Живой Журнал. Публикации 2009

История про парад

Он был бывший лётчик-истребитель, переделавший себя в литературоведа. Мы встретились с ним посреди Европы и шатались по заблёванному и заплёванному городу Амстердаму. Когда-то я учился у него и, комментируя какую-то мою работу, он написал сверху — "шкловщина", а потом добавил: "кончить не могли".

Впрочем, человек он был основательный — и мне понравилось как-то, что он спросил меня: "А вы, Володя, мне всё сдали? Всё? Отлично, значит, мы с вами можем пить" — это был очень правильный путь преподавательской субординации, которой я потом следовал. А тогда мы купили какой-то неважной 32-градусной немецкой водки, и пришли в гости к одной женщине, что как-то говорила "Вас, Володя, удобно перебивать — ваши рассказы плавны и нарративны". Хозяйка этого дома собирала друзей. Она что-то делала на чужбине, а дома осталось научное издательство, где было сосредоточено в одной квартире, и надо рано встать рано, чтобы успеть помыться. Впрочем, понеслось.

Лётчик-литературовед говорил, обняв теряющую сознание славистку:

— Истребитель заходит на посадочную глиссаду…

И при этом водил плоской ладонью мимо стаканов на столе, изображая самолёт. Славистка была ни жива, ни мертва, а что-то вроде сбитого над морем пилота. Да и остальные немцы скоро легли как в сорок третьем. И вот мы сидели вдвоём, и он говорил, зажав стакан:

— Ну что, разведка?

— Ну что, авиация? — отвечал я.

Мы заговорили о Кампучии. Он не то бомбил её, не то восстанавливал. Оказалось, что Запад привёз туда калькуляторы и плееры по бросовой цене, а то и бесплатно. Калькуляторы и плееры, которые тут заголосили местные песни, окончательно похоронили местную письменность и довершили дело Пол Пота.

Ночь катилась по земле, как в фильме Джармуша.

— А у нас в разведке, — сказал я любовно.

— А у нас в авиации, — ответил лётчик, — когда истребитель заходит на посадочную глис-с-саду…

Он пощупал рукой воздух, но молодая славистка куда-то делась.

Мне нравились в нём разные мелочи — например, фраза "Вот список тех книг, которые вам стоит подержать в руках" (я её украл и использовал уже на своих лекциях). Я ему благодарен — во-первых, он был правильный преподаватель, а во-вторых, он никогда не обманывал стилистических ожиданий. Несколько лет спустя я пришёл к себе на службу и увидел на общем столе следующий натюрморт: на столе лежала газета, которую мы делали, а на ней — русский бородинский хлеб, бутылка водки, несколько пупырчатых огурцов и маринованный чеснок. И я сразу догадался, кто это заглянул на огонёк.

Или однажды одна славистка попросила его закурить.

— Не курю, но сигареты есть, — сказал он, привставая. Я восхитился такой галантностью.

У него было несколько умственных привычек. За коммунистами попали под раздачу гомосексуалисты. Мы шли по Амстердаму как Пат и Паташон, как Толстый и Тонкий, и он, взмахивая руками, пенял голубым. Как на беду, в Амстердаме был день гей-парада, и, увлёкшись, мы прошли сквозь толпу как нож сквозь масло.

— Сергей Фёдорович, — наконец произнёс я. — Не хотел бы вас прерывать, но вы поглядите вокруг.

А вокруг плыли платформы с целующимися мужчинами. Трясли хвостами какие-то упыри, раскрашенные женщины вращали своими шарнирными телами.

И тогда я увидел, как по-настоящему, не в кино, а в жизни, выглядит лицо лётчика-истребителя, который вдруг осознал, что двигатель его самолёта заглох, а рычаг катапульты заело.

Да и куда там было катапультироваться? До своих не дотянешь.

Извините, если кого обидел.

13 мая 2009