Блич: Целитель

Глава 11. Ненужный шинигами

Солнце вставало над Сейрейтей так, будто само не верило, что этот день действительно настал. Воздух был удивительно чист — до приторной прозрачности, словно его нарочно отмыли перед церемонией.

Лёгкий ветер тянулся сквозь белоснежные арки Академии Шинигами, срывая с подоконников пыль, шурша в пергаментных страницах старых свитков и колыхая развешенные флаги с эмблемами отрядов. Где-то далеко, за учебными корпусами, звенели колокольчики — их чистый звон казался слишком невинным для места, где учили убивать.

Перед главным двором стояла толпа выпускников. Сотни белых кимоно, десятки блестящих катан на поясах, а над всем этим — шум, перемешанный с дыханием тревоги.

Кто-то пытался стоять прямо, изображая уверенность. Кто-то шептал молитву. А кто-то, как Шинджи Масато, отчаянно делал вид, что вообще сюда случайно попал.

Он стоял в самом конце строя — нарочно, почти за спинами последних учеников. На голове — привычный хаос из тёмно-каштановых волос, которые он безуспешно пытался пригладить уже десять минут. На плечо забрался его вечный спутник — маленькая золотошёрстая обезьянка по имени Коуки, задумчиво жующая край официального документа.

— Нет, нет, только не это, — шептал Масато, глядя на мокрый след слюны, оставленный на бумаге. — Это ведь приказ… официальный приказ! А ты его ешь. ЕШЬ!

Коуки спокойно дожевала и довольно хмыкнула.

— Великолепно. Мы с тобой идеальная пара. Один всё портит словами, другая — действиями.

Он вздохнул и огляделся.

Вся площадь Академии утопала в светлых тенях — полутени от колонн тянулись по каменным плитам, как длинные узоры, нарисованные солнцем. Воздух пах палёной бумагой, чернилами, потом и надеждой. И всем этим — одновременно.

«Вот так всегда, — подумал Масато. — Люди думают, что выпускаются в новую жизнь. А на деле — просто отправляются на очередную линию смерти. Только теперь с красивым удостоверением и униформой».

Он потянулся, поёрзал, и почти сразу заметил взгляды преподавателей.

— О, нет… — прошептал он, — они опять смотрят на меня как на подозреваемого в преступлении против дисциплины.

Коуки тихо цокнула языком, словно подтверждая.

Толпа оживилась. На помост вышли капитаны. Их присутствие ощущалось почти физически — даже слабые по реяцу чувствовали, как воздух стал плотнее, тяжелее, как будто на грудь легло невидимое одеяло из силы. Масато попытался не смотреть в их сторону, но глаза всё равно скользнули по белым хаори.

Он заметил знакомое лицо 10-го отряда, чей взгляд был лёгким и уверенным, словно ветер. Заметил капитана 9-го — мрачного и неподвижного, как камень. И — чуть поодаль — женщину с мягкой улыбкой и пронзительными глазами, в которых отражалось небо.

Унохана Ретсу.

Шинджи невольно отвёл взгляд. От её спокойствия становилось не по себе — как от слишком тихой воды, под которой может скрываться бездна.

В этот момент старший преподаватель начал читать имена.

Каждое имя отзывалось в толпе коротким всплеском эмоций. Кто-то радостно выдыхал, услышав «Второй отряд» — честь! Кто-то побледнел при словах «Двенадцатый» — безумие!

Шинджи же тихо молился всем возможным силам:

«Пусть забудут. Пусть пропустят. Пусть моё имя сотрётся из списка. Я буду вести себя тихо, даже мёртвым буду вести себя тихо!»

Но судьба, как обычно, обладала особым чувством юмора.

— Шинджи Масато, — прозвучало над площадью.

Мир будто замер. Потом — синхронный поворот сотен голов.

— Не может быть… — прохрипел он, чувствуя, как Коуки довольно щёлкнула зубами у него над ухом. — Вот почему нельзя надеяться на судьбу! Она издевается. Постоянно.

Он шагнул вперёд.

Шаг был тяжёлым, будто ноги налились свинцом. С каждым новым шагом он ощущал на себе взгляды — тяжёлые, ироничные, презрительные.

«Да, да, я тот самый парень, который в академии случайно поджёг стол в лаборатории. Нет, я не делал это специально. И да, я действительно единственный, кто умудрился получить выговор за неправильную упаковку бинтов на практике по кайдо. Спасибо, что напомнили глазами».

Перед ним стояла Унохана. Её лицо казалось почти нереальным: слишком спокойное, слишком доброжелательное — как лицо врача, привыкшего видеть боль и принимать её как часть работы.

— Шинджи Масато, — произнесла она мягко. — Отныне вы зачислены в состав Четвёртого отряда. Добро пожаловать.

Он моргнул.

— Простите… вы сказали «Четвёртого»?

— Именно.

— Четвёртый, который… перевязывает, лечит, таскает пострадавших и не воюет?

— Да, этот.

— О, нет… — Масато медленно поднял глаза к небу. — Великий Король Душ, это наказание за что? За то, что я однажды заснул на лекции? Или за то, что перепутал зелье антисептика с супом?

Толпа тихо хихикнула. Даже кто-то из капитанов не удержался от улыбки.

Коуки радостно хлопнула лапками, будто поддерживая решение.

— Я шесть лет учился не для того, чтобы перевязывать чьи-то раны, — выдохнул он. — Я… я хотел хотя бы раз в жизни не запачкаться кровью, понимаете?

Унохана посмотрела прямо ему в глаза.

— Тот, кто боится смерти, — сказала она спокойно, — лучше всех понимает ценность жизни.

Его внутренний монолог внезапно оборвался.

Он хотел что-то ответить — что-то колкое, самоуничижительное, но язык словно не послушался. Эти слова застряли в груди и остались там — тихим эхо, которое потом ещё не раз будет звучать в его голове.

— Да, капитан… — прошептал он, кланяясь. — Если уж умирать, то хотя бы в чистоте и порядке.

Толпа снова зашумела, и кто-то из выпускников тихо сказал:

— Подходит. Он же воплощение хаоса. В четвёртом пригодится.

Шинджи поклонился ещё раз — уже всем сразу, на всякий случай — и побрёл прочь с площади, чувствуя, как Коуки держится за его волосы, словно смеясь.

Солнце било в глаза, воздух пах будущим, но для Масато всё это было просто новым уровнем опасности под названием «работа с ранеными».

Он не знал, что впереди ждёт не бой, не кровь и не подвиги, а нечто гораздо сложнее — умение не отворачиваться от жизни, даже когда она умирает у тебя на руках.

Первое, что Масато понял, переступив порог лечебного корпуса Четвёртого отряда, — здесь пахло.

Не плохо, не хорошо — просто пахло. Запах был повсюду: в стенах, в воздухе, в одежде, в дыхании людей. Смесь трав, спирта, старой крови, горячей воды и чего-то ещё… металлического, почти звенящего. Даже воздух здесь дышал как-то по-другому — влажно, плотно, с лёгким привкусом лекарств, будто сама атмосфера пыталась лечить всё живое и неживое, что в неё попадало.

— Ну, здравствуй, рай для мазохистов, — пробормотал Масато, переступая через порог.

Коуки на плече шумно фыркнула, с интересом оглядывая помещение.

— Не смотри на меня так, — продолжил он, обращаясь к ней. — Я знаю, ты любишь порядок и чистоту. Но это не порядок — это… угроза жизни в стерильной упаковке.

Его встретила девушка с собранными в высокий пучок волосами и усталым, но добрым взглядом. Судя по повязке на рукаве — старший офицер.

— Новенький? — спросила она.

— Да, к сожалению, — честно ответил Масато. — Я Шинджи Масато, и я… эм… не очень хорошо работаю с людьми, особенно если они… кровоточат.

Девушка моргнула.

— Отлично. Значит, будешь помогать в хирургическом крыле.

— Что?

— У нас не хватает рук.

— Может, просто не хватает трупов? Я могу полировать полы, приносить чай, пересчитывать бинты, пересаживать кактусы, но хирургия — это… это же… — он сглотнул, — это же хирургия!

Но никто уже не слушал. Его вежливо, но решительно направили в сторону боксов.

За каждой ширмой слышались стоны, шорохи, булькающие звуки, скрип инструментов. Люди двигались быстро, слаженно, как единый живой организм. Каждый знал своё место. Каждый — кроме него.

— Новенький, подай раствор!

— Какой?

— Любой!

Он метнулся к столу, схватил первое, что увидел, и поспешил обратно.

— Это же спирт! — вскрикнула старшая целительница, когда он чуть не вылил содержимое на открытую рану.

— А разве спирт не очищает?

— Не так!

С этого момента начался его личный ад.

Прошёл день — и Масато понял, что у времени есть странная способность растягиваться в местах, где тебе плохо.

Пять минут казались часом.

Час — вечностью.

К концу смены он перестал чувствовать ноги. Его руки дрожали, бинты падали на пол, склянки норовили разбиться, а Коуки давно уже спряталась под его хаори, спасаясь от бурной жизни.

Он успел сделать примерно всё неправильно, что только можно:

— перепутал бинты для ожогов и порезов;

— нечаянно задел колбу локтем и вызвал мини-взрыв ароматов из сушёной лаванды и спирта;

— случайно применил заклинание очистки к стене, отчего та стала блестеть как зеркало, но зато чуть не обрушилась от перегрузки реяцу.

— Новенький, ты хоть когда-нибудь спал?

— Я пытался, — вздохнул он, устало обтирая пот со лба. — Но каждый раз просыпался, потому что видел бинты даже во сне. Они… обвивают, душат… зовут по имени.

Сослуживцы смеялись. Не зло — скорее с сочувствием.

Четвёртый отряд давно привык к страдальцам, но Масато умудрялся страдать громче всех.

И при этом — как ни странно — не сдавался.

Каждый вечер, когда дежурство заканчивалось, он шёл в кладовую и садился на мешок с травами.

Коуки вытягивалась на его коленях, жмурясь.

Масато смотрел на свои руки — вечно дрожащие, измазанные в йоде и мазях — и думал:

«Почему я вообще здесь? Почему именно я? Из всех талантливых, уверенных, блестящих выпускников выбрали меня — того, кто падает в обморок от запаха крови. Это не шутка судьбы. Это эксперимент».

Он откинул голову к стене.

Воздух пах горечью. Лампы под потолком мигали, роняя на белые простыни пятна света.

Тишина, как бинт, мягко оборачивала мысли.

И вдруг где-то внутри — в самой глубине — проскользнула мысль, которая не давала покоя:

«Может быть, именно потому и выбрали? Потому что я боюсь. Потому что я чувствую».

Он не знал, правда ли это.

Но впервые с начала службы не захотел бежать.

Следующие дни стали для него серией бесконечных уроков на выживание.

Он учился улавливать запах лекарств и по нему определять, не перепутал ли флакон.

Учился различать оттенки боли в голосах пациентов.

Учился смеяться, когда всё катилось к чёрту, потому что плакать не хватало времени.

Иногда, в редкие минуты тишины, он наблюдал за старшими целителями. Они двигались плавно, уверенно, почти танцевали между кроватей, как дирижёры оркестра из боли и надежды.

И в эти мгновения Масато испытывал странное чувство — смесь зависти и трепета.

«Как им удаётся не терять себя среди криков? Они будто видят не кровь, а свет. А я — только ужас».

Но вечером, лежа на койке, он всё равно шептал:

— Завтра будет лучше. Или хуже. Одно из двух.

Коуки тихо похрапывала, зажав лапками его палец.

И в этом странном уюте усталости, запаха лекарств и далёких звуков ночных дежурств было что-то… правильное.

Будто всё идёт так, как и должно.

Седьмой день дежурства начался не с обычного запаха трав и спирта — а с крика.

Резкого, хриплого, рвущегося прямо из лёгких.

Масато, дежуривший в коридоре, вздрогнул так, что опрокинул целый поднос с бинтами. Белые ленты разлетелись веером по полу, похожие на вырванные крылья.

— Что… что там происходит? — спросил он, хватаясь за ближайшего целителя.

— Патруль вернулся, — коротко ответили ему. — Засада. Один — тяжёлый. Унохана-тайчо вне стен, нужно стабилизировать до её прибытия. Быстро, к седьмому отсеку!

Тяжёлый.

Это слово пронзило его холодом.

Он хотел сделать шаг — и не смог. Ноги приросли к полу.

«Тяжёлый — значит, умирает. Умирает — значит, я не должен туда идти. Там кровь. Там смерть. Там всё, чего я не выношу…»

Но за спиной уже раздавались команды, стук шагов, звон инструментов. Мир двигался.

И только он — нет.

— Шинджи! — окликнул его кто-то. — Что стоишь? Давай!

Он машинально кивнул. Сделал шаг. Потом ещё.

Коридор казался бесконечным. Пол отражал свет ламп, и этот свет будто ослеплял — стерильный, безжалостный.

Воздух густел с каждым метром, пока не стал вязким, как горячий мёд.

А потом — запах. Резкий, металлический, тёплый. Кровь. Настоящая, тяжёлая, не из учебников.

Масато едва не свернул обратно.

— Я не готов… я не могу… — шептал он, но ноги, словно по инерции, всё равно несли его дальше.

В седьмом отсеке было полутемно.

На одной из коек лежал мужчина — высокий, с обожжённой бронзовой кожей и тёмными волосами, слипшимися от крови. На груди зияла дыра, словно кто-то пробил тело насквозь копьём.

С каждым вдохом он сипел, воздух вырывался из ран, как из порванных мехов.

На лице — смесь боли и упорства. Даже на грани смерти он пытался сжимать рукоять меча.

Вокруг него суетились целители, прикладывали руки, бормотали заклинания. Но ничего не помогало.

Пульс уходил. Дыхание становилось всё тише.

— Давление падает! — крикнула одна.

— Мы теряем его!

Масато застыл у двери, не в силах дышать.

Мир словно сжался до одного звука — удара сердца. Его собственного.

тук… тук… тук…

Каждый удар отдавался в висках.

«Зачем я здесь? Я ведь не целитель, я просто… ошибка распределения. Я не должен видеть такое. Я… боюсь.»

Он сжал кулаки.

И тут — взгляд.

Глаза раненого, мутные, но живые, вдруг встретились с его.

На долю секунды — короткий, почти нечаянный контакт.

Но в нём было всё: страх, отчаяние, просьба, надежда.

«Не дай мне умереть.»

Что-то щёлкнуло внутри.

Масато шагнул вперёд.

— Дайте мне место, — услышал он собственный голос — глухой, низкий, почти чужой.

Целители удивлённо обернулись.

— Ты? Но…

— Просто дайте, — повторил он. — Прошу.

Он сел рядом. Руки дрожали, сердце колотилось так, будто пыталось вырваться наружу.

Коуки, прижавшись к его плечу, тихо пищала — будто пыталась удержать его от безумия.

Он посмотрел на грудь раненого — в ране тлел слабый свет, похожий на угасающий уголёк. Кровь темнела, пропитывая простыню.

«Сейчас. Или никогда.»

Масато медленно поднял руки над раной.

Мир вокруг исчез.

Осталась только тишина — вязкая, плотная, как вода.

И внутри этой тишины он услышал собственное дыхание.

И шёпот.

Ты ведь не хочешь, чтобы он умер, правда?

Ты ведь боишься смерти? Так спаси от неё кого-то другого.

Он не знал, чей это голос. Может, свой. Может, чужой.

Но в тот момент это не имело значения.

Он закрыл глаза.

И впервые не пытался вспомнить заклинание. Не вспоминал формулы. Не вызывал реяцу.

Он просто почувствовал.

Холод крови. Тепло жизни, ускользающее, как дым.

И в груди — страх, отчаянный, чистый, настоящий.

Из этого страха что-то зажглось.

Мягкое свечение расползлось по его ладоням, голубое, дрожащее, как дыхание под водой.

Воздух наполнился тихим трепетом.

Свет опустился в рану, заполнил её, вытесняя тьму.

Запах крови уступил место запаху свежей росы и горячих трав.

Целители замерли.

Мужчина на койке тихо выдохнул — впервые без хрипа.

Пульс стал ровнее. Кровь остановилась.

— Что… — прошептала одна из женщин. — Что это было?

Масато не слышал.

Он смотрел на свои руки. Голубое сияние медленно угасало, но в воздухе ещё звенели его отголоски.

На коже ощущалось лёгкое тепло, как от дыхания огня.

Он вдруг понял, что улыбается.

«Я сделал это…»

А потом, как обычно, добавил мысленно:

«…случайно. Наверное.»

Когда Унохана вернулась вечером и выслушала отчёт, она лишь кивнула.

Тихо вошла в палату, где Масато сидел на краю кровати, держа бинты в руках, и смотрел на спящего пациента.

Коуки дремала у него на плече, мурлыкая что-то нечленораздельное.

— Ты спас ему жизнь, — сказала капитан спокойно.

Он вздрогнул.

— Я… не знаю, как это вышло. Я просто… не хотел, чтобы он умер у меня на глазах.

— Этого достаточно. — Унохана подошла ближе. — Иногда страх — не слабость. Это зеркало. Через него ты видишь, насколько дорога жизнь.

Она посмотрела на его руки — на которых ещё мерцали следы голубого света.

— Помни это чувство, Масато. Не силу — чувство. Оно — твой путь.

Он хотел ответить, но не смог. Просто кивнул.

Унохана развернулась и ушла, оставив за собой запах свежей крови и тихий шорох шагов.

Позже, в пустой комнате общежития, Масато долго сидел у окна.

Снаружи медленно падал вечер.

Воздух был холоден, и где-то далеко в темноте звенели ночные колокольчики.

Коуки спала, спрятав мордочку в его рукав.

Он поднял ладони к глазам.

На коже больше не было света, но в памяти — он жил.

Тёплое пламя. Не яркое, не обжигающее. Живое.

И в нём — не сила, а тишина.

— Если я не умру сегодня, — пробормотал он, — это уже неплохой результат.

Он усмехнулся.

Где-то глубоко внутри отозвалось нечто — как тихий звон.

Будто в ответ на его шутку засмеялось само пламя.

За пределами Сейрейтей, в бесконечном море духовной материи, дрогнул лёгкий отблеск — крошечная искра, похожая на птичье перо, засиявшее в темноте.