Блич: Целитель

Глава 9. Тень под плащом

Библиотека Академии Шинигами спала — если вообще можно назвать сном то странное, неподвижное состояние древних свитков, пахнущих пылью, чернилами и временем. Воздух был настолько неподвижен, что казалось, будто само пространство затаило дыхание, боясь потревожить бумажных духов, что обитали здесь, между строк.

Тусклые лампы из духовного стекла мерцали ровным светом, отбрасывая длинные полосы тени на пол, выложенный серыми плитами. В углу, за одной из низких перегородок, сидел Шинджи Масато — в привычной небрежной позе, с растрёпанными волосами и усталым выражением лица, будто уже десятый час боролся не с тайнами мироздания, а со сном.

Перед ним лежала гора свитков. Один из них был раскрыт, и на полях корявыми буквами было приписано:

> «Если заменить слово “пламя” на “свет”, формула должна стать мягче… хотя, если всё взорвётся — опять придётся чинить потолок».

Он задумчиво почесал висок.

— Может, всё-таки взорвётся… Но с другой стороны, если не попробовать — откуда знать? — пробормотал он и зевнул. — Нет, лучше не пробовать. Я ведь ученик, а не поджигатель.

На плечо ему с тихим писком прыгнула Коуки — золотошёрстая обезьянка, его верная спутница. Она ткнула мордочкой в один из свитков и, шмыгнув, села прямо на стопку бумаг.

— Нет, не ешь это, — вздохнул Масато, отнимая у неё лист. — Это текст по хадо. Хотя… может, и правда стоит его съесть, раз ничего не работает.

В глубине зала где-то хрустнуло дерево. Старые балки скрипнули, будто напоминая, что ночь не любит, когда её тревожат. Шинджи поднял голову.

— Эй… есть там кто-нибудь? — спросил он тихо, но в ответ — только эхо и шелест страниц.

Коуки насторожилась, её янтарные глаза отражали тусклый свет лампы. Она издала низкий, почти гортанный звук, похожий на предупреждение.

— Ну всё, не начинай, — прошептал Масато, глядя в сторону прохода между стеллажами. — Если это снова староста библиотеки, я скажу, что я просто… эм… медитировал! Да, медитировал над кидо.

Он встал, собрал бумаги в кучу — одна, правда, упрямо выскользнула и упала на пол. Когда он наклонился, чтобы поднять её, заметил странное — на каменных плитах под его рукой дрожал свет, словно от пламени, хотя лампы не колыхались.

На мгновение показалось, что стены чуть сдвинулись, будто само пространство стало глубже.

Шинджи моргнул.

— Прекрасно, — пробормотал он, — теперь я вижу то, чего нет. Ещё немного — и меня определят в отдел призраков.

Он снова сел, но ощущение присутствия не исчезло. Напротив, усилилось. Воздух стал плотнее, лампы будто потускнели, а где-то у дальней колонны мелькнул тень — тонкая, вытянутая, словно от фигуры, стоящей за пределом света.

Коуки издала тонкий писк и спряталась у него под воротником.

Шинджи сглотнул.

— Эй… кто там? — сказал он чуть громче. — Если вы из дисциплинарного комитета — я просто читаю! Если из учебного отдела — я уже всё сдал!

Ответа не последовало. Только холодный шорох.

Он сделал шаг, потом ещё один, осторожно, стараясь не наступать на собственную тень. Казалось, каждая пылинка теперь блестит, отражая невидимое сияние. Его глаза на миг откликнулись сами — не полностью, лишь лёгким, едва заметным дрожанием золотистого света на краю радужки.

Он увидел короткую вспышку — будто кто-то стоял прямо за колонной, обернувшись к нему, и на мгновение пространство вокруг исказилось, как в жарком мареве.

Масато резко отшатнулся и выдохнул:

— Великолепно. Призраки. Или я слишком много пил лечебного отвара.

Он поспешно схватил свиток, сунул его за пояс, схватил фонарь и уже собирался уйти, когда вдруг понял — дверь, через которую он вошёл, теперь наполовину закрыта. Хотя он точно помнил, что оставил её настежь.

Сердце забилось быстрее.

Шинджи Масато, студент Академии, специалист по бегству и панике, снова на службе, — мелькнула мысль.

Он медленно отступил к столу, стараясь не шуметь, и шепнул:

— Коуки, если я сейчас скажу “бежим” — не оглядывайся. Просто бежим.

Но прежде чем он успел сделать шаг, из темноты донёсся тихий голос — спокойный, глубокий и почему-то отчётливо знакомый:

— Твои глаза… не спят.

Шинджи замер, обернулся — и увидел тень, медленно отделяющуюся от колонны.

Из темноты вышел силуэт — медленно, беззвучно, словно не ступал по полу, а скользил над ним. Свет фонаря дрогнул, будто сам не решился осветить незваного гостя.

Фигура была высокая, широкоплечая, укутанная в тяжёлый чёрный плащ с капюшоном, который полностью скрывал лицо. Ткань словно поглощала свет — в ней не отражалось ни одно сияние, будто это не одежда, а бездна, принявшая форму человека.

Шинджи замер, не зная, что сказать.

— Эм… библиотека закрыта, — выдавил он наконец. — Если вы пришли за книгой — я… я тоже её ищу. Но могу уступить. Все книги ваши. Даже те, что без страниц.

Фигура остановилась. Молчание длилось дольше, чем следовало. Потом раздался голос — тихий, низкий, с лёгкой хрипотцой, в которой будто звучали тысячи чужих шёпотов:

— Ты видишь больше, чем должен, мальчик.

От этих слов у Шинджи холодок пробежал по спине. Он попытался улыбнуться, но уголки губ дёрнулись как-то нервно.

— Я… не знаю, о чём вы, — пробормотал он, прижимая к себе свиток. — Если это из-за того, что я списал формулу Бакудо у преподавателя — я уже всё исправил.

Тень сделала шаг вперёд. Под капюшоном на мгновение мелькнула бледная рука — крупная, с короткими ногтями и грубыми, будто обожжёнными пальцами. Рука держала небольшой свиток, завязанный чёрной нитью.

— Глаза, что видят пути, не должны быть открыты слишком рано. Даже свет может обжечь душу, если смотреть в него без имени.

Слова звучали не как угроза — скорее как предупреждение, мягкое, но безапелляционное.

Шинджи моргнул.

— Эм… спасибо, я как раз планировал спать, чтобы ничего не видеть.

Тень чуть повернула голову. Сквозь капюшон пробился еле заметный блеск — будто там, под тьмой, что-то улыбнулось.

— Ты боишься смерти. Но разве не страх делает тебя внимательным к жизни?

Масато почувствовал, как внутри всё сжалось.

— Слушайте, я не философ, — ответил он тихо. — Я просто хочу прожить подольше. Без… вот этого всего, — он неопределённо махнул рукой в сторону фигуры.

— Долгая жизнь без истины — это всего лишь затянутая тень, — сказал незнакомец, чуть склонив голову. — Но ты… ты есть свет, который боится гореть.

Шинджи хотел что-то ответить, но слова застряли в горле. Воздух стал гуще, как перед грозой. От фигуры исходило ощущение древности, такой глубокой, что рядом с ним всё остальное казалось мимолётным.

Он вдруг понял, что не слышит ни собственных шагов, ни дыхания Коуки — будто время застыло. Только этот голос, будто идущий не из воздуха, а изнутри его головы.

— Запомни, трус может быть ближе к истине, чем герой. Потому что трус слышит тьму, а герой — только шум битвы.

Шинджи моргнул.

— Я… э-э… попробую это не забыть, — пробормотал он. — Хотя предпочёл бы забыть прямо сейчас.

На мгновение плащ колыхнулся, словно его задел ветер, которого не было. Голос стал тише, почти шёпотом:

— Когда твои глаза откроются полностью, ты вспомнишь этот разговор. Не раньше. Не позже.

Шинджи вздрогнул.

— Подождите! Кто вы вообще?

Тень уже начала растворяться в темноте. Только тихий шелест, будто лист упал на пол, и несколько чёрных перьев, которых не должно было быть в библиотеке, плавно осели рядом с его ногами.

Голос, уже едва различимый, прошептал:

— Ты вспомнишь, когда небо окраситься синим пламенем.

И всё исчезло.

Мир вернулся — запах чернил, дрожание ламп, звук сердца, стучащего где-то в горле.

Шинджи стоял, не двигаясь, пока Коуки не шевельнулась и не ткнула его в щёку.

Он медленно опустился на стул и выдохнул:

— …Вот почему я не люблю ночные смены. Даже тени начинают философствовать.

Он несколько раз моргнул, приходя в себя.

— Если завтра меня спросят, почему я опоздал на завтрак — скажу, что разговаривал с плащом. Это, по крайней мере, честно.

Он устало потянулся, и фонарь мигнул, погаснув.

В темноте остался только лёгкий запах озона и тихое потрескивание воздуха — след того, кто пришёл из места, где не бывает теней.

Когда Масато наконец добрался до общежития, за окном уже серел рассвет.

Первые бледные лучи только касались стен, а он всё ещё ощущал на себе тень той встречи — тяжёлую, липкую, будто отдалённый шёпот остался в ушах.

Он не снял форму, просто упал на матрас, уткнувшись лицом в подушку. Коуки устроилась рядом, свернувшись клубком. Комната казалась безопасной — привычный беспорядок, свитки на полу, кружка с засохшим настоем, маленький фонарь в углу. Всё на месте. Всё по-прежнему.

И всё же воздух был другим — плотным, наполненным странным, тихим гулом.

Сон пришёл не сразу, а будто втянул его внутрь, без предупреждения.

Он стоял на бесконечном море света.

Ни неба, ни земли — только мягкое сияние, под ногами — прозрачные волны, которые несли не воду, а воспоминания.

Каждый шаг отзывался эхом — не звуком, а образом. Он видел себя ребёнком, юношей, бегущим из Руконгая, слышал собственный голос:

«Если я не умру сегодня — уже успех».

Но голос утонул в тишине, и из света вырос силуэт.

Сначала — просто дрожащая вспышка, потом — очертания огромных крыльев.

Фигура сложилась из голубого пламени, которое не жгло, а дышало, как живое.

Феникс.

Огромная птица, сотканная из огня, но в её пламени не было боли — только мягкость и бесконечное тепло.

Шинджи не мог пошевелиться. Лишь смотрел.

Пламя отражалось в его глазах, и казалось, будто внутри зрачков рождаются маленькие солнца.

— Ты опять прячешься, — сказал голос.

Он не звучал в воздухе — он звучал в нём самом, изнутри сердца.

Шинджи моргнул.

— Кто… кто ты?

— Я тот, кто живёт между твоим страхом и твоим дыханием.

Я — то, что горит, но не умирает.

Пламя феникса колыхнулось, и мягкий свет коснулся его лица.

— Почему ты боишься видеть, когда твои глаза уже открыты?

Шинджи хотел ответить, но слова не слушались.

Перед глазами мелькнули образы — библиотека, тень в плаще, чёрные перья, и бесконечные потоки света, тянущиеся от всего сущего к бескрайнему небу.

— Я… я не хотел этого видеть, — прошептал он. — Я просто хотел… жить спокойно.

— Спокойствие — это смерть без пепла.

Ты — огонь, Масато. Но огонь, который ещё не решил, хочет ли быть светом.

Феникс расправил крылья, и пространство задрожало.

Море света вздыбилось, как дыхание великого существа.

— Когда ты поймёшь, что даже страх может лечить, тогда я назову своё имя.

Шинджи протянул руку — пламя коснулось его ладони, и он не почувствовал боли.

Только лёгкое жжение в груди, похожее на тихую решимость, о которой он ещё не знал.

— Подожди! — крикнул он, когда свет начал гаснуть. — Кто ты? Почему я вижу всё это?

— Потому что видишь не глазами.

Потому что даже тень может стать началом света.

Голос стих, и огонь рассыпался на тысячи искр.

Он проснулся.

Сердце стучало, воздух был тёплым. На ладони — слабое голубое свечение, которое угасло, едва он моргнул.

Коуки сонно подняла голову, зевнула и ткнулась мордочкой в его щёку.

— Да… я тоже это видел, — пробормотал Масато, устало улыбаясь. — Или мне уже мерещится всё подряд.

Он посмотрел в окно. Над Академией вставало солнце.

Тени уходили, но на мгновение, в отблеске утреннего света, ему показалось — на небе мелькнули два огромных крыла.

— Феникс… — прошептал он. — Странная у меня жизнь. Даже сновидения философствуют.

Он поднялся и вдохнул прохладный утренний воздух.

И в этот момент в его глазах на миг вспыхнул слабый янтарный отблеск — неугасший отзвук того, кто заглянул в него из-за пределов сна.