Принцесса Сорви-голова в Особой академии

Глава 60

Ди Сиано! Наконец-то!

— Много берёшь на себя, недоучка.

Теперь Аделин приняла полностью человеческий вид. Такая же высокая, как вставший между нами и ею ректор, с длинными, до пола, платиновыми волосами и непроницаемо чёрными глазами на бледном лице, она была жуть как красива.

Или просто жуть.

Зато ди Сиано перетекал из облика в облик так быстро, что смазывались черты, а цвет и длина волос менялись каждый удар сердца. Тем не менее уверенность и твёрдость его интонаций не были напускными.

— Хватит, Аделин. Ты и так нарушила Кодекс, вмешавшись в чужое творение. Хочешь усугубить? Добиться того, чтобы об этом узнали Старейшины?

— Творение? — Аделин будто специально слышала только то, что хотела. — Ты хотел сказать, жалкое поделие? Не полноценный мир, а клочок, паразитирующий на чужом! Да ещё с такими дырами в Узоре, что я почти разрушила его сердцевину, а «творец» (слово прозвучало, как изощрённое оскорбление) даже не понял, что происходит!

— Я признателен за урок и непременно обращу на это внимание. — Ди Сиано слегка поклонился. — Но заметь, академия смогла себя защитить.

— Выставив против меня мои же игрушки? — Аделин вскинула подбородок. — О да, прекрасная защита!

«Её игрушки? — Вдоль позвоночника спустилась противная волна мурашек. — Точно, если это многоходовый план…»

— Здесь нет игрушек, — тоном, не допускающим возражений, отрезал ди Сиано. — Есть те, кого ты постаралась привести сюда, но только для их блага и твоего поражения. «Каждый получит своё», Аделин. В одной из ипостасей ты стала частью моего творения, а значит, подчиняешься этому правилу.

Лицо Аделин превратилось в гипсовую маску; от перемен во внешности ди Сиано наоборот рябило в глазах.

— Я ничему и никому не подчиняюсь! — отчеканила она. — Я, Аделин Хаиди, лучшая из учениц Старейшины Митра!

И она исчезла в столь яростной вспышке, что глазам сделалось больно. Позади громыхнуло, пол содрогнулся, и меня швырнуло на камни. Но даже через звон в ушах я вроде бы услышала вздох ди Сиано: «Ох, Аделин. Вечно хочет зла и вечно совершает благо». А затем моих зажмуренных глаз коснулась тёплая ладонь, прогоняя разноцветные круги. Я разлепила веки и увидела ректора, сейчас до слёз похожего на моего отца.

— Вы превосходно справились, курсант д’Эрсте, — серьёзно произнёс он, протягивая мне руку.

Я поднялась, и ди Сиано занялся Берти, перепоручив меня заботам шевалье.

Разумеется, я не собиралась больше пользоваться ничьей помощью. Но как назло, меня повело в сторону, и если бы не поддержка телохранителя, я бы упала самым позорным образом. Конечно, после этого надо было высвободиться, обжечь его предупреждающим взглядом, только сил для этого не осталось совершенно. Я чувствовала себя флягой, из которой выпили всё содержимое, и лишь на донышке болтались какие-то капли.

— Мадемуазель?

Тревога в голосе. Ну да, он не ожидал, что я навалюсь на него всем весом.

— Так и должно быть, шевалье. — В тоне ди Сиано, на котором точно так же висел полуобморочный Берти, звучало сострадательное понимание. — Держите курсанта д’Эрсте крепче — я перенесу нас в лазарет.

Куда? Зачем?

— Ей и курсанту Везелю нужен отдых, пока не затянутся прорехи в их жизненных Узорах. Готовы?

Меня крепко обняли за талию, прижали к сильной груди, сердце в которой билось так громко и… взволнованно?

— Готов.

Пол под ногами исчез, но я не успела ни испугаться, ни даже вздрогнуть.

Потеряла сознание.

***

Тепло. Мягко. Тонкий запах лаванды. Золотистый свет под веками. Тишина.

Губы тронула улыбка: какое же блаженство! Просто лежать в покое и неге, ни о чём не думать и ничего не чувствовать, кроме простого удовольствия быть.

Рядом что-то тоненько скрипнуло — будто кто-то сменил положение на стуле. Подталкиваемая проснувшимся вместе со мной любопытством, я приоткрыла глаза и сквозь ресницы увидела светлые стены и сидевшего у кровати шевалье. Очень серьёзного, с невесело опущенными уголками твёрдого рта.

«Он так переживает из-за меня? Думает, не справился с обязанностями телохранителя? Или что-то случилось?»

— Что-то случилось? — повторила я вслух и поразилась, насколько слабо прозвучал голос.

Как у долго болевшей маленькой девочки.

Шевалье едва заметно вздрогнул, с необычной для него суетливостью повернулся ко мне.

— Мадемуазель! Вы очнулись? Как вы себя чувствуете?

Сколько вопросов, а ведь он всегда так сдержан.

— Всё хорошо. — Повинуясь желанию успокоить, я зашевелилась и кое-как протянула ему руку — ужасно худую и такую тяжёлую, словно в кости, пока я спала, залили свинец.

Телохранитель бережно сжал мою кисть в горячих и грубоватых ладонях.

— Так что-то случилось? — повторила я, и он качнул головой.

— Нет, мадемуазель. В академии всё своим чередом.

Я свела брови, ловя новый вопрос, который так и норовил ускользнуть.

— А сколько я пробыла без сознания?

Губы шевалье исказила полуусмешка.

— Месяц, мадемуазель. И вы, и Берти уже месяц, как в лазарете.