Человек-Эхо

Глава 3

Я слышу, как на подъездную дорожку въезжает грузовик. Несколько мгновений спустя раздается стук в дверь. Я открываю ее. Передо мной стоит мужчина лет сорока, только начинающий полнеть. На нем красная ветровка, забрызганные краской джинсы, пара грязных кроссовок с потертыми шнурками. В руке у него планшет.

"Мистер Маркато?" - спрашивает мужчина.

Marcato. Это имя вызывает у меня улыбку.

"Да". Я протягиваю руку. Кожа у мужчины грубая, мозолистая, в пятнах. От него разит сигаретами и скипидаром.

Я Кенни Бекман, - говорит он. - Мы говорили по телефону.

"Конечно. Пожалуйста, входите".

За исключением нескольких пластиковых бочек для мусора и пыльных стеклянных витрин, помещение пусто.

"Чувак, чем это пахнет?" Спрашивает Бекман.

"Это доносится из соседнего дома. Раньше там была колбасная, и я думаю, что они оставили немного мяса гнить. Я намерен поговорить с ними об этом ".

"Тебе лучше. Ты не будешь вести здесь никаких дел, если здесь будет так вонять".

- Я понимаю. - Я указываю на комнату. Как вы можете видеть, нам здесь потребуется немало работы.

"Ты можешь сказать это еще раз".

Бекман ходит по комнате, прикасаясь к заплесневелой гипсокартонной стене, ощупывая запыленные подоконники, светя фонариком вдоль плинтусов. Он достает измерительную ленту, делает несколько измерений, заносит их в планшет. Я внимательно наблюдаю за ним, прикидывая его скорость и ловкость.

Минуту или около того спустя: "У вас довольно сильно прогнулись балки пола". Он несколько раз подпрыгивает, добиваясь своей цели. Пересохшие балки скрипят под его весом. "Первое, что нам нужно будет сделать, это укрепить его. Вы действительно не сможете сделать слишком много другого, если пол неровный ".

"Все, что необходимо, чтобы довести это до кода".

Бекман снова оглядывает зал, возможно, готовясь к своему завершению. "Что ж, у вас есть способы уйти, но я думаю, мы справимся с этим".

"Хорошо. Я бы хотел начать прямо сейчас".

"Звучит как план".

"И, кстати, тебя очень рекомендовали".

"Ах да? Кто меня порекомендовал? Если вы не возражаете, я спрошу".

"Я не уверен, что помню. Это было давно".

"Как долго?"

"21 марта 2002 года".

При упоминании даты Кеннет Бекман напрягается. Он делает шаг назад, смотрит на дверь. - Простите? 2002? Это то, что ты сказал?'

"Да".

"Март 2002 года?"

"Да".

Еще один взгляд на дверь. - Это невозможно.

"И почему же это?"

"Ну, во-первых, тогда я даже не занимался бизнесом".

"Я могу объяснить", - говорю я. "Позволь мне кое-что тебе показать". Я указываю на темный коридор, ведущий в заднюю комнату первого этажа. Бекман делает паузу, возможно, чувствуя, что что-то немного не в порядке, например, радио, которое не может уловить сигнал. Но ему явно нужна работа, даже если это для странного человека, который говорит загадками.

Мы идем по коридору. Когда мы подходим к двери, я толкаю ее. Запах здесь намного сильнее.

- Черт! - восклицает Бекман, отшатываясь. Он лезет в задний карман, достает испачканный носовой платок, подносит его ко рту. - Что, черт возьми, это такое?

В маленькой квадратной комнате нет ни единого пятнышка. В центре стоят два стальных стола, оба прикручены к полу. Черные, как ночь, стены были звукоизолированы; подвесной потолок выполнен из акустической плитки, приобретенной по почте у швейцарской компании, специализирующейся на оборудовании лучших студий звукозаписи в мире. Над столами установлен микрофон. Пол покрыт глянцевой эмалью, окрашенной в красный цвет во имя практичности. Под столами находится сливное отверстие.

На одном из столов лежит навзничь фигура, укрытая белой пластиковой простыней, натянутой до шеи.

Когда Бекман видит труп и узнает его таким, какой он есть, у него подкашиваются колени.

Я поворачиваюсь к стене, отклеиваю фотографию, вырезку из газеты. Это единственное украшение в комнате. - Она была хорошенькая, - говорю я. "Не красавица, не в смысле Грейс Келли, но симпатичная под грубостью всех этих красок". Я поднимаю фотографию. "Ты так не думаешь?"

В безжалостном свете флуоресцентных ламп лицо Бекмана искажается от страха.

"Расскажи мне, что случилось", - прошу я. "Тебе не кажется, что пора?"

Бекман отступает, размахивая указательным пальцем в воздухе. "Ты гребаный псих, чувак. Гребаный псих. Я ухожу отсюда". Он поворачивается и дергает ручку двери. Заперто. Он тянет и толкает, тянет и толкает. Это нарастающее безумие, но безуспешно. "Открой эту чертову дверь!"

Вместо того, чтобы отпереть дверь, я делаю шаг вперед, снимаю простыню с фигуры на столе. Тело под ним начало разлагаться, его глаза теперь провалились в глазницы, кожа приобрела желтоватый оттенок перезрелой кукурузы. В облике все еще можно узнать человека, хотя он истощен и находится на грани разложения. Руки серые и сморщенные, пальцы застыли в мольбе. Меня не тошнит от приторно-сладкого запаха. На самом деле, я начал предвкушать его с некоторой долей желания.

Я оттягиваю указательный палец на левой руке трупа. Там маленькая татуировка в виде лебедя. Я смотрю на Кеннета Бекмана и говорю на своем лучшем ломаном итальянском:

'Benvenuto al carnevale!'

Добро пожаловать на карнавал.

Бекман, пошатываясь, прислоняется к стене, в ужасе от этого зрелища, от свежей волны разложения в воздухе. Он пытается заговорить, но слова застревают у него в горле.

Я поднимаю электрошокер и приставляю его сбоку к груди Бекмана. Ударяет синяя молния. Мужчина оседает на пол.

На мгновение в комнате воцаряется тишина.

Тихий, как утроба матери.

Я вынимаю три орудия убийства из ножен, кладу их на стол, рядом с триммером для волос салонного качества. Я открываю потайной шкафчик, спрятанный за дверцей с сенсорной защелкой, открывая записывающее оборудование. Вид матово-черного покрытия шести компонентов, без пыли и статических помех, наполняет меня почти сексуальным ощущением. Тепло, исходящее от компонентов – я всегда все разогреваю как минимум за час до сеанса, – покрывает меня тонким слоем пота. Или, может быть, это просто предвкушение.

Бекман прикован к столу, рот заклеен скотчем. Его голова удерживается на месте нейрохирургическим зажимом, прецизионным устройством, используемым для фиксации головы пациента к столу во время стереотаксических процедур по установке электродов, операции, требующей жесткой иммобилизации. Год назад я заказал аппарат у немецкой фирмы, оплатив международным денежным переводом и получив товар через серию почтовых отправлений.

Я надеваю хирургический халат, встаю рядом со столом, открываю опасную бритву. Указательным пальцем левой руки прощупываю нежную кожу на лбу мужчины. Бекман воет через кляп, но звук приглушенный.

Это скоро изменится.

Твердой рукой я не торопясь делаю первый разрез поперек лба, чуть ниже линии роста волос. Я наблюдаю, как кожа медленно рассекается пополам, обнажая блестящую розовую ткань под ней. Хирургический зажим хорошо выполняет свою работу. Человек вообще не может пошевелить головой. Ножной педалью я нажимаю запись, затем вынимаю кляп.

Мужчина жадно глотает воздух, из уголков его рта течет розовая пена, у него отрезан кончик языка.

Он начинает кричать.

Я слежу за уровнем звука, вношу несколько настроек. Бекман продолжает кричать, кровь течет теперь по обеим сторонам его лица, на полированную нержавеющую сталь стола, на сухую эмаль пола.

Несколько минут спустя я промокаю кровь на лбу Бекмана, протираю его спиртовой салфеткой. Я принимаюсь за правое ухо мужчины. Когда я заканчиваю, я достаю измерительную ленту, отмеряю расстояние от точки на лбу, отмечаю место красным фломастером, затем беру в руки второй инструмент для убийства, подношу его к свету. Угольный наконечник темно-блестящего синего цвета.

Последняя проверка уровня звука, и я приступил к своей предпоследней задаче. Медленно, обдуманно – можно сказать, largo - я продолжаю, зная, что всего в нескольких футах от меня, по другую сторону внешней стены, проплывает город Филадельфия, не обращая внимания на симфонию, сочиняемую внутри этого обычного на вид здания.

С другой стороны, разве величайшее искусство в истории не возникло в скромной среде?

Зиг, зиг, заг.

Я - Смерть в ритме.

Когда дрель набирает полную мощность и острое, как бритва, лезвие приближается к коже, покрывающей лобную кость, в области чуть выше правого глаза, крики Кеннета Арнольда Бекмана достигают величественной громкости, второй октавы. Голос сбит с толку, но это можно исправить позже. Сейчас нет необходимости спешить. Совсем нет необходимости.

На самом деле, у нас впереди весь день.