Блич: Целитель

Глава 42. Необузданная буря

Воздух в подземном канале, до сих пор бывший прохладным и влажным, внезапно сгустился и стал тяжёлым, словно его выварили в котле до состояния густого, неприятного бульона. Каменные стены, сложенные из грубых, потрескавшихся плит, по которым непрерывно сочилась влага, образуя на земле липкие лужицы, начали издавать едва уловимый, но нарастающий гул. Мелкие камушки и песчинки, застрявшие в щелях между плитами, вдруг пришли в движение, запрыгали на месте и посыпались вниз, словно испуганная стайка насекомых.

Ичиго Куросаки, шедший впереди, замер на полшага, его правая рука непроизвольно взметнулась вверх, преграждая путь Гандзю и Ханатаро. Он не просто услышал или увидел что-то. Он ощутил. Это было похоже на то, как если бы всё пространство перед ними внезапно вдохнуло, втянуло в себя, а теперь медленно, с низким, идущим из самой глубины земли рокотом, выдыхало. Воздух затрясся, заколебался, искажая свет редких тусклых светящихся мхов, росших на сводах туннеля.

— Что это? — прошептал Ханатаро, его глаза стали круглыми от страха, а пальцы вцепились в влажную ткань собственного кимоно. — Землетрясение?

Гандзю, молчаливый и сосредоточенный, лишь покачал головой. Его взгляд, тяжёлый и настороженный, был прикован к тёмному проёму в конце туннеля, откуда и исходило это давящее ощущение. Он чувствовал это своей кожей, каждой заживающей раной на своём теле — приближение чего-то чудовищного.

Ичиго не отвечал. Он стоял, вцепившись пальцами в рукоять своего огромного меча, завёрнутого в бинты. Его собственное сердце забилось с такой силой, что отдавалось глухими ударами в висках. Это не был страх в привычном понимании. Это был древний, животный инстинкт, вшитый в каждую клетку любого живого существа — инстинкт, заставлявший замирать оленя при волчьем следе, а птицу — умолкать при тени ястреба. Вся его душа, всё его существо кричало об одной простой и неоспоримой истине: впереди находится нечто, что не должно было встречаться на его пути. Нечто, что превосходило его настолько, что сама мысль о противостоянии казалась абсурдной, детской игрой с огнём в пороховом погребе.

Гул нарастал, превращаясь в оглушительный рёв, который исходил не из ушей, а рождался прямо внутри черепа. Стены затряслись сильнее, с потолка посыпались мелкие осколки камня, пыль заклубилась в воздухе, смешиваясь с влагой и превращаясь в грязную взвесь. Свет мхов померк, поглощённый этой внезапно нахлынувшей тьмой, которая была не отсутствием света, а сгустком невыразимой мощи. Ичиго почувствовал, как его собственное духовное давление, обычно бушующее внутри него как бурное море, было грубо, почти что небрежно, отодвинуто, смято и прижато к самому дну его существа. Ему стало трудно дышать, словно на его грудь положили невидимую, но невероятно тяжёлую плиту.

Они вышли из туннеля на открытое пространство, похожее на разрушенную площадь. Ичиго остановился, его взгляд скользнул по грудам каменных обломков, по глубоким трещинам, рассекавшим землю, и наконец упёрся в фигуру, стоящую в центре этого хаоса.

Он был огромен. Не столько ростом, сколько своим присутствием. Он просто стоял там, прислонившись к груде развалин, и его один-единственный глаз, дикий и голодный, медленно скользнул по троим вышедшим, словно взвешивая, оценивая. На его плече лежал обнажённый клинок, обычный с виду, но от которого исходила волна такого концентрированного, такого плотного реяцу, что воздух вокруг него мерцал и дрожал, как марево в знойный день. Это не был противник. Это была стихия, облечённая в плоть и сталь. Это была ходячая катастрофа, и подросток с мечом, каким бы талантливым он ни был, не имел против неё ни малейшего шанса. Сама реальность, казалось, искажалась вокруг Кенпачи Зараки, предупреждая: беги. Или умри.

Этот взгляд, холодный и оценивающий, прожёг Ичиго сильнее, чем любое оскорбление или угроза. Ощущение собственной ничтожности, струившееся от каждой песчинки дрожащего воздуха, от каждого содрогания земли под ногами, внезапно сменилось в нём яростным, неконтролируемым всплеском гнева. Он не мог просто стоять и ждать. Он не мог позволить этому чудовищу смотреть на него, на его друзей, как на ничего не значащий мусор под ногами. Адреналин, горький и жгучий, ударил в голову, заглушив звериный инстинкт самосохранения, который ещё секунду назад парализовал его.

— Кто ты чёрт возьми такой!? — прорычал Ичиго, его пальцы до хруста сжали рукоять забинтованного Дзангецу. Ткань ленточек натянулась, готовая порваться. — Не хочешь говорить!? Ну и не надо!

Он не пошёл, он рванул с места с такой силой, что каменная плита под его ногой с хрустом раскололась, выбросив в стороны веер мелких осколков. Всё его тело превратилось в одно сплошное напряжение мышц, в стремительный порыв вперёд. Воздух засвистел в ушах, развалины вокруг превратились в размытые пятна. Он видел только одну цель — огромную фигуру у груды камней. Он вложил в этот удар всё: всю свою ярость, всё недоумение от этого мира, всю накопившуюся за короткое время силу шинигами. Лезвие его меча, всё ещё скрытое под бинтами, но уже ощутимое как продолжение его воли, с рёвом рассекало сгустившуюся атмосферу, направляясь к плечу недвижимого капитана.

Кенпачи не сдвинулся с места. Он даже не изменил позы. Его единственный глаз, в котором плескалось скучающее любопытство, следил за приближающейся фигурой. Он не поднял свой собственный меч для блокировки. Вместо этого, когда Ичиго был уже в паре метров от него, Кенпачи просто, почти лениво, развернул своё лезвие, которое до этого лежало на его плече. Он не замахнулся. Он не сделал ни одного боевого движения. Он просто повернул клинок плашмя, будто отмахиваясь от назойливой мухи.

Этот простой, небрежный жест породил не удар, а нечто иное. Воздух перед лезвием Кенпачи сжался, спрессовался в невидимый, но абсолютно плотный барьер, и тут же, не выдержав давления, рухнул вперёд. Раздался оглушительный хлопок, как будто лопнул гигантский пузырь, и в Ичиго ударил невидимый грузовик. Не просто ветер, а целая лавина из сжатого воздуха и чистейшего, необузданного реяцу.

Результат был мгновенным и не оставляющим места для иллюзий. Забинтованный Дзангецу, едва коснувшись этой невидимой преграды, издал звук, похожий на хруст ломающегося фарфора. Бинты разлетелись на клочья, а само огромное лезвие, только что бывшее грозным оружием, рассыпалось на тысячи сверкающих осколков, будто оно было выточено из хрупкого стекла, а не выковано из духа. Эти осколки, ярко сверкнув в тусклом свете, тут же обратились в пыль, исчезнув в клубах поднятой пыли.

Ичиго не почувствовал боли. Он почувствовал лишь абсолютную, всесокрушающую силу, которая обрушилась на него. Его тело, ещё секунду назад бывшее воплощением стремительной атаки, теперь беспомощно зависло в воздухе, а затем было отброшено назад с такой чудовищной скоростью, что у него перехватило дыхание. Он пролетел несколько метров по воздуху, не пытаясь и не имея возможности сопротивляться, и с глухим, костоломным стуком врезался в грубую каменную стену на краю площади. Камень под ним треснул, образовав паутину радиальных трещин. Ичиго осел у подножия стены, из его рта вырвался короткий, прерывистый выдох. Сознание не уплыло, но помутнело, затянулось белой пеленой. Он не понимал, что произошло. Он видел только осколки своего меча, медленно исчезающие в воздухе, и ощущал полную, абсолютную пустоту внутри, где ещё мгновение назад бушевала его сила.

— Ичиго! — крикнул Гандзю, его лицо исказилось ужасом. Он бросился вперёд, к телу друга, беспомощно распластанному у стены. Но он не успел сделать и трёх шагов, как остаточная волна того чудовищного реяцу, всё ещё висящая в воздухе, как гроза после удара молнии, с силой ударила и в него. Это было похоже на удар тупым предметом по всему телу сразу. Гандзю отбросило в сторону, он кувыркнулся по грубым камням, пытаясь смягчить падение, и тяжело рухнул на землю, чувствуя, как по его старым ранам пробежала знакомая, ноющая боль.

С площади наступила тишина. Гул стих, будто его и не было. Пыль медленно оседала, ложась тонким слоем на камни и на неподвижную фигуру Ичиго. Бой, который только что начался, уже закончился. Он даже не успел начаться. Он был проигран в тот самый миг, когда Ичиго решился атаковать.

Тишина, наступившая после оглушительного грохота, была густой и тяжёлой, как свинец. Пыль, поднятая падением Ичиго и отброшенного Гандзю, медленно кружилась в неподвижном воздухе, каждая частичка, освещённая тусклым светом, опускалась на землю, на камни, на тело Ичиго, лежавшее у стены. Он не двигался. Его рука, всего минуту назад сжимавшая рукоять меча, теперь была беспомощно раскинута в стороне, пальцы расслаблены. Из его рта сочилась тонкая струйка крови, алая и яркая на фоне серой пыли, покрывавшей его лицо. Он пытался поднять голову, мышцы на шее напряглись, но сил хватило лишь на то, чтобы его взгляд, затуманенный болью и шоком, смог сфокусироваться на приближающейся фигуре.

Шаги Кенпачи Зараки не были быстрыми или яростными. Они были размеренными, неумолимыми, как ход часового механизма. Его обувь с деревянной подошвой с глухим стуком опускались на усыпанную щебнем землю. Он не шёл на врага. Он приближался к уже решённому итогу. Его клинок, всё так же обнажённый, волочился за ним по камням, оставляя за собой неглубокую борозду и издавая мягкий, скрежещущий звук, который резал тишину куда сильнее, чем любой крик.

Он остановился в паре метров от Ичиго, его тень накрыла лежащего подростка, поглотив тот скудный свет, что ещё оставался на этой разрушенной площади. Его единственный глаз, в котором теперь не было ни злорадства, ни азарта, с холодным, почти научным интересом разглядывал результат своего одного-единственного движения. Он медленно, без малейшего усилия, поднял свой меч. Сталь, серая и матовая, без какого-либо блеска, двинулась вверх по плавной дуге. Не было яростного замаха, не было боевого крика. Это был простой, отработанный до автоматизма жест, как у дровосека, заносящего топор над плахой.

— Мне говорили, — его голос прозвучал громко в этой звенящей тишине, низкий и лишённый всяких эмоций, — что ты самый сильный из вторженцев.

Лезвие замерло в высшей точке, готовое обрушиться вниз. Воздух вокруг него снова замерцал, но на этот раз без взрыва — просто плотная, сконцентрированная тяжесть, давящая на всё живое.

— Ты оказался слишком хрупкий, — констатировал Кенпачи, и в его голосе прозвучала не злоба, а самое настоящее, глубочайшее разочарование. Он смотрел на Ичиго не как на побеждённого врага, а как на сломанную игрушку, которая не оправдала и толики ожиданий. — Даже скучный.

Это было последнее, что Ичиго услышал перед тем, как тень клинка начала своё падение. Не было ненависти, не было ярости, не было даже пренебрежения. Была лишь скука. И от этого становилось ещё страшнее. Это была не битва. Это была казнь. Холодная, спокойная, безличная. Ичиго, пытаясь преодолеть боль и парализующую слабость, инстинктивно потянулся к тому месту, где должна была быть рукоять его меча, но его пальцы сомкнулись на пустоте, лишь вцепившись в пыль и мелкие камушки. Он видел только приближающееся лезвие, заполнявшее собой весь мир, и чувствовал леденящую пустоту там, где всего несколько мгновений назад кипела жизнь и сила.

Лезвие, замершее в высшей точке, было готово завершить свою неумолимую дугу, превратив тело на земле в кровавую точку в истории этого разрушенного двора. Воздух, сгущенный концентрацией реяцу, вибрировал, готовый разорваться от скоротечного движения стали. Ичиго, пытаясь заставить свои мышцы сжаться для последнего, отчаянного уклонения, видел только матовый отсвет серого металла на сетчатке своих затуманенных глаз.

И в этот миг, из клубов всё ещё оседающей пыли, с правой стороны, возникло движение. Не стремительное, не резкое, а скорее порывистое и неуверенное. Это был Ханатаро. Его ноги, казалось, были сделаны из дерева, они плохо слушались его, подкашиваясь от всеобъемлющего страха, который давил на него, как физическая тяжесть. Он не бежал, он почти подполз, переставляя ноги по грудам мелкого щебня и обломков кирпича, и встал на колени, а затем, сделав последнее усилие, поднялся во весь свой невысокий рост прямо на линии между опускающимся клинком и Ичиго.

Он был безоружен. Его маленькие ладони были сжаты в кулаки так, что ногти впивались в кожу, оставляя красные полумесяцы. Всё его тело дрожало — от кончиков его растрёпанных оранжевых волос до подошв его скромной обуви. Дрожь была мелкой, частой, неконтролируемой, словно в него вставили вибрирующий мотор. Он не выглядел героем. Он выглядел как испуганный ребёнок, которого заставили выйти к доске, не выучившему урок.

— Капитан… капитан Зараки, — его голосок прозвучал тонко и надтреснуто, едва преодолевая гул в ушах, который оставила после себя атака капитана. — Пожалуйста… пожалуйста, остановитесь!

Его глаза, широко раскрытые от ужаса, были наполнены слезами, которые ещё не скатились по щекам, но уже делали его взгляд блестящим и несфокусированным. Он видел перед собой не просто воина, а воплощение разрушения, но его руки, дрожа, оставались раскинутыми в стороны, словно пытаясь прикрыть собой не только Ичиго, но и весь этот несправедливый мир.

— Он не враг! — выкрикнул Ханатаро, и в его голосе послышались надрывные нотки. — Он… он просто… он человек! У него есть причина быть здесь!

Кенпачи Зараки, чей меч так и не завершил своё движение, медленно, с почти механическим скрипом позвонков, повернул голову. Его единственный глаз, в котором всего мгновение назад была лишь скука, теперь уставился на Ханатаро. Это был не взгляд. Это было рассматривание. Холодное, отстранённое, как энтомолог разглядывает букашку, случайно упавшую на страницу книги. В этом взгляде не было ни злобы, ни раздражения — лишь лёгкое, презрительное недоумение.

— Мелкий, — прорычал Кенпачи, и его голос прозвучал как удар грома после писка мыши. — Отойди.

Эти два слова, произнесённые без повышения тона, обладали такой физической силой, что Ханатаро отшатнулся, словно от толчка. Его дрожь усилилась, слеза наконец скатилась по его грязной щеке, оставив чистый след. Но его ноги, слабые и непослушные, не сдвинулись с места. Они вросли в каменную крошку под ногами.

— Не могу… — прошептал он, и его голос почти сорвался в непроизвольный всхлип. Он закрыл глаза на секунду, пытаясь собраться, найти хоть крупицу силы, и в его помутневшем сознании всплыл образ спокойного лица, длинных каштановых волос, собранных в хвост, и тихого, уверенного голоса, который говорил ему снова и снова в палатах Четвёртого отряда.

«Мы целители. Мы не воины. Защищать тех, кто не может защитить себя — это не подвиг, Ханатаро. Это наш долг. Даже если страшно. Особенно если страшно».

— Масато-сан… — имя сорвалось с его губ непроизвольно, шёпотом, полным отчаяния и надежды одновременно. Это была не апелляция к авторитету, а крик души, попытка ухватиться за единственную соломинку в этом бушующем океане ужаса. — Масато-сан сказал…

И тут что-то изменилось. Атмосфера, и без того тяжёлая, сгустилась до предела. Скука в единственном глазу Кенпачи испарилась, сменившись внезапной, стремительной вспышкой настоящего, неподдельного гнева. Его бровь дернулась. Упоминание этого имени, имени лейтенанта из отряда лекарей, в такой момент, в такой ситуации, показалось ему высшей формой неуважения, насмешкой над самим понятием боя.

— А? — его рык был коротким, как удар кинжалом. Он больше не смотрел на Ханатаро как на букашку. Теперь он смотрел на него как на досадную помеху, которую нужно немедленно устранить. — Ты мне уже надоел. Прочь!

И его клинок, который он держал занесённым для удара по Ичиго, дрогнул. Он не опустился на оранжевые волосы Куросаки. Вместо этого Кенпачи, всё так же не меняя своей основной стойки, сделал короткое, резкое движение запястьем. Меч, послушный его воле, описал в воздухе быструю, почти невидимую дугу. Он не целился в Ханатаро. Он просто отмахнулся от него. Но это было «отмахивание», рождающее ураган.

Сталь, движимая чудовищной силой, рассекла воздух, и рождённая ей ударная волна, не такая мощная, как против Ичиго, но более чем достаточная, чтобы разорвать человеческое тело, с грохотом помчалась к маленькой, дрожащей фигурке, заслонившей собой павшего товарища.

Воздух, сжатый в узкий, смертоносный клин ударной волны, помчался к Ханатаро с тихим свистом, предвещавшим не боль, а мгновенное, безвозвратное уничтожение. Мелкие камушки на земле перед мальчиком затряслись, подпрыгнули и отлетели в стороны, гонимые этой невидимой силой. Сам Ханатаро, видя приближающуюся смерть, не мог даже пошевелиться. Его мышцы окаменели, веки застыли в полуопущенном состоянии, фиксируя последнее, что он должен был увидеть в этой жизни — искажённое пространство между ним и лезвием капитана.

И в этот миг, в сантиметре от его лица, с резким, почти металлическим лязгом, свистящее движение остановилось.

Не замедлилось. Не ослабло. А прекратилось полностью, встретив на своем пути внезапно возникшую преграду.

Лезвие Кенпачи Зараки, всё ещё занесённое для того, чтобы завершить короткий взмах, с глухим стуком встретилось с другим клинком. Острие его меча уперлось в узкую, изящную полосу полированной стали, которая казалась хрупкой и тонкой по сравнению с грубой мощью оружия капитана. По лезвию Кенпачи, от точки соприкосновения, мгновенно поползли тончайшие, словно паутина, прожилки холодного голубого пламени. Они не горели в привычном понимании, а стелились по металлу, как иней по оконному стеклу в морозное утро, излучая ровный, призрачный свет, который отбрасывал мерцающие блики на застывшие от ужаса черты лица Ханатаро.

Запах озона и сухого пепла сменил запах пыли и крови. Воздух сгустился, наполнившись низкочастотным гудением сталкивающихся сил.

В том самом узком пространстве, которое разделяло лезвие капитана и лицо дрожащего мальчика, был он.

Он не возник из темноты, не упал с неба. Он материализовался из самой дрожи воздуха, из мерцания голубых прожилок на стали. Один миг — и пространство между Кенпачи и Ханатаро, до этого пустое, теперь было заполнено высокой, стройной фигурой с значком лейтенанта Четвёртого отряда на предплечье.

Это был Масато Шинджи. Он стоял в безупречной фехтовальной стойке, его тело развернуто под углом к противнику. Его длинные, каштановые волосы, собранные в хвост, даже не шелохнулись от скорости его появления. Его правая рука была уверенно вытянута вперед, а в ее пальцах, лежала рукоять его дзампакто, Хоко. Именно его клинок, вышедший из ножен с невыразимой скоростью, принял на себя весь вес и всю ярость удара Кенпачи. Казалось невероятным, что такое изящное оружие могло остановить чудовищную силу, сокрушившую Ичиго, но оно стояло недвижимо, без малейшей дрожи, словно вросшее в саму реальность. Голубые прожилки, ползущие по мечу Зараки, были видимым следствием этой титанической, но абсолютно контролируемой силы.

Масато не смотрел на Кенпачи. Его взгляд, серый и спокойный, был обращен на Ханатаро. Глаза мальчика, всё ещё широко раскрытые от ужаса, медленно фокусировались на лице лейтенанта, и в них, сквозь плёнку слёз, начинала пробиваться неуверенная, почти невероятная надежда.

— Ханатаро, — произнёс Масато. Его голос был тихим, ровным, без единой нотки упрёка или беспокойства. Он прозвучал как струя холодной воды в раскалённой печи этого двора.

Услышав своё имя, произнесённое этим знакомым, спокойным тоном, Ханатаро вздрогнул всем телом. Его дрожь, до этого неконтролируемая, начала понемногу стихать, сменяясь ощущением оглушительного, почти болезненного облегчения.

— М-масато-сан… — его собственный голос прозвучал сипло и несмело.

Только тогда Масато медленно перевёл свой взгляд с мальчика на гигантского капитана, чей меч всё ещё был заперт в сантиметре от него. Его глаза, всё те же серые глубины, встретились с единственным, диким глазом Кенпачи Зараки.

— Назад, — мягко, но неоспоримо приказал Масато, и на этот раз его слово было обращено к Ханатаро и Зараки одновременно.

И мальчик, не раздумывая, не споря, попятился. Его ноги, набравшиеся немного сил от одного лишь присутствия лейтенанта, понесли его прочь от эпицентра надвигающейся бури. Он отступил на несколько шагов, споткаясь о камни, но на этот раз его отступление было не бегством, а исполнением приказа, возвращением в некую зону безопасности, которую незримо очертил вокруг себя Масато Шинджи.

Тишина, повисшая после оглушительного лязга стали о сталь, была оглушительной. Казалось, сам воздух затаил дыхание, застыл в немом изумлении от того, что нашлось нечто, способное противостоять необузданной силе Кенпачи Зараки. Даже пыль, клубившаяся в воздухе, перестала оседать, зависнув в лучах тусклого света, словно миллионы мельчайших алмазных крошек. Единственным звуком, нарушавшим эту звенящую неподвижность, был прерывистый, захлёбывающийся вздох Ханатаро, который, отступая, споткнулся о крупный обломок кирпича и едва удержался на ногах, упираясь руками в грубую, холодную поверхность камня.

Кенпачи не отступил. Его клинок, всё ещё прижатый к узкому лезвию Хоко, даже не дрогнул в его могучей руке. Но что-то в нём изменилось. Медленно, почти ритуально, его голова слегка наклонилась набок, единственный глаз пристально, с нескрываемым любопытством, уставился на тонкую полоску стали, преградившую ему путь, а затем скользнул вверх, по рукояти, к обнажённым пальцам, сжимавшим её, и далее — к спокойному, лишённому каких-либо эмоций лицу Масато Шинджи.

И тогда по его губам поползла улыбка. Не та, прежняя, скучающая и презрительная, с которой он наблюдал за Ичиго. Эта улыбка была шире, растянулась во всю ширину его лица, обнажая крепкие, почти хищные зубы. В её уголках играли морщинки азарта, а в глубине единственного глаза вспыхнул огонёк такого чистого, неподдельного интереса, которого, казалось, не было в нём уже очень давно. Это был взгляд игрока, нашедшего, наконец, достойного соперника после долгих лет скучных партий.

— А вот это уже интересно, — его голос пророкотал низко, но уже без прежней лени, с новым, живым тембром. Он звучал как отдалённый гром перед началом настоящей бури. — Ты. Лейтенант четвёртого?

Его глаз скользнул к значку на предплечье Масато, подтверждая догадку, но не задерживаясь на нём. Его внимание было всецело приковано к самому человеку.

— Ты решил встать на моём пути? — спросил он, и в этом вопросе не было угрозы. Был искренний, почти детский интерес.

Масато не ответил сразу. Его серые глаза, глубокие и внимательные, спокойно выдерживали взгляд безумного капитана. Он не изменил своей безупречной стойки, его клинок оставался неподвижным, будто вкованным в само пространство. Когда он заговорил, его голос был таким же ровным и тихим, каким он отдавал приказ Ханатаро, но в нём появилась стальная нить, ранее скрытая.

— Ты собирался убить моего медика, — произнёс он. Это не был ответ на вопрос. Это была констатация факта, простого и неоспоримого. В этих словах не было вызова, не было гнева. Была холодная, безраздельная уверенность в том, что это — единственная и достаточная причина для того, чтобы стоять здесь, между жизнью и смертью. Это была первая, тихая, но недвусмысленная демонстрация того, что под серым хаори целителя скрывается не только мастер исцеления, но и лидер, для которого долг защиты своих подопечных превосходит любой, даже самый животный страх.

Услышав это, Кенпачи издал короткий, хриплый звук, нечто среднее между смешком и рыком. Его улыбка стала ещё шире, ещё более голодной.

— А, так этот дохляк твой? — он кивнул в сторону Ханатаро, но было ясно, что сейчас его интересует только тот, кто стоял перед ним.

Масато не удостоил этот комментарий ответом. Он просто открыл глаза немного шире, и в этот момент его радужки, до этого бывшие спокойным серым цветом, вспыхнули изнутри. Серый цвет не изменился, не превратился в оранжевый, но он приобрёл странную, светящуюся глубину, будто в них отразилось небо перед рассветом. Его взгляд стал пронзительным, всевидящим, тяжёлым.

— Он — часть моего отряда, — произнёс Масато, и каждое слово падало с весом гири. — Этого достаточно.

Этих слов, тихих и окончательных, оказалось достаточно. Азарт в глазу Кенпачи вспыхнул с новой, ослепительной силой. Он медленно, с наслаждением, оторвал свой клинок от клинка Масато. Звук трения стали о сталь был долгим, скрежещущим, заставляющим содрогаться зубы. Он отступил на полшага, а затем сделал два шага вперёд.

Первый шаг. Его сабо с деревянной подошвой опустилось на груду мелкого щебня. Камни под ним не просто сжались. Они с хрустом превратились в мелкую, однородную пыль, будто размолотые жерновом невероятной тяжести.

Второй шаг. Его духовное давление, до этого концентрированное вокруг него, обрушилось на окружающее пространство с новой, невиданной доселе силой. Оно не было взрывным, как ударная волна. Оно было тяжёлым, давящим, всепроникающим. Каменные плиты, составлявшие мостовую двора, затрещали. Тонкие, как паутина, трещины поползли от его ног во все стороны, с каждым мгновением становясь глубже и шире. Стена, у которой лежал Ичиго, содрогнулась, и с её поверхности посыпалась штукатурка, а затем и мелкие осколки кирпича. Воздух загудел, застонал под этой невыносимой тяжестью, свет померк, словно сама реальность не выдерживала напряжения.

Кенпачи стоял в эпицентре этого рождающегося хаоса, его ухмылка не сходила с лица, а взгляд был прикован к Масато, который продолжал стоять непоколебимо, его силуэт чётко вырисовываясь на фоне дрожащего, искажающегося пространства.

— Ну давай, — проревел Кенпачи, и его голос заглушил гул ломающегося камня. — Докажи мне, что я не зря поднимал меч.

Его реяцу, плотное и агрессивное, с силой приливной волны обрушилось на Масато, пытаясь смять его, отбросить, заставить отступить. Но Масато не шелохнулся. Его собственное духовное давление оставалось ровным, незыблемым, как поверхность глубокого озера в безветренный день. Оно не атаковало, не вступало в прямое противостояние. Оно просто было. И этого было достаточно, чтобы волна безумия Кенпачи разбилась о него, не сдвинув ни на миллиметр.