— Я покажу вам, доктор, — пообещал он и пропустил его вперед.

— Сеньор!.. — вскочила было Милагрос, но Сантьяго и без ее слов видел, что состояние Кристины не изменилось ни на йоту. Не желая лишних ушей и лишних вопросов, он отослал Милагрос вниз, предложив отправить покуда Бино за молоком и медом, и плотно прикрыл за ней дверь. Доктор Монкайо, не дожидаясь его объяснений, принялся осматривать Кристину. Посчитал пульс, прослушал трубкой дыхание, заглянул в глаза, ощупал белые руки, качая головой и принимая все более озадаченный вид. Сантьяго терпеливо дождался, когда он поднимет на него взгляд, и кивнул на Кристину.

— Чуть левее подбородка, доктор. И я был бы очень признателен, если бы у вас нашелся ответ, что это такое.

Доктор Монкайо повел бровями, но снова не задал ни одного вопроса. Лишь осторожно повернул к себе Кристинину голову и никак не меньше минуты рассматривал ее шею. Потом подозвал Сантьяго.

— Вы про это пятнышко, герцог? — хмуро уточнил он. — Удивляюсь, как вы вообще его заметили.

Вместо болезненной красной припухлости на шее Кристины синела идеально круглая крапина с крохотной темной точкой посередине. На такую Сантьяго точно не обратил бы внимания: мало ли, застежкой зацепила. И не стал бы поить Кристину противоядием. И возможно…

Он содрогнулся, представив себе вероятный исход.

— Оно выглядело совсем иначе, — хрипло проговорил он. — Как будто змеиный укус. Знаю, что кажусь вам параноиком…

Доктор покачал головой и также аккуратно опустил Кристину на подушку. Заложил руки за спину, прошелся по комнате и замер возле окна, глядя вдаль. Сантьяго ждал.

— Те симгттомы, что вы описали мне, ваше сиятельство, сразу навели меня на мысль об отравлении, — наконец сказал доктор Монкайо. — To, что я увидел здесь, лишь подтвердило мои подозрения. Я склонялся к мысли, что герцогиня неосторожно съела что-то на королевском фуршете, но ваша находка, признаться, ошеломила меня до глубины души. Если это яд, а теперь у меня нет причин в этом сомневаться, то я не понимаю, каким образом сеньора Веларде еще жива. Племена, которые пользуются подобными способами убийства, действуют наверняка.

— Я дал Кристине противоядие, — пояснил Сантьяго. — Немного, правда: она уже была без сознания, когда я обнаружил причину ее болезни…

— Вы сумели заставить супругу принять антидот? — изумленно перебил его доктор. — Но как? Ее должно было выкручивать от боли. В таком состоянии человек сжимает зубы и его невозможно склонигь…

Сантьяго резко выдохнул. Доктор осекся и, взглянув на него, удрученно покачал головой.

— Простите за бестактность, ваше сиятельство, — попросил он. — Лекарская привычка называть вещи своими именами, не заботясь о чувствах других. Я не желал вашей боли, лишь хотел сказать, что вы совершили настоящее чудо. В том, что сеньора все еще жива, только ваша заслуга.

В том, что Кристина все еще жива, заслуга была только ее, но Сантьяго не собирался об этом говорить. Как и о том, что он-то как раз являлся причиной всех ее несчастий. Доктору это знать было необязательно. От него Сантьяго нужна была лишь одна вещь.

— Вы можете ей помочь? — без обиняков спросил он. — Есть какие-то лекарства? Цена не имеет значения!

Доктор Монкайо кивнул и неожиданно положил Сантьяго руку на плечо.

— Самое страшное позади, ваше сиятельство, — проникновенно проговорил он. — Если сеньора пережила первые сутки, думаю, ее выздоровление лишь дело времени.

У меня есть с собой порошки, чтобы очистить организм от остатков яда и сбить жар. Кое-что нужно будет докупить в аптеке, но сеньор Кастро, уверен, с этим быстро справится. Молоко и мед тоже будут весьма кстати. И еще такой момент, герцог. Я напишу названия книг, которые хотел бы иметь в своем распоряжении как можно скорее. Они есть в дворцовой библиотеке, но поскольку сам я останусь с сеньорой, пожалуйста, попросиге сеньора Кастро привезти их в Патио-верде. Это книги о ядах, и я очень надеюсь, что они помогут нам предотвратигь новые преступления.