Живой Журнал. Публикации 2009

История про Валериана Скворцова

Собственно, это разговоры с Валерианом Скворцовым в мае 2002 года.

У меня со Скворцовым были очень странные отношения — мы довольно много встречались, и он мне нравился. Скворцов был настоящий международный авантюрист — правдо частно наш разговор строился так: "Со мной однажды во Вьетнаме… Володя, вы были во Вьетнаме?" — "Да, я был во Вьетнаме" — "Ну, да. А вот вы были в Сингапуре?" — "Нет" — "Так вот, однажды я прилетел в Сингапур, и…". Но биография у него была причудливая, и он написал действительно хорошую книгу-боевик, трагичную и причудливую, с удивительной азиатской фактурой. Такие книги пишутся своей биогрфией — деталями детства, какими-то мелочами. А потом мне передали, что он умер, и это очень жаль.

— Что бы не говорили, всё-таки биография определяет то, что человек пишет. Особенно если это "остросюжетная проза".

— Что касается биографии, то в России она у меня официально началась в 1957 году, когда я возник на юридическом отделении финансового факультета Института внешней торговли в (Китае). С тех пор я преимущественно занимался восточными странами. Я работал в коммерции и сталкивался с очень интересными людьми — о некоторых можно рассказать, а о некоторых пока не надо, потому, что они ещё живы. Ничего страшного в этих рассказах нет, но это не мой секрет, это их секреты.

— Мы говорим о прототипах героев?

— Мы говорим о том, как шла моя жизнь. Она всё и определила. Официальное место рождения у меня — Москва. 1935 год, Москва. Впрочем, на самом деле в 1949 году моя семья попала в СССР из Китая — мне было тринадцать лет, когда мы приехали в Куйбышев. Отца прикрыли тогда, когда в 1945 году в Харбине всех собрали и эшелоном повезли в Сибирь. Был такой танковый генерал Лучинский, который не обошёлся бы в Харбине без таких людей. Он и спас нас потом, когда чёрт меня дёрнул заговорить на уроке иностранного языка с учительницей по-английски. Она и сама-то не знала этого языка, но сразу сказала, что, наверное, у этого мальчика отец — шпион. После этого отцу пришлось хватать всех, ехать в Крым, и в военном санатории, за два дня до смерти, генерал Лучинский подписал отцу бумагу, что, дескать, податель сего такой-то, человек правильный, дайте ему паспорт и уберите его оттуда, где он находится… Потом я работал у такого человека как Константин Петрович Семёнов. Он умер в Америке, работая в Амторге, и он был официальным юристом в нашем торгпедстве. Я ему помогал оформлять разные контракты. А вот из другой области — у меня, кстати, есть "засрака" — это так называли звание "заслуженный работник искусства", это было связано с тем, что, что я четыре года работал секретарём Наисы Чекрабон, наследной принцессы, её бабушка была русской. И я печатал в "Огоньке" очерки об этой всей истории. Потом, правда, в своей книге, вышедшей в Лондоне, она назвала меня агентом КГБ. Мне, впрочем, повезло — своего биографа-англичанина она посадила на восемнадцать лет в куала-лумпурскую тюрьму, а своего мужа обвинила в том, что он голубой. А он, кстати, был второй человек в таиландской разведке, мой очень хороший друг. Я, кстати, кандидат исторических наук, правда, я защищался по закрытой теме о конвергенции. Я тогда сидел в Академии общественных наук, в которой подвал был забит литературой, конфискованной у иностранцев. Она не была антисоветской, но просто другой — и её мало кто читал, потому что она была вся на иностранных языках. И вот, при чтении всего этого я сформулировал те самые положения, которые я защищал. Всё дело в интересных людях. Первым моим другом, настоящим, по-человечески другом был Френсис Грин, сын Грэма Грина. Мне, правда, это тогда и в голову не приходило. Это было во Вьентьяне, в 1966 году, где я работал в Королевской службе авиационного прогнозирования (Лаос был тогда королевством). Кругом была война, а Лаос — страна нейтральная. Вьентьян был такой шпионский клоповник. Он первый меня развратил в смысле марихуаны, а потом это шло, и я до сих пор считаю, что запреты — всё это ерунда. Потому что это как гены. Вот у вас гены хорошие, вы стакан водки выпили — и ничего. А другой стал после этого алкоголиком на всю жизнь. Я выкуривал по пятнадцать трубок опиума и всё было нормально. Через тридцать лет мы с Френсисом встретились, он приезжал заниматься какими-то делами в связи с букеровской премией, и всё вспоминали то, как всё это было… Там ещё был такой Владимир Николаевич Давыдов, очень известный человек, наш резидент, с которым очень интересно было общаться. Но это к слову.

— А это был собственный выбор — ехать туда, в Индокитай?

— С самого начала я избегал государственной службы. Верите или нет, но я никакого отношения ни к каким спецслужбам не имел. Даже когда одна газета назвала меня генералом ФСБ, это ничего кроме удивления не вызвало. Я всегда работал по найму. В авиационном прогнозировании я работал по найму — от Всемирной метеорологической организации. Тогда там, кстати, одних американских военных атташе было человек сто пятьдесят — только зарегистрированных. Такой был там нейтралитет. А вернувшись в Россию я долго работал в газете "Правда" корреспондентом. Меня взяли туда из другого места — я погрел в двух местах за политику

— А как удавалось всё это делать в шестидесятых годах? Перемещаться по миру, менять род деятельности?

— У меня была репутация авантюриста. Меня нанимали на то место, где человек исчезал. Скажем, предыдущий человек, который работал в авиационном прогнозировании — пропал. Послать просто специалиста без языков — невозможно. Там просто нужен был человек ориентирующийся в местных делах, поскольку международная квота на этого специалиста была, а подходящего человека, который говорит по-английски и по-китайски, который не боится — не было. Я с корреспондентом "Правды" Лёшей Васильевым, сейчас он директор Института Стран Азии и Африки, пошёл по кабакам. Сначала я ему сказал: "Старик, что ты хочешь? Ширнуться? Покурить? По бабам? Золотую розу? Любой цветник, мы даже оплатим тебе это дело, если ты хочешь"… Так этот человек, когда очнулся на второй день, пошёл сдаваться. Я сказал тогда, что, дескать, не было это всего, я ничего не подтверждаю, это самооговор. Так что потом я был четыре года был директором-управляющим китайско-британской крупной компанией — у неё были конторы здесь, в Варшаве, в Париже, в Кёльне… Это был 1991 год, когда началась большая международная торговля… Я говорю на английском, французском и китайском. Диссертацию защитил. Разбираюсь в финансовых и банковских заморочках. Беса не дразнил, моральный облик советского человека внешне не осквернял, а личной и профессиональной репутацией дорожил и дорожу. Вот и все…Я, например, горжусь, что получил от Виталия Коротича, главного редактора "Огонька", в 1986 году премию за лучший очерк года. Он назывался "Сиамская принцесса Катя Десницкая". Потом я работал у Ходорковского в МЕНАТЕПе первым заместителем генерального директора по PR, поскольку я до этого работал в индокитайском банке — поскольку знал терминологию, работал в газете "Биржевые ведомости", а затем был главным редактором журнала "Ювелир". Я покинул её, когда в августе 1998 года расстреляли возле дачи главу Смоленского завода огранки бриллиантов Шкадова Александра Ивановича. Он был спонсором издания. Не скрою, мне льстило, что генеральный директор единственного в России предприятия, которое работало на иностранном сырье, в том числе и от Де Бирса, то есть экспортировало труд российского трудящегося, доверял мне. Наверное, авантюристы симпатичны обстоятельным людям… После этого были серьёзные разборки, на меня наехали, я, правда, семью убрал. Претензия была на двенадцать тысяч долларов…

— Это немного. — Ну, извините. Я и за сто двадцать долларов грохнуть могу. Вы знаете, он мне должен цент, а не я ему. Психологически это очень большая разница. А из этой банкирской жизни я могу много вспомнить о чрезвычайно интересных людях — например, про Аркадия Масленникова, главного редактора "Биржевых ведомостей", это вообще были фантастические вещи.

— Среди ваших мест работы "Вагриус" упоминает работу в "ИНКОМБАНКЕ".

— Нет. Во всяком случае, я буду это отрицать.

— Поговорим о литературе. То есть, о некоторых идеалах жанра. Для меня вот любимым образцом остросюжетного романа стал "Профессор Криминале" Малкольма Брэдбери — с Золотом Партии, с ядовитой иронией по поводу Букеровской премии, с международными спецслужбами, поездками по Объединённой Европе и насмешками над интеллектуалами в конце концов. Есть всё-таки именно литературные образцы.

— Я не могу говорить, что я знаю литературу. Я только постучался в эту дверь — как говорится "в комнату, путаясь в соплях, вошёл мальчик". Я просто оказался без работы, я — уже старый. Были, конечно, частные заказы, но это не была самореализация. Я лишь постучался в эту дверь, которую мне открыли в "Вагриусе" Виталий Бабенко и Андрей Ильницкий. В канун нынешнего тысячелетия я просто оказался без работы, если не считать частных заказов на Кавказе, в Казахстане и Эстонии по прежним специальностям. Я написал "Шпион по найму" и с полгода на пробу обивал пороги издательств. Решил, что называется, начать новую жизнь с понедельника. В одном очень крупном мне написали в рецензии, что "массовому читателю российский заумный Ле Карре не нужен"… Кстати, Ле Карре появлялся в Клубе иностранных корреспондентов в Бангкоке, членом которого я состоял. Вот уж не думал, что сподоблюсь ругательного сравнения, за которое благодарен… В другом издательстве, не менее крупном, отпели рукопись тоже в этом роде: "романы в стиле фильма "Касабланка" в России читать не станут". Когда подоспел "Сингапурский квартет", ответ вообще дали никакой: "Вернуть автору". Так и шло, пока не уперся в "Вагриус". За полтора года три романа и четвертый, как говорится, вот-вот из печки. Есть за что поклониться…

— Вернёмся к вашему сквозному герою, человеку по особым поручениям Шемякину. У него есть автобиографические черты. А были ли реальные прототипы?

— Ну да, это российские эмигранты, которые жили в Азии и в Индокитае, в частности. Мой герой, крестьянский потомок Шемякин — отчасти слепок с князя Юрия Курнина. В 1968 году, когда мы встретились в Лаосе, ему было лет тридцать. Он служил бухгалтером в банке "Индо-Суэц", потом занимался частным воздушным извозом, был приказчиком у своего бывшего полковника маркиза де-Биннеля в упаковочной фирме. Много вечеров провел я у Владимира Хороманского, работавшего по найму землемером. В Бангкоке доживали век даурские казаки. В Индонезии последним каучуковым "белым" плантатором был Владимир Делл. Это была любопытнейшая Россия! Я вспомнил язык, на котором со мной говорили в деревне мой дед, дядья, мой отец. Как они, эти люди, были свободны! Хотя, конечно, несчастны по своему. Эти люди приехали в Юго-Восточную Азию из Парижа, потому что она была тогда целиком французская. Курнин летал на самолёте, на примитивной, древней "Сессне", и как все пилоты обязан был приходить ко мне подписывать прогноз погоды. Как все пилоты обязан был брать у меня подпись на прогноз полета. Чистая формальность, конечно. Оба мы знали куда он полетит, совсем в другое место. Где-то в джунглях под брюхо самолетика вешали "стручок", как говорили тогда о ракете, а дальше — трава не расти. Ему, конечно, было на всё наплевать, ему нужно было свой стручок, как они говорили о ракете, и дальше — трава не расти. Курнин мне даже завидовал, завидовал тому, что у меня есть советский паспорт. "А я, говорил он, пришёл поле войны в советское посольство и увидел там страшную бабу с огромной задницей, коротенькими ногами и крохотным пистолетиком на боку. И меня вынесло оттуда". Вот какие были тогда эстетические подходы к гражданству. Хороманского застрелил наркоман. Казаки молились в буддистских кумирнях… Нет, счастливых российских людей попадалось маловато. Я даже свою книжку о пасьянсах, которую быстренько написал от безденежья, назвал "Выиграть у судьбы". Это мало кому удается, если на кон ставиться такой дешевый товар как жизнь. Выигрывают те, кто рискует деньгами и лучше взятыми в кредит, то есть чужими. Это я как финансист уже говорю…

— Поговорим о мотивации. Вот, что меня веселит в сериале о Никите, так это то, как её же начальство сдаёт героиню чуть ли не в каждой серии. Сразу хочется спросить, чем оправдывается эта баранья преданность конторе. Ваших героев тоже всё время сдают. Друзья, начальники, друзья-начальники.

— Ну, это происходит везде — не только в разведке, но и в журналистике, банковском деле, скажем. На этом построена практическая жизнь. Есть такая мотивация как найм профессионала. Кому нужен мой герой? Да никому. Он отработал своё и ушёл. Но смысл-то литературы не в описании работы. Характер профессионала по найму, который дошел, я не говорю — довели, а именно дошел, как говорится, до жизни такой, все-таки независимый, свободный характер. У таких, я знаю по опыту, и дружба, и прочие хорошие чувства очень настоящие. Парадоксы повсюду.

— У вас в романах действует шестидесятилетний герой. Вам не кажутся его успехи на аналитическом, а не на любовном фронте несколько натянутыми?

— Да нет, женщины Шемякина и его работодателя Шлайна тоже не первой свежести. Замужние, да еще агентши… Там эйфория осознанная. Шемякин не нарцисс, он вполне понуро понимает, что если "такая женщина" оказалась с ним в постели, то потому, что с ней твориться нечто неладное. Некоторые неосознанно ищут скорее не любовника, а, извините за банальность, фрейдистского папочку. Они являются и нашептывают что-то вроде "Бери меня, срывай нейлоны!", потому что неосознанно ищут защиты. Меня всё удивляло в героине Марининой то, что у неё при такой жизни идеальная семья. Жду: пусть хотя бы раз изменит мужу.

— С Марининой ещё интереснее — если в первых книгах Каменская могла притворяться другой — обольстительной и раскованной женщиной, то потом всё сводилось к больным ногам и давлению. Так что Каменская стремительно движется по направлению к миссис Марпл. Почему-то женщины детективы становятся нехороши собой. Но помимо Бэзила Шемякина у вас есть его наниматель Ефим Шлайн. Откуда он получился?

— Откуда возник Шлайн? Шлайн возник в одном месте, где была произнесена фраза, которая меня покоробила: "Не может человек с такой фамилией работать в этой системе". Я знаете ли из тех людей, которые, оказавшись в незнакомой кампании, спрашивают — "На каком языке тут все говорят?", а потом присматриваются к личностям, а не национальностям, цвету кожи или вероисповеданию. Расизм, даже бытовой, преступление против личности… А ведь прошлое у моего прототипа довольно страшное (фамилию Шлайн я взял, кстати, из своего детства, у меня был такой одноклассник. За сто солдатиков, сукин сын, мне без смеха руку пропорол). Так сложилось, что в далекие годы, не очень, правда, хлебные, у меня был другой приятель Владик Брагилевский, не знаю жив ли. В школе, где мы вместе учились, говорили по-русски. Мы оба говорили на этом языке. Очень хороший язык. Прошлое у моего прототипа, которого зовут, конечно, иначе, страшное. В 1945 году его отец, разведчик, побывавший в плену, был посажен своими коллегами на пятнадцать лет в лагеря. Еврейский мальчик ходил, дико подумать, с клеймом сына эсэсовца. Отец выжил. А сын решил кому-то что-то доказать, и пошёл в спецслужбы.

— Вы следите за рынком детективной и шпионской литературы? Для вас есть какие-то ориентиры?

— Из последнего, что читал, так это Нормана Мейлера — "Призрак проститутки" на русском. По-английски роман называется "Harlot's Ghost". Интересно, что Мейлер упоминает там мелочи, на которые я и сам обращал внимание. Например, есть способ обдурить детектор лжи: наглотаться слабительного, страдать от приступов "медвежьей болезни", все ответы идут "под напряжением" и объясняют это панической трусостью. Но, конечно, книга сильна другим, стилем и своим психологизмом. Назову ещё роман "Организованная преступность" другого американца Николаса фон Хофманна — о Чикаго 1931 года. Назвал бы Владимира Волкова с его великолепной книгой на французском "Перевербовка". В один присест прочитал роман датчанина Питера Хега "Смилла и её чувство снега". Люблю читать Пола Теру, Овида Деморриса. Из того, что перечитываю время от времени, это в основном Грэм Грин, прежде всего его автобиография "A sort of Life", на которой год назад его сын сделал мне надпись, и, с моей точки зрения, шедевр, который стоит рядом с книгами Набокова и Газданова, его "Комедианты". Мне кажется, что детективная и шпионская литература нуждается в этих прилагательных только тогда, когда она и не литература вовсе, а нечто скачанное с прокурорских файлов. Кстати, я с удовольствием прочёл старую повесть Юлиана Семенова "Он убил меня под Луанг-Прабангом". За джипом, в котором сидит его герой, гоняется самолёт из тех, чьи пилоты и приходили ко мне брать подпись на летном листе когда-то. У меня, конечно, есть свои литературные пристрастья. Меня отталкивают книги, которые пишутся для того, чтобы коррумпировать читателя "кровью и спермой", ради публики, нуждающейся в примитивном шоке-сплетне. Но, я понимаю, надо зарабатывать деньги, порнографы насилия тоже "кушать" хотят. За это не осудишь. Немногие "кто там был" знают, что правда большинства — это правда некомпетентных. Так уж повелось.

— Я думаю, тут ещё есть две опасности — как бы опасность справа и опасность слева. То есть опасность абсолютной документальности, которая убивает литературу с одной стороны и опасность развязной развлекательности, которая превращает литературу в одноразовое чтиво. С одной стороны читателю интересно, как устроена всякая шпионская техника, но литература — это лишь отчасти учебник. Главное — характер, главное человек, пусть даже и придуманный.

— Приходится писать о людях, которые представляют собой, если хотите, интеллектуальную и оперативную элиту, недоверчивую и скрытную. Отшелушить лишнее, проникнуть под их "нательную кольчужку" фирмы Дюпон с названием "Второй шанс" не просто. Они ничего не расскажут, будут только дурить, потому что их секреты, как я сказал, не их секреты. Внешне они вообще могут выглядеть обывателями. Это не Бешеный… Бешенство, как и вообще любая внешняя метка, в деликатной работе первый признак скорой погибели. Как агрессивность… Приходится писать о людях, которые представляют собой интеллектуальную элиту, это не Бешеный, это не "кровь и сперма"… Мне всегда хотелось заниматься психологической литературой, а выходило, что на первых ролях проявлялся action.

— Ну, Бешеный — это мифологический персонаж, что-то вроде Змея Горыныча. А что касается ваших текстов, особенно "Сингапурского квартета", то их, мне кажется, отличает хороший баланс между action и психологией. Психологией Востока, в частности. — У меня есть недостаток, очень мне мешающий — невозможность или трудность что-то придумывать. Роман "Каникулы вне закона" и рукопись последнего, который сдал, "Гольф с моджахедами" стали реальностью после поездок в Казахстан и по Северному Кавказу. Не хочу называть точных маршрутов. Я выполнял частные заказы как финансовый журналист по найму… Последний роман опять про большие деньги, похождения Шемякина и Шлайна, появляются в нем и красивые дамы. Я писал про Чечню, а вспоминалось нечто, происходившее лет тридцать назад в Аравии или Индонезии, где нефть намного хуже чеченской, которая втуне уже шесть лет горит. Про то, как горят доходы в Чечне и в их огне вне зависимости от национальной, религиозной и имущественной принадлежности довольно симпатичные и не симпатичные люди, я и насобирал деталей и характеров. Четыре раза я прошёл всю Чечню — с теми, на ослике. Правда, я перестал туда ездить, потому как немолод и не могу пробежать пятьдесят-семьдесят метров, если в меня целит снайпер. Он, скажем, в меня щёлкает, а не попадает, потому как я старый. Он меня жалеет. А когда кладут меня на грузовик, со словами: "Папаша, из уважения к вашим радикулитам, вас в грязь не кладём"… Сейчас про тамошние дела будет книжка. Это история финансового имамата Гуниб, про который никто не слышал. И это были огромные деньги. В традициях того, как это происходило в Саудовской Аравии — когда после смерти бедуина разбирают мраморный дворец, построенный прямо на скважине, и находят комнату, забитую долларами, из которых два миллиона съели крысы. Люди не признавали никаких чеков, а только золотые бруски… Этот человек сидит теперь в Париже, где весь дизайн дома сделан под золото. У этого человека висит на стене расписка его деда на арабском "Получил два мешка денег". А это были соверены и талеры Марии-Антуанетты. А ведь Эр-Риадская нефть намного хуже чеченской, так она шесть лет горит. В общем, это сюжет.

— Ну, когда я пишу прозу, я тоже испытываю эти же трудности. Но это как в каратэ — сначала учишься пользоваться недостатками противника, а потом, совершенствуясь, учишься пользоваться своими собственными недостатками. А что касается таких персонажей как Бешенный, все прекрасно понимают, что его действия уже вне реальности, но мы так же понимаем, что описывать реальную жизнь шпионов бессмысленно, потому как это ковыряние в бессчётных бумажках и прочую бюрократию. На самом деле идеальная вещь в этом жанре должна описывать красоту решения логической задачи, красоту многоходовых, почти шахматных комбинаций. А action существует только в качестве соуса. — Но очень привлекательного соуса. В рукописи романа "Гольф с моджахедами" один мой герой высказывается в том смысле, что расхожие разговоры о слабости российских спецслужб после пяти с 1991 года реорганизаций это "камуфляж под слабака". Этому персонажу удалось подсмотреть кое-что в работе профи из таких контор, которых, кстати, теперь у нас в России несколько. Они умеют работать. Вполне профессионально. И знаете почему? Не мешает идеология. Скоро, я надеюсь, перестанут мешать и её наследнички, "понятия". Останется только закон.

_{Сообщите, пожалуйста, об обнаруженных ошибках и опечатках.}

Извините, если кого обидел.

21 января 2009