И восстанет мгла. Ввосьмидесятые

Глава 20

Едва новобрачные попрощались с родителями Алеши, отправившись в свадебное путешествие в Переволоки — вдвоем обживать нехитрый быт вдовца, как вот уже внук обнимал вторую бабушку, приехавшую с дедом из Новиковки погостить у старшего сына. Обнимать было непросто — бабушка отличалась благородной полнотой, так что он, скорее, преданно распластался с раскинутыми в стороны руками на ее необъятном животе.

Родители Панарова жили в области, где довелось родиться Ленину, и это служило кому-то достаточным основанием забрасывать туда почаще, чем соседям, дефицитный ширпотреб — ходовой, хоть и нередко залежалый где-то на складах не по воле товар. Вновь подарки, снова кремово-сладкое и жирное сгущенное молоко, которое Алеша помещал на самую вершину пирамиды всех лакомств, существующих на свете, опять растворимый кофе, шоколадное масло, конфеты в разноцветных фантиках, пахучая копченая колбаса…

Внук получал от бабы Веры невообразимо чудесные дары на дни рождения: пластмассовые модели военных кораблей, пассажирских самолетов, космических спутников, почти неотличимые от настоящих, с жидким клеем в тюбике и описанием, как эти чудеса собрать; многостраничные книжки-раскраски в глянцевых обложках; наборы тонких фломастеров всех возможных цветов и оттенков.

За все эти бесценные радости с внука взималась довольно умеренная дань. При заминках в застольных разговорах Вера Андреевна грузно поворачивалась к нему с неизменным улыбчивым вопросом: «Лешенька, а какую бабушку ты любишь пуще всего?»

Чуть поколебавшись для приличия, Алеша всегда отвечал: «Тебя, бабуля!»

Было в том ответе на две трети благодарности за обретенные вожделенные дары и на треть — заурядного желания сделать приятное. Хотя внуку было чуть-чуть неловко за тщеславную бабушку Веру, не совсем честным путем вымогавшую не просто дань детской любви, а первенство в соревновании, о сути которого Алеше было невдомек.

Он чувствовал, что все-таки чуток предает бабу Маню, у которой провел столько времени летом и приобрел столько полезных знаний. Но ведь она сейчас далеко, и мальчик, приучившийся с выгодой помалкивать, не расскажет ей о своих признаниях, немножко неискренних и немножко вынужденных.

Василий Архипыч души не чаял во внуке, хотя особой взаимностью не пользовался.

— Ну-ка, Лешенька, перечисли мне все республики Советского Союза со столицами, — давал он ему несложные задания из географии, взирая на него умиленно. — …Молодец, а теперь страны Южной Америки со столицами… Умница, а какие моря омывают нашу родину?

Для Алеши эти вопросы не представляли затруднений: карта мира висела на стене напротив его койки, и однажды, едва научившись читать, с трудом разобрав самое длинное название крупными буквами наверху, он потерпел досадное фиаско в попытке щегольнуть знаниями перед воспитательницей детсада.

— А я знаю, какой океан самый большой, — гордо заявил он, почему-то соединив в сознании размер надписи с размером обозначаемой ею сущности, непроизвольно повторив ошибку философов-номиналистов, на свой лад неглупых людей, вроде сабинского стоика Варрона.

— Какой? — равнодушно, лишь для виду поинтересовалась Софья Петровна.

— Северный ледовитый океан, — отчетливо, врастяжку, почти по буквам изрек начинающий эрудит. — Правильно?

— Нет, неправильно, — отрезала женщина, не пояснив опешившему ребенку, в чем он сплоховал.

После досадной оплошности Алеша методично день за днем проштудировал все надписи на карте в спальне.

— Толька, это будет гений! — восклицал, будучи в изрядном подпитии, восхищенный дедушка. — Ломоносов! Вернадский! Лобачевский!.. Он всю географию знает, читает, пишет, считает. Это в нашенскую породу. Твой двоюродный дед — тот был голова!

Вера Андреевна не соглашалась, что ум внука унаследован исключительно по мужской линии.

— Мой дед купцом был до революции. У него усадьба с собственным прудом с карпами была и дом двухэтажный. Все отняли потом… А твои, поди, на конюшне хвосты гребнем костяным чесали.

В бабушке и в старости чувствовалась порода. В Новиковке Алеша засматривался на старинный фотопортрет в рамке под потолком, с которого ему улыбалась ослепительная светлоглазая белокурая киноактриса. Говорили, что глаза и брови у него — «в бабку Веру».

— Верно вас раскулачили! — кипятился сухощавый дед плебейских корней на родовитую супругу. — Кровь народную пили, в Париже жили, а люд бесправный читать-писать не умел и лучину жег!.. А сейчас? В космос летаем!

— Да мы и нынче лучину и дрова жжем — газ до сих пор нам не провели, — к слову подметила сноха, неодобрительно поглядывая на то, как маловато закусывает муж, налегая в пару со своим отцом все больше на водку. — А ведь в городе благоустроенном живем — заводы повсюду.

— Не все сразу, не все сразу, — неохотно сбавлял обороты свекор. — Войну вон какую выиграли… Вся Европа на нас навалилась! Да не будь Сталинграда, не по-драпай немец — и Америка бы с Японией навалились чуть позже… Только выправились после потопа, нынче великое возрождение начинается. Лишь бы воли хватило… Сталин! Вот гений был! Как он всех просчитал и Россию спас! Теперешнее племя в Москве — не чета ему.

— Вот только давайте без Сталина! — раздраженно попросила Надежда. — Полстраны в жерновах перемололо, невесть сколько народу в лагерях лес валило да каналы копало! Сейчас хоть за просто так не сажают и не расстреливают.

— И тогда за дело сажали! — снова уверенно возвысил глас Василий Архипыч. — Да жалко — дурка Никита повыпускал раньше времени. Вот сейчас их гнилое семя подрастет, и увидите, куда они страну заведут!

— А семя тех, кто их сажал, тоже подрастет? — с легкой иронией переспросил Анатолий. — Они-то, думаешь, куда надо заведут? Раньше их тоже неслабо прореживали. А после Берии как-то поуспокоились с селекцией. Или, может, вывели нужный сорт? Ждем первый урожай…

— Мичурина на них нет — вот в чем беда, — согласившись коротким кивком, со значением вымолвил дед, дрожащей рукой осторожно поднимая полный стакан. — Мельчать будут, вырождаться. И сдадут все к черту американцам.

— Ну, отец, ты уж совсем в фантастику ударился, — возразил, усмехаясь, Панаров, выпив на секунду позже старшего и забросив в рот кусочек соленого огурца. — У нас самая большая армия, ракеты, ресурсы… Кто с нами что сделает?

— Если опять война — то никто, — утвердительно ответствовал тот. — А вот ежели по-другому, изнутри — сдадут все к черту… Ленин нам новый нужен. И Сталин. А их нет и не будет.

— Как же Америка-то без Лениных и Сталиных цветет и пахнет? — поинтересовалась Надежда, пододвигая поближе к мужу тарелку с котлетами. — И мы так же проживем, покуда наверху чуть-чуть про народ думать начнут. Не про Африку с Кубой, а про своих.

— Про Америку, дочка, мы, может, много чего не знаем, — миролюбиво вставила Вера Андреевна. — Может, у них там, изнутри-то, все еще хуже, чем у нас? Вот они и грозят всем бомбой. Кто ведь сильный, тому незачем, чтоб его боялись.

— Все равно, отец, даже изнутри не сдадут, не успеют — долго ли они высидят?.. Кончат как те, что от поляков в Смутное время там засели, — помолчав и поразмыслив над словами Архипыча, заключил Панаров.

— Сынок, а долго и не надо!.. Испробованный метод — одеяла в подарок… Чума иль еще мор какой. И вместо Дикого Запада — Дикий Восток… Колесо совершит еще один полный виток.

— Да, отец, по-моему, такие мысли — от таблеток твоих, аккуратнее бы ты с ними, — недоверчиво заключил спор Анатолий, вставая из-за стола покурить во дворе.

Застолье завершилось как всегда. Василий Архипыч, окончательно опьянев, решительно и с пафосом запел зычным, бархатистым баритоном «Артиллеристы, Сталин дал приказ». Дедушку никто за столом не поддержал, и его уложили спать в передней — впрочем, ненадолго. Он целую ночь, словно разбуженный зимой шатун, задумчиво блуждал впотьмах, колобродил по комнатам, что-то глухо бубнил под нос, громогласно заговаривал со спящими за перегородкой сыном и снохой, с кашлем, поминутно давясь, жадно и без разбору поглощал всю пищу, что находил в холодильнике, в два-три прихода испивал целый бидон ледяного молока и несколько раз норовил во весь голос завести песню из своего богатого военного репертуара, на первой же строфе прерываемый благоразумным сонным шипением бабушки Веры с дивана.

Это-то превыше всего и не нравилось Алеше — все движения дедушки происходили за утлой стенкой с дверным проемом, завешенным шторкой, так что он слышал из спальни каждый звук и до утренних сумерек не мог заснуть.

Панаров тоже осоловел от водки, выпитой почти без закуски, ибо «или я ем, или я пью», и что-то невнятно бормотал своей матери заплетающимся языком, по-детски склонив голову к ней на плечо. Трезвыми оставались лишь Надежда, целый вечер прикладывавшаяся губами к одной и той же рюмочке, да Вера Андреевна, пившая наравне с мужчинами, но никогда не пьяневшая.

Ее второй сын, Владимир, высокий, хорошо сложенный блондин с красивыми голубыми глазами, «не в Панаровскую породу», как любила она подчеркнуть с многозначительной улыбкой, отслужив армию во внутренних войсках, устроился работать в милицию в области, в Саратове, женился на симпатичной, под стать ему, ладной фигурой и ростом, медновласой Софье и родил сына Вадика, двоюродного брата Алеши.

Из-за того, что младший больше походил на нее, Вера Андреевна, видно, и любила его сильнее. Денежные переводы с пенсии неизменно отправлялись именно в его семью. Надежда имела тому свое объяснение: «Я все время ору, лаюсь, чтоб она моего не спаивала, а Сонька с ними пьет и привечает ее. Алкаши они там все…»

Тусклое серое утро после вчерашнего застолья началось с того, что бабушка достала потертый коричневый кожаный кошелек с хромированной защелкой, вынула трешку и попросила: «Толик, сбегай в магазин за кислушкой».

Тот с готовностью исчез и воротился с авоськой, растянутой почти до пола зелеными бутылками с дешевым сухим вином.

Поправив здоровье, Вера Андреевна отправилась «промять ноги», взяв с собой внучка. Алеше не очень нравились подобные прогулки вдвоем — во время них заново велись лицемерные разговоры на тему его любовных предпочтений по отношению к бабушкам.

После трех дней вынужденного гостеприимства Надежда, как обыкновенно, не вынесла, и загостившиеся бабушка с дедушкой в замешательстве, торопливо и с неудовольствием, засобирались в обратную дорогу домой. Панаров, обиженный нехлебосольностью жены, взял на заводе «за свой счет» и, надувшись, молчком покидал в сумку свою одежду из шифоньера.

— Дочк, ты таблеточки мне не забыла купить? — заискивающе полюбопытствовал Василий Архипыч, мелко трясущимися руками застегивая пуговицы на несвежей рубахе.

— Не забыла, коробки уже свекрови передала, — неприязненно ответила Панарова. — Меня скоро в аптеке на заметку возьмут.

— Вот и ладненько, вот и умница! — суетливо похвалил ее свекор и заспешил прочь из комнаты.

Алеша не дивился хмурому отъезду отца. Уже случалось, что мама снаряжала ему полный чемодан вещей вперемешку с пожеланием, чтобы тот никогда не возвращался. Поначалу мальчик очень пугался — он не хотел оставаться без папы. На очи наворачивались слезы, в горле застревал ком, было горько и необъяснимо, отчего папа не замечает его, не обращает на него внимания и уходит насовсем, даже не попрощавшись, не обняв, не сказав напоследок, что любит.

Через неделю, однако, папа возвращался — осунувшийся, синюшный, небритый, с тем же охровым чемоданом из грубоватой искусственной кожи. Следовал шумный ритуал встречи — с притворным удивлением, наигранным неприятием, обличением запойного пьянства семьи непробудных алкоголиков, обвинением свекрови в спаивании собственного сына — постепенно к ночи утихавший, после чего родители спали вместе.

Со временем Алеша свыкся с повторявшимися на один лад семейными драмами и понял, что ни в словах, ни в решениях взрослых не бывает ничего окончательного и бесповоротного. Озадачен он был лишь кажущейся искренностью фраз и эмоций — в детсаду для него представлялось большой морокой изобразить в театральных сценках понарошку плачущего кота иль зубасто рассерженного волка.

Взрослые были сложнее, чем Алеша себе представлял поначалу.