Блич: Целитель

Глава 31. Новенькая в хаосе

Коридоры четвёртого отряда пахли кипячёной водой, рисовой кашей и чем-то едва уловимо металлическим — то ли лекарствами, то ли спиртом, которым здесь протирали всё, что не успевало убежать.

Унохана любила порядок, но сам отряд жил в состоянии вежливого бедлама: бинты на подоконниках, чашки с недопитым чаем возле койко-мест, а где-то из-за ширмы вечно доносилось тихое «ой!» — значит, кто-то опять обжёг себе руки при использовании кайдо.

Исане стояла у входа, зажимая в руках аккуратную папку. Новенькая форма сидела идеально — ровно до того момента, пока мимо не пронёсся Ханатаро, зацепив её рукав и уронив стопку бинтов прямо под ноги.

— А-а! Простите! Я не заметил! — он почти согнулся пополам, собирая бинты, будто от этого зависела его жизнь.

— Всё в порядке, — тихо ответила она, но бинты уже успели впитать воду из ведра, стоявшего рядом.

Ханатаро вздохнул и неловко улыбнулся:

— Это, наверное, и есть та самая новенькая… ассистентка… э-э-э, третьего офицера?

— Исане Котецу. — Она чуть поклонилась. — Назначена на исследовательскую помощь в вашем отряде.

— Ага, тогда вам лучше… эм… держаться подальше от лаборатории. Там сейчас взрывается, — сказал он очень серьёзно, будто произносил медицинский диагноз.

В этот момент из-за двери лаборатории вылетело облако голубого дыма, и следом — голос:

— Всё под контролем! Это не взрыв, это эксперимент!

Из-за облака появился Масато. Волосы — растрёпанные, рукава закатаны до локтей, на лице след от копоти.

Он щурился, вытирая щеку рукавом, и выглядел так, будто этот беспорядок — его естественная среда.

— Котецу-сан, значит? — уточнил он, глядя на неё поверх папки, как учитель, который сам не помнит расписания. — Рад… э-э… что наш состав снова пополнили.

Он перевёл взгляд на Ханатаро:

— Скажи мне, юный герой перевязочных бинтов, почему у нас снова сгорел чайник?

— Эм… я думал, это часть эксперимента, сэр!

— Чайник, Ханатаро. Чайник не должен светиться синим. Даже у нас.

Масато вздохнул и махнул рукой.

— Ладно. Котецу-сан, добро пожаловать в царство милосердия и хаоса. Здесь всё работает как швейцарские часы, но только если не смотреть слишком внимательно.

Он повёл её внутрь. Комната лаборатории действительно напоминала смесь аптечного склада и мастерской алхимика. На столах стояли флаконы, перемешанные с чашками, свитками и какими-то странными деревянными конструкциями. На стене висела карта энергетических потоков тела человека — исчерченная красными и синими линиями, словно детская каракуля, только с подписями вроде: «возможно, не взрывается».

— Вот здесь мы изучаем динамику реяцу в процессе лечения, — спокойно объяснил Масато, пока Исане осматривала беспорядок. — Не волнуйтесь, всё систематизировано. Просто система немного… визуальная.

— Похоже на катастрофу, — заметила она осторожно.

— Отлично! Значит, вы чувствуете энергию места.

Ханатаро тихо хихикнул, пряча улыбку в воротник.

Масато, не обращая внимания, достал из-под стола флакон и поставил перед Исане.

— Попробуйте определить состав. Это будет ваше первое задание.

— Хорошо, — кивнула она. — У вас есть описание ингредиентов?

— Конечно, где-то было… — он вытащил свиток, посмотрел на него и добавил: — Хотя, может, лучше не читайте. Там много исправлений. И примечаний. И, кажется, следы вчерашнего соуса.

Исане медленно вдохнула.

— То есть я должна определить состав раствора без данных, без мерок и без контекста?

— Именно! — Масато оживился. — Потому что медицина — это не слепое следование правилам, а… — он задумался, — умение выжить, когда правила взорвались вместе со столом.

Ханатаро прыснул от смеха, прикрыв рот.

Исане подняла глаза от флакона:

— Вы… серьёзно так работаете?

— Абсолютно. Я не боюсь ошибок, пока все живы.

— Это не медицина. Это безумие.

— Зато эффективное, — улыбнулся он и добавил уже мягче: — Вы не волнуйтесь. Здесь никто не ждёт от вас подвигов. Просто будьте собой. Остальное взорвётся без вашего участия.

Она не знала, смеяться или злиться, но впервые за день почувствовала, что напряжение спадает.

Ханатаро уже что-то раскладывал по полкам, бормоча под нос формулы кайдо, а Масато, отряхивая пыль с хаори, задумчиво смотрел на неё — спокойно, без привычного офицерского превосходства.

Просто как человек, который умеет видеть через беспорядок — и других, и себя.

В этот момент где-то за стеной хлопнуло — видимо, тот самый чайник всё же сдался.

Масато не дрогнул.

— Видите? Стабильность.

Исане впервые тихо улыбнулась.

Она поняла, что работать здесь будет… непросто.

Но, возможно, интересно.

К вечеру 4-й отряд заметно стих.

Где-то на заднем дворе тянуло запахом мокрого бинта, перемешанного с паром от риса — кухонный корпус как раз разливал ужин по мискам.

Пациенты в основном дремали: кто-то с перевязанной рукой, кто-то с усталым взглядом, а кто-то просто лежал, слушая, как за стеной скрипят тележки.

Исане, сидевшая за столом, сортировала свитки. Бумага шуршала размеренно, как дыхание. Время от времени она слышала, как где-то за дверью Ханатаро с кем-то спорит о том, «какая повязка быстрее подсыхает» — и, как всегда, побеждал страх сделать ошибку.

Масато в это время сидел у дальней койки, тихо разговаривая с пожилым шинигами, который всё никак не мог уснуть.

Пациент был худ, кожа на висках — сероватая, руки дрожали даже во сне.

Он пережил стычку на границе с рукарами, и теперь его тело отказывалось восстанавливаться.

— Вы не должны вставать, — мягко сказал Масато, когда тот попытался подняться. — Сила не возвращается от упорства, только от времени.

— Время я уже потратил, — пробормотал старик. — Пусто в груди, как будто сердце кто-то забрал.

Масато кивнул. Не ответил сразу.

Он снял верхнюю часть хаори, сложил её на стул и, выдохнув, прикрыл глаза.

Исане наблюдала из-за стола, не вмешиваясь.

Он не готовил никаких инструментов, не доставал ничего из своих ящиков, не рисовал символов кайдо — просто сел рядом.

Его ладони легли на грудь шинигами — не резким движением, а будто осторожно проверяя, можно ли касаться.

От его пальцев шёл слабый свет — не сияние, а скорее мягкое мерцание, похожее на отблеск голубой свечи под водой.

Свет был тусклым, но от него становилось тепло.

Исане, не отрывая взгляда, видела, как напряжение на лице пациента растворяется.

Дыхание, прерывистое и неровное, постепенно стало глубоким.

Масато ничего не говорил — лишь тихо шептал какие-то слова, не заклинания, а простые напоминания:

— Дыши ровнее. Не торопись. Всё, что нужно телу, оно само вспомнит.

Прошло несколько минут.

Он убрал руки, потянулся, будто проделал тяжёлую работу, и сказал спокойно:

— Всё. Не много, но теперь организм вспомнит, что живой.

Старик улыбнулся уголками губ и уже через минуту заснул — не от усталости, а как от облегчения.

Исане поймала себя на том, что стоит рядом, хотя не заметила, когда подошла.

— Это было не просто кайдо, — произнесла она тихо.

— Конечно нет, — Масато усмехнулся. — Если бы я полагался только на стандартное кайдо, я бы не протянул на своём посту и года.

Он поднялся, закатал рукава повыше и посмотрел на неё чуть устало, но без тяжести в голосе.

— Иногда человек просто хочет, чтобы его кто-то коснулся, не боясь.

Он повернулся, начал складывать простыни, будто ничего важного не произошло.

На лице оставалось лёгкое спокойствие — то самое, что редко бывает у тех, кто работает с болью каждый день.

Ханатаро зашёл с ведром и замер, глядя на спящего пациента.

— О… он ведь… только что кричал, что не может дышать…

— А теперь дышит, — сказал Масато просто. — Вот и всё лечение.

Исане не ответила.

Она села обратно за стол, но руки дрожали.

На кончиках пальцев будто осталось то самое тепло — не от реяцу, не от техники, а от человеческих рук, которые не спешили.

Масато подошёл ближе, опёрся рукой о край стола.

— Не нужно запоминать, как я это делал. Просто наблюдай. Ты сама поймёшь, когда придёт время.

— Но ведь вы не использовали ничего… ни формул, ни стабилизации потока…

— Иногда стабильность — это то, что человек видит в твоих глазах.

Он сказал это спокойно, без намёка на значительность, как если бы обсуждал смену повязок.

Исане всё равно почувствовала, что запомнила этот момент — не из-за слов, а из-за тишины, которая осталась после них.

За окном начал моросить дождь.

Редкие капли скользили по стеклу, оставляя тонкие дорожки, и свет фонарей мягко дробился на отражениях.

Масато прикрыл окно, взглянул на Ханатаро и кивнул на ведро:

— Не забудь вылить за порог. И не на кошку, как в прошлый раз.

— Это был не я! — возмутился Ханатаро, но уже улыбался.

Исане тихо выдохнула, глядя, как Масато уходит вдоль рядов кроватей.

Он не спешил. Не суетился.

Каждое движение — простое, размеренное, будто всё здесь было частью одного дыхания.

Она впервые подумала, что, возможно, лечить — это не про силу.

А про время, которое ты готов отдать, чтобы рядом с тобой стало чуть тише.

_____________***______________

За окном уже давно стемнело.

В 4-м отряде ночь всегда выглядела одинаково — тусклые лампы под потолком, редкий скрип половиц и тихое дыхание спящих в палатах.

Дождь, начавшийся вечером, не стихал, но стал мягче. Он стучал по деревянным карнизам, как будто отмерял равномерный ритм, по которому дежурные могли идти, не глядя на часы.

Исане лежала на узкой койке в комнате для младшего персонала.

На соседней кровати кто-то уже спал, негромко посапывая.

Она же всё ворочалась.

Перед глазами всплывала сцена из палаты — старик, тихо уснувший после прикосновения Масато.

Никакой техники. Никакого сияния кайдо.

Просто тепло и уверенность, которая передалась от рук к сердцу.

Вздохнув, она поднялась. Пол под босыми ступнями был прохладным.

Исане набросила лёгкий плащ и вышла в коридор.

Светильники тускло мерцали — один даже подрагивал, будто спорил с тьмой, кто сильнее.

Из-за двери лаборатории пробивался слабый свет.

Тот самый, откуда днём вылетало облако дыма.

Она подошла ближе и тихонько заглянула внутрь.

Лаборатория выглядела иначе ночью.

Без разговоров, без беготни, без запаха сгоревших бинтов.

Только стол, заваленный свитками и пустыми чашами, и Масато, сидящий за ним.

Он чинил инструменты.

Не техникой, не кайдо, а просто руками.

На коленях у него лежали щипцы с погнутыми концами, рядом — полотенце, миска с водой и швейная игла.

Исане постояла в дверях, потом решилась: — Не спите?

— Нет, — он не обернулся, только усмехнулся. — Эти штуки не дадут никому уснуть, если их не подправить.

Она подошла ближе.

На столе действительно лежала кучка инструментария — кто-то из младших просто свалил всё в одно место, не разбирая, что испорчено, а что цело.

Некоторые щипцы были треснуты, на иглах виднелись зазубрины, бинты свисали прямо на пол.

— Можно помочь? — спросила она.

— Конечно. Возьмите тот поднос, только осторожно. Там острые края.

Она подчинилась, присела напротив.

Несколько минут они работали молча.

Тишина не была неловкой — просто звуки капель за окном и тихий скрежет металла.

Масато немного покосился в её сторону.

— Не можете уснуть?

— Не могу, — призналась она. — Всё думаю… сегодня. Как вы это сделали.

— С стариком? —

— Да. Вы не использовали ни одного известного кайдо.

— И что с того? — он пожал плечами. — Главное, чтобы человеку стало легче.

Он поставил щипцы на место, вытер руки.

— Знаете, я ведь не выбирал этот отряд. После Академии просто распределили сюда. Тогда я подумал — повезло, хоть не в 2, не в разведку.

Он усмехнулся, но не с иронией, а как человек, вспоминающий что-то привычное.

— В первый день я хотел сбежать. Меня заставили разносить травы и кипятить воду. Я тогда считал, что это наказание.

— А потом? — осторожно спросила она.

— Потом умер один парень. Не от ранения, не от духов, а просто от усталости. И я понял, что иногда жизнь уходит не с шумом. Просто тихо — и всё.

Он замолчал на секунду, проверяя натяжение иглы.

— С тех пор я решил: если уж я здесь, значит, буду тем, кто хотя бы попробует остановить этот “тихо”.

Исане ничего не ответила.

Ей показалось, что комната стала теплее, хотя пламя в лампе не изменилось.

Масато поднялся, потянулся.

— Всё. Осталось только просушить. — Он показал на миску. — А потом снова будут ломать. Круг замкнулся.

Он улыбнулся — просто, без усталости, и добавил:

— Спать пора, Котецу. Утром опять бедлам начнётся. У Ханатаро дежурство на кухне, готовьтесь морально.

Она кивнула, но не двинулась сразу.

Посмотрела на стол, на его руки — широкие, с мелкими порезами, с запёкшимися линиями от бинтов.

Руки человека, который привык чинить всё, что ломается — от инструментов до людей.

Когда она вышла, дождь почти стих.

По коридору тянуло влажным воздухом и травами.

Светильники дрожали, как будто старались не погаснуть.

Она обернулась — дверь лаборатории уже закрылась.

Из-под неё пробивалась тонкая полоска света.

Слишком тёплая для обычной свечи.

Исане подумала, что, возможно, именно такие ночи и делают из простого шинигами целителя.

Не по выбору — по необходимости.

Потому что кто-то должен остаться бодрствовать, пока остальные спят.

Утро в четвёртом отряде начиналось не со звона, а с запахов.

Пахло рисовой кашей, мятой, кипятком и чем-то сладковатым, будто кто-то уже сварил отвар из цветков камелии.

Из кухни доносился перестук крышек и журчание воды — там уже суетился Ханатаро.

Двор был залит мягким светом.

Влажные после ночного дождя доски блестели, и когда по ним шли босыми ногами, они слегка поскрипывали.

Капли ещё свисали с навесов, собирались на концах бамбуковых прутьев и падали вниз с ровным, почти ленивым звуком.

Масато стоял у открытой двери и потягивался.

На нём был неофициальный хаори — тот, который обычно носят по утрам, когда нет проверок.

Рукава были чуть закатаны, волосы сбились на затылке. Он медленно разминал шею, будто готовился не к бою, а к очередному потоку просьб и отчётов.

Из-за угла показалась Исане — аккуратная, как всегда, с папкой и свежим свитком в руках.

— Доброе утро, офицер.

— Доброе, — ответил Масато, глядя на двор. — Солнце сегодня стесняется.

— Оно только вышло, — заметила она, — дайте ему немного времени.

Он улыбнулся.

— Вы даже солнце защищаете, Котецу. Осторожнее, а то и оно попросит отчёт по форме.

Из кухни вбежал Ханатаро, неся поднос с мисками.

— Осторожно! Горячее!

Он попытался повернуть, но скользнул на мокрой доске, и половина каши едва не улетела в клумбу.

Масато подхватил поднос одной рукой.

— Спокойно. Это же не поле боя, а завтрак.

— Простите! Я просто спешил!

— Никогда не спеши с рисом. Он этого не любит, — сказал Масато серьёзно, но уголки губ дрогнули.

Ханатаро поставил миски на низкий столик у стены.

Из одной уже тянулся пар, пахло просто — варёным зерном и чуть-чуть имбирём.

Масато сел прямо на ступеньки.

— Присаживайтесь, — сказал он, кивнув Исане. — В нашем отряде завтрак — не только еда, это способ проверить, кто ещё жив после дежурства.

Она чуть растерялась, но села рядом, поджав ноги.

Пока ели, вокруг постепенно оживлялся отряд.

Где-то хлопнули двери палат, кто-то рассмеялся в дальнем коридоре, по двору прошёл дежурный с ведром, поздоровался кивком.

Масато ел медленно, как будто слушал утро.

Иногда кивал Ханатаро, иногда просто глядел в сторону двора, где солнце наконец пробилось через облака и лёгкими полосами осветило влажные листья.

— Сегодня обход, — напомнила Исане. — Я уже проверила список. Двадцать четыре пациента, шестеро на реабилитации, двое ждут разрешения капитана на выписку.

— Отлично. Тогда начнём с тех, кто шумит громче всех. Остальные подождут, — спокойно ответил он.

Ханатаро поднял голову.

— То есть сначала в палату второго блока? Там опять ссора из-за одеял.

— Прекрасно, — сказал Масато. — Начнём с дипломатии.

Он допил чай, поднялся и потянулся.

— Котецу, вы идёте со мной. Нужно будет зафиксировать температуру по каждой койке. Ханатаро, на тебе бинты. Только, ради всего святого, не перепутай обычные и охлаждающие.

— Я только один раз перепутал! — возмутился тот.

— Один — но весь блок потом неделю чихал от ментола.

Они пошли через коридор.

Пол был чистый, но местами скользкий — кто-то недавно вымыл его травяным раствором.

В воздухе висел лёгкий запах эвкалипта.

Голоса пациентов звучали глухо, приглушённо, как будто само здание не позволяло шуметь слишком громко.

В первой палате сидели двое молодых шинигами, спорящих, кому достанется единственная подушка потолще.

Масато вошёл без стука.

— Так, у кого конфликт интересов?

Оба сразу притихли.

— Мы… это… просто обсуждали.

— Отлично. Пусть подушка решит сама, кого она любит больше, — сказал он и подал подушку одному, потом другому. — Котецу, запиши: “психологическая нестабильность, проявляющаяся в привязанности к предметам быта”.

Исане с трудом удержала улыбку, но послушно записала.

Дальше — следующая палата, потом ещё одна.

Масато двигался спокойно, не спеша.

Он проверял пульс, осматривал швы, иногда просто садился рядом и задавал обычные вопросы:

— Спал нормально?

— Боль не усилилась?

— А еда сегодня не холодная?

Каждый пациент отвечал чуть тише, чем прежде.

После его ухода в палатах будто становилось легче дышать.

К полудню они вернулись во двор.

Солнце поднялось, и теперь уже пахло тёплым деревом и сушёными травами.

Ханатаро принёс воду, поставил миску на перила.

— Всех обошли. Даже того, что притворялся спящим, когда вы вошли.

— Он всегда так, — усмехнулся Масато. — Думает, если не открывать глаза, то и боли нет.

Исане закрыла папку.

— Обход закончен. Все показатели в норме.

— Хорошо. А теперь идите обедать, — сказал Масато. — Я позже подойду.

Она уже хотела возразить, но увидела, как он снова направился к лаборатории — туда, где всё ещё стояли вчерашние инструменты.

Шаги его были медленные, но уверенные, как у человека, который не спешит, потому что знает: всё успеет, пока вокруг живы те, ради кого он работает.

Двор наполнился привычным звуком — шорохи, голоса, звон мисок.

Обычное утро в 4-м отряде.

Без подвигов, без драм.

Просто день, который начинается с запаха риса, и в котором кто-то, вроде Масато, делает всё, чтобы завтра было таким же.

_____________***______________

Кабинет капитана четвёртого отряда всегда отличался от остального здания.

Пока коридоры жили шумом, запахами и разговорами, здесь стояла тишина, которая будто дышала сама по себе.

Воздух пах сушёными лепестками лаванды и старой бумагой.

На полках — ровные ряды свитков, подписанных тонким, почти каллиграфическим почерком.

На низком столике у стены стоял чайник из тёмной керамики, из-под крышки шёл ровный, ленивый пар.

Масато постучал дважды — тихо, без лишнего звука.

Ответ последовал сразу:

— Войдите.

Он открыл дверь.

Унохана сидела на полу за столом, в руках держала чашку.

Лицо спокойное, взгляд привычно мягкий. На подоконнике колыхался бамбук — тонкие листья шевелились от ветра, шурша едва слышно.

Солнечный луч проходил через оконную решётку и ложился на пол полосами, как будто всё пространство было разделено на чёткие, аккуратные части.

— Третий офицер, — сказала она с лёгкой улыбкой, — вы сегодня начали обход раньше обычного.

— Пациенты не любят ждать, капитан. Да и Ханатаро сегодня готовил кашу, я не рискнул её оставить без присмотра, — ответил Масато, закрывая за собой дверь.

Унохана поставила чашку.

— Значит, утро началось с риса и дипломатии?

— Именно. И с очередного конфликта из-за подушки. Но, к счастью, все живы.

Она тихо усмехнулась, посмотрела на него внимательнее.

— Мне докладывали: состояние второго блока улучшилось. Вы провели восстановление без стандартной техники кайдо.

— Да. Ничего сложного. Просто дыхание и немного давления на потоки.

— Это не "просто", Масато. Вы сделали то, на что трое целителей потратили бы полдня.

Он пожал плечами.

— Может, повезло.

— Везение — не объяснение, — мягко заметила она. — Вы чувствуете людей сильнее, чем другие. Это видно даже по тому, как с вами разговаривают.

Масато чуть опустил взгляд.

— Я просто слушаю и смотрю. Иногда это помогает больше, чем любая техника.

Унохана кивнула, но ничего не ответила.

Она разлила чай — сначала себе, потом ему.

Запах жасмина тонко растёкся по комнате, и пар на мгновение закрыл её лицо.

— Садитесь, — сказала она. — Вы давно не отдыхали.

Он присел напротив, стараясь не задевать бумаги на краю стола.

На нём лежали отчёты — ровные, сжатыми столбцами данных, и один — его, с размашистыми приписками сбоку.

— Ваши записи снова выглядят… своеобразно, — заметила она с едва заметной улыбкой.

— Я думал, почерк не влияет на эффективность лечения, — ответил он спокойно.

— На лечение — нет. Но переписчики потом ругаются.

— Тогда скажите им, что это тренировка терпения.

Она рассмеялась тихо, почти неслышно.

Масато поднёс чашку к губам — чай был горячим, немного горьковатым, но после первого глотка оставлял мягкое послевкусие.

— Котецу-сан уже влилась в коллектив? — спросила Унохана, глядя в окно.

— Работает усердно. Хотя, кажется, до сих пор считает меня стихийным бедствием.

— Возможно, так и есть. Но такие бедствия полезны для дисциплины.

Масато усмехнулся, поставил чашку.

— Если честно, я думал, что вы выбрали её мне в помощь, чтобы проверить моё терпение.

— Отчасти, — ответила она спокойно. — Но и потому, что вы умеете учить. Пусть и не всегда сами это замечаете.

Он посмотрел на неё чуть дольше, чем обычно, потом отвёл взгляд.

— Я не самый терпеливый человек, капитан. Просто стараюсь не мешать другим делать своё дело.

Унохана поставила чашку обратно на поднос, провела пальцем по её краю.

— Это и есть терпение. Ваша работа не в том, чтобы всех лечить. Ваша работа — сделать так, чтобы рядом с вами могли работать другие.

Она подняла глаза, её голос стал мягче:

— В этом вы похожи на меня.

Масато молчал. Только кивнул, принимая сказанное как факт, а не как похвалу.

Тишина снова вернулась — привычная, не давящая.

Из-за окна донёсся звон ведра — кто-то мыл крыльцо, по двору прошёл слабый ветер, и лист бамбука коснулся стекла.

— Возвращайтесь к работе, — сказала Унохана. — И постарайтесь сегодня не взорвать чайник.

— Постараюсь. Но обещать не могу, — ответил он с лёгкой улыбкой.

Он поднялся, поклонился и направился к двери.

Когда открыл её, Унохана добавила:

— Масато.

Он обернулся.

— Да, капитан?

— Хорошая работа.

Он чуть замер, потом коротко кивнул.

— Спасибо. Постараюсь повторить завтра.

Дверь тихо закрылась.

В кабинете снова осталась только тишина, аромат жасмина и ровное дыхание капитана, которая, казалось, на миг позволила себе улыбнуться чуть шире, чем обычно.