Блич: Целитель

Глава 12. Пламя, что лечит

Запад Сейрейтей редко бывал тихим, но в тот день даже небо, казалось, содрогалось.

Пыль висела в воздухе густыми слоями, будто сама земля выдыхала усталость после долгого крика. Воздух был вязким от духовной энергии, пропитан запахом крови, гари и железа — тяжёлым, как влажная ткань, налипающая на кожу.

Слабый ветерок, дувший со стороны внешних холмов, только усугублял всё — он не приносил свежести, а разносил по полевому лагерю едкий аромат сожжённого реяцу и разложения.

Шинджи Масато стоял у шатра четвёртого отряда и глядел в сторону линий, где недавно отступили боевые подразделения.

Там всё ещё клубились остатки духовных всполохов — грязные, искажённые пятна энергии, дрожащие в воздухе, как ожоги на самой ткани реальности. Иногда эти всполохи вспыхивали снова, словно эхо сражения не желало стихнуть.

Он поёжился.

— Прелестно, — пробормотал, стискивая рукоять пустой носилки. — Просто идеально. Ничто так не поднимает настроение, как запах горелых кишок в утреннем воздухе.

Коуки, его маленькая золотошёрстая обезьянка, тихо повисла у него на плече, прижимаясь к шее. От неё исходило лёгкое тепло — то ли от страха, то ли от того, что зверёк пытался хоть как-то успокоить хозяина.

— Да, да, я знаю, — устало сказал он, будто отвечая ей. — Всё будет хорошо. В худшем случае… мы умрём быстро.

От этого самого слова — «умрём» — у него невольно пересохло во рту.

Он всегда считал себя человеком, который умеет справляться со страхом, но не тем, кто способен смотреть ему прямо в глаза. И теперь, стоя перед полем, где десятки тел ждали помощи, он внезапно понял: страх — это не то, что можно преодолеть. Это то, во что ты просто учишься дышать.

Шум лагеря усиливался. По грязным тропинкам между шатрами сновали медики, носильщики, младшие шинигами, тащившие котлы с водой и ящики с бинтами. Над всем этим звенел металлический лязг — скальпелей, клипс, инструментов для духовного сращивания костей.

Крики раненых сливались в один бесформенный гул, и каждый из них звучал для Масато как удар в грудь. Он инстинктивно пригнулся, когда где-то за шатром кто-то закричал громче остальных.

— Ты там живой, Масато? — раздался женский голос из соседней палатки.

Он узнал по интонации старшого офицера Дзёно — миниатюрную, но властную целительницу, которая умудрялась командовать даже лейтенантами.

— Пока да! — отозвался он, слишком бодро, чтобы это выглядело естественно.

— Тогда возьми новый свёрток бинтов. Нам не хватает рук.

Он хотел что-то возразить, но язык сам отозвался:

— Конечно, конечно, мои руки всегда в вашем распоряжении, особенно когда ими можно перевязывать чужие животы!

Серый плащ, который он накинул с утра, уже пропитался потом и кровью. На рукавах запеклись пятна, и от них тянуло сыростью.

Он вытер лоб, откинул с лица прядь волос — и поймал себя на том, что рука дрожит.

«Зачем я вообще попал в этот отряд? — мысленно проворчал он. — Можно было бы сидеть где-нибудь в лаборатории, читать свитки, делать чай. Спокойно, безопасно, предсказуемо. А теперь вот — кровь, кишки, вопли, реяцу, которое трещит как статическое электричество. Прелестная жизнь, Масато. Просто мечта.»

Перед входом в очередную палатку он остановился.

Полоска света изнутри падала на землю, и в этой полоске лежала капля крови. Она дрожала — словно всё ещё жила.

Он смотрел на неё дольше, чем следовало, и почему-то подумал: в каждой капле — история, которую кто-то не успел рассказать.

Коуки тихо дернула его за воротник — и он очнулся, будто вынырнув из транса.

Внутри палатки царил хаос: два целителя держали раненого, третий читал заклинание, четвёртый вытирал пот со лба, а кто-то в углу рыдал. В воздухе стояла тяжелая смесь спирта, крови и пара духовных трав.

— Нам нужен кто-то, кто умеет шить! — крикнули, как только он вошёл.

— Я… я не швея! — автоматически вырвалось у него. — Я теоретик! Я исследователь! Я…

— Рука, Масато! — перебили его. — Просто держи руку!

И он послушно опустился рядом с раненым.

Тот был молод — лет двадцать по виду. Волосы, слипшиеся от крови, прилипли к вискам. Рана на груди зияла страшно, в ней пульсировала тьма, остатки разорванного реяцу, словно само тело сопротивлялось лечению.

Шинджи осторожно коснулся кожи, и тут же отпрянул: холод. Настоящий, мёртвый.

«Он умирает, — пронеслось в голове. Он уже на границе. А я… я что, должен его оттуда вытащить?»

— Дыши глубже, — сказал кто-то рядом, но он не понял, обращались ли к нему или к пациенту.

Он вдохнул — запах железа ударил в нос, заставив закашляться. Воздух был густым, как каша, и казалось, что его можно резать ножом.

— Всё будет хорошо, — пробормотал он, сам не веря. — Всё… должно быть хорошо.

Он потянулся к бинтам, но пальцы скользнули. Бинт упал в кровь, окрасился мгновенно. Он поднял его снова — и вдруг понял, что вся его одежда тоже пропитана красным.

«Какой смысл перевязывать, если всё уже красное?» — мелькнула мысль. Может, просто сказать, что я сделал всё возможное, и уйти?

Но глаза раненого дрогнули. Чуть-чуть.

Он открыл их — мутные, стеклянные, но живые.

И Масато словно застыл под этим взглядом. Там не было страха. Только просьба — без слов, без жеста, просто мольба остаться живым.

— Чёрт, — прошептал он. — Ну ладно. Попробуем.

Он подвинулся ближе, руки дрожали, дыхание сбилось.

Снаружи кто-то кричал, кто-то смеялся истерично — и в этот момент всё смешалось в один бесконечный шум.

Мир сузился до двух вещей — до его ладоней и до той раны, что не переставала кровоточить.

«Не дай ему умереть. Не дай ему умереть. Не дай ему умереть…» — повторял он мысленно, будто заклинание.

И, возможно, где-то в глубине души кто-то услышал этот крик.

Время будто вытянулось, как нить.

Каждое биение сердца отзывалось в ушах гулом, словно где-то рядом гремел огромный барабан. Остальной мир растворился — звуки, голоса, запахи — всё превратилось в неразличимый фон, вязкий и мутный, как туман над болотом.

Остались только он, Масато, и тот человек на носилках, чьё дыхание прерывалось с каждым вдохом, как старый механизм, которому давно пора остановиться.

Он сидел, согнувшись, сжимая края бинтов, но руки всё никак не слушались. Ладони дрожали, как будто под кожей ползали тысячи крошечных жуков. Пот стекал по вискам, застывал в бровях, капал в кровь, смешиваясь с ней.

Коуки тихо шевелилась у него на плече, то ли беспокоясь, то ли чувствуя приближающееся нечто.

Шинджи не мог отвести взгляда от раны. Она словно жила.

Грудная клетка мужчины поднималась и опадала рывками, неровно, с хрипами. Кровь собиралась в углублениях тела, медленно переливаясь в красный блеск при каждом вдохе.

Среди этой вязкой, блестящей темноты — мелькали искры духовной энергии, но тусклые, как затухающие звёзды.

— Реяцу… уходит, — прошептал кто-то за спиной.

«Я вижу это. Не говори очевидное.»

Шинджи хотел ответить, но язык не повернулся. Он просто наблюдал, как из-под кожи раненого поднимается легкая дрожь — как будто сама душа человека не желала сдаваться, зацепившись за последние остатки света.

Он глубоко вдохнул.

«Всё, Масато, хватит паниковать. Успокойся. Всё просто: кровь, дыхание, давление, бинты, кайдо. Простая последовательность, ты сто раз это повторял. Только теперь — на живом человеке, который умирает. Ничего особенного, правда?»

Он выдохнул и положил ладони на грудь офицера.

Кожа была ледяной.

Он ощутил, как холод просачивается в пальцы, потом в запястья, поднимается выше, к плечам.

«Он уже наполовину там, — мелькнула мысль.»

— Не смей, — прошептал он, сам не понимая, к кому обращается — к мужчине или к самому себе. — Не смей уходить. Я ещё не закончил.

Вокруг него метались целители, кто-то выкрикивал команды, кто-то уже отворачивался — мол, поздно. Но он не слышал ничего.

Мир превратился в узкую полоску света, где были только его ладони и эта дрожащая грудь под ними.

Он начал шептать формулы кайдо. Голос срывался, слова путались, а дыхание становилось всё тяжелее.

«Не чувствую потока… почему? Почему не идёт?»

Сердце раненого билось еле-еле. Где-то в глубине тела слышалось слабое «тук… тук… тук…» — всё медленнее, как песочные часы, в которых вот-вот закончится последний песок.

Шинджи прикусил губу, до крови.

«Я не дам. Я не позволю ему умереть на моих глазах. Не ещё один…»

В памяти вспыхнуло что-то резкое: белая комната, запах антисептика, чей-то застывший взгляд, шорох простыней — момент, когда он впервые не успел.

Когда руки были чистыми, а человек — уже мёртв.

— Нет, — выдохнул он. — Не повторю.

Он сжал ладони крепче, до боли в суставах.

И в этот миг почувствовал, будто где-то под поверхностью тела больного что-то двинулось — не мышца, не орган, а что-то глубже, духовное. Как будто между ними возникла тонкая нить, из которой пробился слабый, еле заметный импульс.

Реяцу.

Не его. Чужое. Холодное, разрывающееся, угасающее.

«Если я… если я соединю его с моим…»

Мысль родилась сама собой. Без расчёта, без рассудка. Просто отчаянное желание спасти.

Он глубоко вдохнул и позволил своей духовной энергии просочиться в руки.

Обычно кайдо требовало концентрации, формулы, распределения потока — но теперь всё вышло иначе. Энергия вырвалась сама, дикая, неуправляемая, словно давно ждавшая этого момента.

Тело обожгло изнутри. В груди что-то вспыхнуло — не боль, а ощущение, будто кто-то сорвал завесу и впустил в него пламя.

Глаза сами собой закрылись. Мир исчез. Остался только звук биения сердца — его собственного и чужого, сливающихся в одну дрожащую ноту.

И вдруг стало тепло. Это было странное тепло.

Не обычное, не человеческое — иное. Чистое. Тихое.

Он открыл глаза — и увидел.

Из-под его ладоней, между пальцами, медленно просачивался свет. Голубой. Мягкий, как рассвет над водой, как дыхание весны.

Пламя.

Оно не жгло. Оно словно дышало.

Каждая искра его плавно касалась тела раненого, растворяясь в коже, уходя вглубь, туда, где стучало сердце.

Кровь на груди начала испаряться — не мгновенно, но будто таяла. Мышцы медленно срастались, кожа стягивалась, исчезая под прозрачным светом.

Кто-то вскрикнул за спиной:

— Это… это не кайдо! Что он делает?!

— Отойди! — другой голос, нервный, испуганный. — Это опасно!

Но Шинджи не слышал их.

Он весь стал дыханием этого света, чувствуя, как пламя проходит через него, через каждую жилу, каждый нерв.

Боль, страх, отчаяние — всё растворялось в этой голубой тишине.

И впервые за долгое время ему показалось, что он дышит правильно.

— Давай, — прошептал он. — Живи. Просто живи.

В груди раненого что-то дрогнуло.

Слабый удар. Потом ещё один. И ещё.

Медленно, но с каждым разом сильнее.

Пламя гасло, будто выполнив своё предназначение.

На его месте остался лишь лёгкий запах — чистый, свежий, почти водный, словно после дождя.

Шинджи смотрел на свои руки — они дрожали, но были чистыми. Кожа светилась слабым, неестественным светом, словно внутри всё ещё горел тлеющий уголёк.

Он пытался понять, что произошло, но сознание уже уходило.

«Это я сделал? Или… это сделало меня?»

Мир вокруг колебался, звуки становились вязкими.

Последнее, что он услышал — как кто-то зовёт капитана Унохану, и как Коуки отчаянно тянет его за рукав, будто просит не засыпать.

«Пламя… голубое… но почему оно было таким… тёплым?..»

Мир потемнел.

Мир возвращался медленно.

Не сразу — будто кто-то отматывал ленту обратно, звук за звуком, дыхание за дыханием. Сначала — приглушённое биение сердца, потом слабый шелест ткани, потом тихие голоса за тонкой стенкой палатки.

Запах был первым, что он по-настоящему ощутил.

Смесь спирта, мокрых бинтов, лекарственных трав и чего-то ещё — сладковатого, приторного, как будто перегоревшее благовоние.

Он зажмурился сильнее, не сразу понимая, где находится, и только спустя минуту почувствовал, как Коуки осторожно ползёт по его груди, касаясь коготками рубахи.

— Эй… — прохрипел он. Голос оказался чужим, сиплым, будто им неделями не пользовались. — Я жив?

Ответа не последовало. Только лёгкий писк зверька — короткий, как вздох.

Масато с трудом поднял руку. Кисть дрожала, мышцы тянуло.

Кожа на ладони выглядела странно: чистая, будто недавно отмытая, но с лёгким голубоватым свечением под поверхностью, которое мерцало с каждым ударом сердца.

Он провёл пальцем по другой ладони — тепло. Настоящее, живое.

«Не сон…» — медленно осознал он. Не иллюзия. «Это… действительно было.»

Память возвращалась обрывками: рана, кровь, крики, дыхание, и потом — свет. Голубое пламя, мягкое, как шелк, обвившее его пальцы.

Он помнил, как оно несло в себе не боль, а покой. Как будто сам Бог смерти вдруг решил — пусть хоть один человек почувствует, каково это, когда огонь не сжигает, а лечит.

— Пламя… — шепнул он. — Голубое…

Слово будто упало на язык само. Оно звучало чуждо, но родственно. Как имя, давно забытое, но знакомое сердцу.

Он сел медленно, опираясь на локти. Мир чуть покачнулся — стены палатки дрожали, словно отражая его собственную слабость.

В углу — стопки перевязочных материалов, свитки кайдо, ящики с порошками и мазями. Всё на своих местах. Только один стол пустовал, накрытый белой тканью — там, где лежал тот парень.

— Он?.. — спросил Масато в пустоту.

Из-за занавески вышел один из младших целителей. Лицо у него было бледное, глаза — расширенные, будто он всё ещё не до конца верил в увиденное.

— Жив, — ответил он просто. — Дышит, спит… но жив.

Масато моргнул. Несколько раз.

— Это… я?..

— Ты. — Лаконичный кивок. — Только не спрашивай как. Мы сами не понимаем.

Он хотел улыбнуться, но получилось лишь что-то похожее на гримасу.

— Я и не собирался, — выдохнул он. — Мне достаточно, что хоть кто-то здесь понимает меньше, чем я.

Парень неловко усмехнулся, кивнул и исчез обратно за занавеской.

Масато остался один.

Тишина в палатке стала ощутимой — не просто отсутствием звуков, а чем-то плотным, почти живым.

Он слушал, как стучит его сердце, и ловил себя на мысли, что это звучит слишком громко.

Слишком живо.

«Я должен был истощиться до дна. Но почему мне кажется, будто внутри — наоборот — стало больше?»

Он закрыл глаза.

И тут — услышал.

Не звук, не голос. Не шёпот в привычном смысле.

Скорее — отклик.

Как будто где-то глубоко, за пределами тела, кто-то тихо дышал вместе с ним.

— Ты боишься умирать, но ведь и жить тебе страшно.

Он вздрогнул.

— Кто?.. — прошептал он, открыв глаза. Никого. Только трепещущие в сквозняке края палатки.

— Страх — это дыхание, Масато. Ты дышишь им, но боишься вдохнуть глубже.

Он сжал простыню.

«Это сон. Остаточное воздействие реяцу. Или галлюцинация от выгорания духовной энергии. Всё просто. Никаких голосов. Никто со мной не разговаривает.»

— А если разговариваю?

Он замер.

Сердце колотилось, как пойманная птица.

«Значит, я сошёл с ума. Ну наконец-то. Хоть какое-то разнообразие в жизни.»

— Не безумие, — ответил тот же голос, чуть мягче. — Пробуждение.

— Пробуждение чего?..

— Того, что внутри тебя всегда спало.

Масато судорожно вдохнул. В груди мелькнула искра — едва уловимое тепло, отзывающееся на каждое слово.

Пламя.

Он не понимал, что это значит, но ощущал — это не угроза. Это… присутствие. Тихое, тёплое, древнее, как дыхание весны.

И впервые за долгие годы в нём не было страха.

Только странное, успокаивающее ощущение, будто кто-то положил ладонь на его душу и сказал: «Ты не один».

Позже, когда солнце клонилось к закату и небо стало цвета угля, палатку тихо отдёрнули.

На пороге стояла капитан Унохана.

Её шаги были бесшумны, взгляд — мягок, но в нём всегда таилось что-то большее, чем слова.

Она остановилась рядом с его койкой и какое-то время просто смотрела.

— Масато, — произнесла спокойно. — Ты знаешь, что произошло?

Он хотел ответить, но не смог.

Слова не приходили. Только лёгкое пожатие плечами.

— Я… просто хотел, чтобы он выжил. Всё остальное… случилось само.

Она кивнула, будто именно этого и ждала.

— Сострадание, — сказала она тихо. — Это редкий вид силы. Обычно оно сгорает вместе со страхом. Но у тебя — наоборот. Ты боишься, и потому способен чувствовать чужую боль.

Он отвёл взгляд.

— Страх — это не сила, капитан. Это… проклятие. Оно мешает дышать. Оно заставляет дрожать даже тогда, когда нужно просто… стоять.

Унохана слегка улыбнулась.

— А всё же ты жив, Масато. И не только ты. — Она посмотрела на его руки. — Пламя, что исцеляет, не возникает из холода. Оно рождается там, где страх и сострадание соединяются в одно.

Она отошла, не дожидаясь ответа. Только добавила на выходе, тихо, почти шёпотом:

— Береги это пламя. Когда-нибудь оно потребует имени.

Он остался сидеть в тишине.

Снаружи ветер шевелил занавески, и в просветах мелькали отблески заката — те самые оттенки голубого и золотого, что он помнил из видения.

Коуки взобралась ему на плечо, свернулась клубком.

Масато погладил её по спине и пробормотал, устало, но с улыбкой:

— Если я не умру сегодня… значит, кто-то получил второй шанс.

Он посмотрел на ладони — голубой свет больше не горел, но след тепла всё ещё чувствовался.

И, глядя на это мягкое, почти живое сияние, он понял:

это не конец.

Это начало.