Живой Журнал. Публикации 2009

История про дауншифтеров XX

Не мы деньги нажили, а деньги нас наживали.

Русская поговорка

Мы смотрим на жизнь глазами писателей — это особенность России. Писатель в России пророк, и если не настоящий пророк, то, по крайней мере, пророк в свободное от служебных обязанностей время. Лет двести назад печатное слово на Руси воспринималось как санкционированная истина, а роман — сущей правдой жизни.

Поэтому большая часть героев русской литературы положительна. Впрочем, речь не об этом. Положительный герой, отрицательный герой… Эта тема губительна для разума.

Гораздо интереснее проблема неглавного героя, а ещё интереснее герой эпизодический. Герой, мелькнувший на одной странице и исчезнувший на следующей. Это не Акакий Акакиевич, сходящий с ума в тоске по новой шинели. Это, наоборот, будочник, ограбленный прохожий или квартальный. Это история его семьи, недолгого звёздного часа, ибо даже у эпизодического героя, что вскрикивает предсмертно: "Кушать подано" и пропадает между строк, есть свой звёздный час. В каждом из этих квартальных убит если не Моцарт, то главный герой. А если приглядеться, то, может, и не убит.

Из героев Рабле мы помним Гаргантюа и Пантагрюэля. Знаем о существовании Панурга. Дотошный читатель, пожалуй, укажет Жана-зубодробителя. Маленький герой незаметен. Но это не маленький человек, кутающийся в плодоносную гоголевскую шинель. Хотя он и обезличен, как тысячи истреблённых в библейских преданиях. Неглавный герой — это тонкая структура повествования. Он участник праздника, как тот самый человек с гармонью, которому машет и корчит рожи Сталин с Мавзолея.

Реконструкция героя Рабле выглядела бы так: "Когда кончается сентябрь, и приходят сухие осенние вечера, когда в Пуату, цветущем Лимузене, прекрасной Оверни, Гаскони, Бургундии и на солнечных нивах Лангедока сжаты и обмолочены зерновые, и подводы со сверхплановым зерном движутся в Амбуаз, Вандом и Анжер, когда в Турени, славной Турени, молодое вино ударяет в голову парубкам, тогда мальчишки в Лерне любят слушать рассказы старого ветерана. Вот он выходит из избы и садится у завалинки…".

Синдерюшкин, впрочем, на все эти рассуждения сказал мне, что дело в соотношении человека и власти. Всё упирается в режим.

Я был с ним согласен, но как-то отчасти согласен.

Действительно, во всём есть главное, и главное это — режим содержания.

Я ведь то и дело рассказывал встречным о режиме содержания. Своего содержания. Как-то автора, то есть — меня, пригласили в гости. Приглашён я (он) был к художникам, и, в общем-то случайно, а в квартире, куда я попал, сидели весьма интеллигентные люди, говорившие о своих высокохудожественных живописных полотнах. Неизвестно с чего, но автор обиделся на жизнь и принялся рассказывать какой-то утончённой даме, как он служит начальником лесопилки в далёком поселке Усть-Щугор. Но, когда уже поведал о том, как в его руках расклеились на две половинки пять рублей, вырученные у граждан осужденных за грузинский чай, гости решили расходиться. Утончённая дама, испугавшись, убежала по лестнице впереди всех, стуча каблуками. У автора создалось впечатление, что больше его в этот дом приглашать не будут. Не всякая попытка нести свет пантагрюэлизма в люди была успешной — особенно, когда это делает не принц или король, а обычный маленький человек, какой-нибудь старший лесопильщик.

Так вот, давным-давно, в этом заведении, что на речке Щугор, которая впадает в Печору, я видел поучительный плакат: "Гражданин осужденный! Помни, что невыполнение нормы выработки есть злостное нарушение режима содержания!". Вот ключевые слова — "норма" и "режим".

Синдерюшкин выслушал всё это и сказал, что всё от Советской власти. Совершенно при этом было непонятно, шутит он или говорит серьёзно.

— Это всё от того, что в голове у наших сограждан — вечный комсомол. Все жируют, бифштекс с яйцом кушают, а у Васи Векшина две сестрёнки остались.

— Не питай иллюзий. Бифштекс, я, к примеру, раз в месяц ем. Да и вообще, комсомол — это было как корь. Все были, а не были, так будут, — заявил я.

— Я вот отказался вступать в комсомол, и это стоило мне много нервов, — сказал Синдерюшкин. Мы посмотрели на него, как на сумасшедшего.

— И что значит, "как корь"? — продолжал он. — Это ж <нрзб>

…

— Ах, Ваня, выгода всегда и везде. Потому как идеальные образцы человека без выгоды — это аскет-инквизитор и туберкулёзный комсомолец в кожанке, который ведёт расстреливать гедониста. Я вот что скажу: песня "Как молоды мы были, как искренне любили, как верили в себя" — совершенно гениальная. Потому что она объясняет большую часть, если не все спекуляции вокруг комсомола, что происходят сегодня. То есть, дурное или хорошее приписывается мифологическому комсомолу, а нужно приписывать его молодости и собственно дурным и хорошим конкретным людям. Совершается логическая ошибка — как с тем комическим тараканом, что бегает от шума, а когда ему обрывают лапки, уже не убегает. "Слух у него, типа, в ногах" — делается научный вывод. В этом главная беда всех политических споров — вместо того, чтобы говорить о человеке, говорят о выдуманных признаках, которые даже не признаки вовсе. <нрзб>

— И демагогия на тему крайностей тоже всегда одна.

— Да демагогия — она везде. Как возникнет абсолют, какие-то идеальные люди и модельные ситуации — она тут как тут. Распространит общее на частное и частное на общее, а нам такого не надо. Мы маленькие люди, но люди гордые. Нам не нужно быть лучше всех, нам нужно быть на своём месте.

Извините, если кого обидел.

06 апреля 2009