Живой Журнал. Публикации 2009

История про Алексея Цветкова

Собственно, это разговоры с Алексеем Цветковым в феврале 1998 года. Я тогда ходил к нему в лимоновский штаб и вообще очень интересовался, как там всё было устроено. Однако, дело не в этом — несмотря на значительную разницу в возрасте, мы с Цветковым вместе учились в Литературном институте. Иногда на лекциях он делал себе из длинных волос подушечку и на ней безмятежно засыпал. Ему всего двадцать один год и тогда он мне казался одним из интересных пишущих анархистов. Читать я все эти тексты тогда не мог, да и современных анархистов читать не могу. Сам себя он тогда определял как мистического анархиста, адресуясь к группе петербургских символистов, издававших журнал "Факел" в начале века — таких как Чулков и Иванов. Это движение от западного "левого сознания" к эзотерике и мистическим традициям — "ну и славно, думал я, — ну и славно".

Фотография взята из журнала "Союз писателей".

— Что тебя ведёт? Те организации, в которых ты работаешь, или люди, с которыми ты встречаешься, определяют твоё культурное развитие, или ты, наоборот, их выбираешь, потому что они тебе нужны?

— Я всегда первичен по отношению к любым организациям. Ко мне никогда не приходили и не выбирали, всегда выбирал я сам. Обычно я стою у истоков тех или иных организаций, потом они либо исчезают, либо остаются. Это, например, Профсоюз студенческой защиты, который начался с меня и моих товарищей, и который был инициатором действительно серьезных беспорядков с 1994 по 1996 год. Потом были менее известные анархические проекты, потом я участвовал в экологическом движении. Меня даже судили в Одессе — это была третья моя судимость из пяти. Потом я понял, что это банальный реформизм, и ушёл и оттуда. Теперь вот работаю в "Лимонке".

— А чем было продиктовано поступление в Литературный институт?

Да случайностью. Я, собственно, собирался поступать на журфак, потому что у меня уже много чего было опубликовано и это не составляло большого труда. Потом я вовсе раздумал куда-либо поступать и устроился сторожем на кладбище. Освоиться хотел, и хотел вести нормальную маргинальную жизнь. Так что это одна из самых больших случайностей в моей жизни, при том, что их у меня не так много.

Потом, при всем моём негативном отношении к Литинституту, он всё же дал мне такую контурную карту мировой литературы.

— Понятие массовой культуры расплывчато. Ленин — это массовая культура, в отличие от его текстов, которые читали немногие. То, что ты делаешь как литератор, назовём это так, это литература абсолютно не массовая, в отличие от того, что ты делаешь в газетах.

— Конечно, то, что имеется в виду, сделано для узкого круга людей, которых можно пересчитать по пальцам, которые делают меня счастливыми. А что касается массовой культуры, то это понятие давно пора определять политически — массовая культура, это культура людей, которые выработали у себя поведенческие стандарты доминирующей социальной группы. То есть, если мы живем при капитализме, а это так, множество людей, которые не живут как буржуа, психологически являются буржуа. И они, применив к себе этот стандарт, требуют глубоко искусственного микроклимата. Поэтому я понимаю массовую культуру, как культуру того большинства, что использует стандарты, классовые по своему происхождению.

С другой стороны я многостаночник — я делаю массовую культуру, когда пишу в "Мегаполис" И я испытываю огромное удовольствие от этого, потому что могу свои суперэлитаорные идеи упростить до уровня комиксов.

— Например?

— Я очень интересовался судьбой Карлоса, мистическими совпадениями в его биографии, например, его работой с палестинцами. И вот я написал очень веселую статью "Женщины Карлоса", где всё неправда сначала до конца. Садомазохизм всякий.

— А не кажется ли тебе, что в таких ситуациях миф всегда побеждает. Так Ленин, конечно, не будет оправдываться, но хотя многие люди бьют себя кулаком в грудь и уверяют, что он не был сифилитиком, этот миф уже зародился и неискореним теперь.

— Конечно! Об этом еще в пятидесятые годы писал Барт, и я это учитываю, когда пишу. Именно таким способом создаются мифологии, и я считаю себя солдатом на фронте общественных мифологий.

Я считаю, что всякое деление на художественный и нехудожественный текст навязано. Как деление на статью и роман. Как в Америке, если ты написал профашистский роман, его могут напечатать, а если ты написал профашистскую статью, её не напечатают никогда. Это очень искусственно. То же касается "Лолиты". Это результат действия стандартов, не связанных с искусством по своей природе — классовых или этнических, не знаю. В этом смысле я марксист.

Это проблема того, о чём писал Эвола, такого этнического расизма, который при том не выстраивает никакую иерархию, не говорит, что одни этнические образования лучше, чем другие. Они просто разные по функциям, по посланиям, которые в них заложены.

Вот очень интересная ситуация с еврейским народом, где метафизическая идентификация совпадает с биологической. Ведь не-еврей с точки священных книг не может быть иудеем, а еврей не-иудей всё равно является иудеем, просто по крови, потому что он относится к этому спектаклю. Другой такой уникальной традиции нет на земле.

— Как ты воспринимаешь то, что масса, к которой всегда апеллируют всё революционеры, воспринимает жизнь через массовую литературу?

— Функции массовой культуры вовсе не те, что лежат на поверхности, в плоскости сюжета, они в деталях, они в том, чтобы научить человека. Научить правилам поведения — в обществе, в одежде, в приобретении вещей. (Я не покупаю это, потому что я прочитал уже четыре романа, в которых носят другое).

— А не является ли это функцией саморегуляции общества?

— Нет, нет! Я не верю в саморегуляцию общества. Есть оно, общество, а есть государство — очень разбухший и очень недейственный механизм. Поэтому, вместо государства двадцатый век подарил нам другой способ подавления — массовую культуру. То, что мы называем массовой культурой проявилось именно в двадцатом веке.

Я считаю, что потребитель массовой культуры старается заместить свою спокойную жизнь какой-то иной — на час.

Совершенно верно. Я с этим абсолютно согласен, но посмотрим на проблему с другой стороны. Дело в том, что огромное количество народа, вместо того, чтобы прожить какую-то свою интересную жизнь, живут чужой, стандартной. И вот эта масса становится более пассивной, чем могла бы быть в отсутствие этой массовой культуры. В данном случае мы имеем дело с контролем, потому что активное начало реализуется исключительно в виртуальном виде — в виде чтения бестселлеров, отождествления себя с их героем или с их автором.

— А они бы могли вести себя иначе?

— Я думаю, что шанс есть у любого человека. Так или иначе. Я не верю, что массовость продиктована чисто биологией, и, вообще, я не чужд некоторых религиозных настроений. Может быть, ситуацию невозможно изменить, но это не значит, что её не нужно менять.

Я думаю, что всё связано с не очень справедливым устройством общества. Я оптимист в этом ключе.

С другой стороны, я могу привести пример положительно функционирующей массовой культуры. Это массовая культура СССР двадцатых годов. Литература, живопись, скульптура, плакаты. Лефовская культура и иная. Это позитивная культура с иными задачами, созидательными.

Мне кажется что эти "массовые культуры" надо разграничивать.

— Но мы испытываем удовольствие от чтения боевиков. Является ли это удовольствие знаком приобщения к массовой культуре?

Читая массовую книгу или просматривая массовый фильм, человек автоматически еще не становится потребителем массовой культуры. Для начала он должен согласиться с теми стандартами, о которых я говорил выше. Можно читать бестселлер как философский текст. Поп-арт не был массовой культурой, он просто работал с материалом.

Вообще — это конвейер. Со времён Форда конвейер стал символом современной цивилизации. На нём и романы пишутся.

Но есть и оборотная функция конвейера. С одной стороны он стандартизирует производство, с другой стороны он стандартизирует потребление. Он обучает потребителя, например малыми порциями, два раза в месяц или раз в неделю, подавая ему на стол роман, потреблять этот роман и ждать следующего.

Это имеет прямое отношение к ощущению безопасности — одному из самых странных и самых неприятных для меня ощущений в современном обществе. Ощущение того, что каждый раз ты встречаешь одно и то же и создаёт ощущение безопасности. В таком мире нет места неожиданности, которая ассоциируется с чем-то пугающим. В мистическом, социальном или политическом.

Поэтому мы живем в очень прагматичную эпоху.

А романтики, наоборот, культивировали чувство опасности. Но это — в сторону.

А человек иррационален, несмотря на то, что современный мир старается избавиться от неожиданностей. Капитализму (я употребляю это слово безоценочно) не нужен непредсказуемый человек. Он рассчитывает на повторение — и через литературные сценарии учит людей.

Но при этом я неплохо отношусь к такому произведению массовой культуры, как "Мастер и Маргарита"

Вот Лимонов это отчасти массовая культура. Он любит себя ангажировать как массовый писатель. Но исходя из тех критериев, которые я уже перечислил, он не является таковым. Он пытается балансировать между массовостью, между подбрасыванием каких-то жареных тем, эротических сцен и языковых брутальностей и идеями, которые хочет высказать.

В "Вагриусе" уже выходит его собрание сочинений, которое сам Лимонов иногда называет "могильной плитой"

Лимоном несколько раз повторял суждение о том, что время романов ушло, и теперь пришло время листовок. Он подчёркивал при этом, что журналистика теперь для него гораздо привлекательнее литературы — именно за счёт оперативности. За счёт ощущения того, что за час надо выложиться, написав статью, а не главу в романе. Между тем, недавно вышел новый роман (я имею в виду "316, пункт "В""). У меня от него осталось довольно странное ощущение — любому читателю видно, что он написан довольно давно.

Да он был написан действительно давно — в начале восьмидесятых. Он существовал лишь в черновиках. Для "Вагриуса" он был дописан, переделан и издан, наконец. А на вырученные деньги Лимонов со своими товарищами год назад поехал в Среднюю Азию. И кстати, продаётся эта книжка довольно неплохо. Неожиданно неплохо.

Сейчас Лимонов действительно считает, что романы неактуальны. Хотя он может вернуться к литературе.

О том же романе можно сказать, что вся сюжетная его идея импортная. Опять же, давным-давно, она была импортирована в сборнике зарубежной фантастики, там, в одном из рассказов, жизнь едва теплилась в Нью-Йорке после ядерной войны, и были прекрасные Пурпурные поля, куда могли послать за особые заслуги ближе к старости. Это касается "Палача"…

— Является ли такой экспорт осознанным у Лимонова?

— Да, и это естественно. Я это я знаю, потому что мы вместе делаем газету. Мы, собственно, продолжаем этот экспорт образования — этического и эстетического сюда.

— У меня создалось впечатление того, что появление Лимонова на телеэкране естественнее, чем на митинге, потому что в колонне демонстрантов он стоит с ними, теряет индивидуальность. На телеэкране же он индивидуален.

— Не без этого. Но это тоже нормально. Кстати, Лимонов очень любит Ницше, и я думаю, что если бы он жил тогда, в то время, у него была бы совершенно иная биография.

_{Сообщите, пожалуйста, об обнаруженных ошибках и опечатках.}

Извините, если кого обидел.

16 января 2009