Блич: Целитель

Глава 38. Последствия

Комната, в которую Масато скользнул через узкую дверь, была старой, забытой, но имела одно важное качество — в дальнем углу, почти под самым потолком, находилось прямоугольное отверстие.

Не окно.

Не вентиляционный крюк.

Скорее — технологическая щель, позволяющая вытягивать воздух из подвалов в холодные ночи.

Он подтянулся, упираясь ладонями в шероховатый камень.

Камень был холодным, настолько, что тепло от кожи исчезало почти сразу, будто всё уходило вглубь стены.

Поверхность была неровной, со следами от старых инструментов, поцарапанной временем.

Каждая впадина давала опору, каждое выступление — возможность закрепиться.

Он втянул воздух, протиснулся в узкий лаз.

Грудь едва проходила.

Спина скребла о камень, оставляя мелкую крошку на одежде.

Плечи упирались в края, но одежда шуршала тихо — настолько тихо, что даже капитан не услышал бы.

Лаз вел вверх.

Сначала почти вертикально, потом под углом в сторону.

Там, куда не попадал свет.

Масато двигался наощупь, пальцами чувствуя любую неровность.

Его дыхание было ровным, коротким, экономным.

Пыль сыпалась с потолка мелкими искрами, как будто кто-то сверху стряхивал старую известь.

Через несколько метров лаз открылся в небольшой чердачный переход — узкий, низкий, но достаточно длинный, чтобы в нём могла спрятаться целая смена дозорных, если бы они знали о нём.

Запах здесь был особенный:

старые доски, рабочий клей, сухая трава, оставшаяся от давно забытых ремонтных работ.

Воздух был сухим, лёгким, будто напоминал о том, что это пространство почти никогда не использовали люди.

Масато выпрямился, насколько позволяла высота, и шагнул вперёд.

Доски тихо пружинили под стопами, но не скрипели.

Он точно знал, куда ставить ноги, чтобы звук был как можно меньше — там, где древесина была толще, темнее, плотнее.

Через несколько минут переход упёрся в ещё одну щель — на этот раз выходящую уже на крышу.

Старая задвижка была покрыта пылью, но не заржавела.

Он приподнял её медленно, как будто открывал глаза больному, чтобы не потревожить его сон.

Свежий ночной воздух ворвался внутрь, тронув кожу прохладой.

И Масато выбрался наружу.

Ночной Сейрейтей раскинулся перед ним, как огромная сеть светлых и тёмных линий.

Крыши были разного цвета — серые, выбеленные луной, слабые голубые блики у водостоков.

Каменные стены ниже отсвечивали мягким холодным светом отражённой лунной дорожки.

Защитные фонари вдоль улиц горели ровно — маленькие янтарные точки, которые мерцали в глубине кварталов, создавая иллюзию спокойного города.

Но Масато чувствовал — воздух здесь был тревожным.

Слишком лёгким, слишком звенящим, словно над ним кто-то натянул тонкую струну.

Где-то вдалеке раздавались глухие гонги — их звук не доходил до крыш, был еле слышен, но ритм выдавал тревогу.

Дежурные патрули сменяли друг друга в два раза чаще.

Доносились шаги, но они были далеко — на земле, а не здесь, наверху.

Масато встал на край крыши.

Ноги стояли на поверхности мягко, как будто он был частью этого здания.

Он посмотрел влево — широкая, вытянутая крыша соединяла складские постройки 10-го отряда и небольшие жилые помещения рядовых.

Вправо — длинный защитный проход 2-го отряда, где всегда были патрули.

А прямо перед ним — тянулся путь к восточной стороне Сейрейтей, туда, где находился 4 отряд.

Он переместил центр тяжести на переднюю часть ступней.

И шагнул.

Он не прыгал как Йоруичи— он скользил.

От крыши к крыше.

Тень переходила вместе с ним, словно повторяя каждый жест.

Когда ноги касались поверхности, он использовал ровно столько силы, сколько нужно, чтобы не скрипнула черепица.

Каждый новый прыжок — короткий, едва заметный.

Он не создавал дуги в воздухе, не оставлял силуэт на фоне луны.

Он избегал света так, будто знал, как он падает ещё до того, как светильник отдаст своё тепло.

Сейрейтей ночью был совсем другим.

Дома становились выше, чем днём — тени делали их массивнее.

Узкие переулки казались бездонными.

Каждый изгиб крыши был похож на волны, застывшие во времени.

Он ощущал каждый порыв ветра.

Будто город дышал под ним.

Иногда он задерживал движение — когда далеко внизу проходила смена стражников.

Они шли с факелами, их свет ослеплял собственные глаза, и никто из них не поднимал головы вверх.

Патрули шли уверенно — но следов, которые мог бы заметить кто-нибудь внимательный, Масато не оставлял вовсе.

Он был частью ночи.

Через некоторое время крыши стали ниже.

Отрядные кварталы отличались от центральных:

всё было аккуратнее, ровнее.

Крыши — чистые, гладкие, выметенные.

На подоконниках — свёрнутые полотна, оставленные сушиться.

Тонкие бумажные фонари под ветром тихо шевелились, словно вздыхали.

Когда он оказался рядом с территорией Четвёртого отряда, воздух поменялся.

Здесь пахло лечебными травами, водой, рисовой бумагой, чистыми бинтами.

Окна были закрыты, но внутри зданий ощущалась жизнь — больные, дежурный персонал, тихие шаги.

Это был дом.

Его дом.

Он спрыгнул на низкую каменную стену, которая отделяла внутренний двор от крыши административного корпуса.

Падение было почти неслышным: мягкое приземление на носки, балансировка руками.

Двор был пуст.

Ровные дорожки, ровные кусты.

Луна отражалась в каменистой поверхности малых прудов.

Он пересёк всё пространство быстрым, плавным шагом.

Дверь его комнаты была закрыта.

Поставленная на ночь засова — обычная вещь.

Он скользнул внутрь через боковое окно, которое всегда оставлял чуть приоткрытым, чтобы не душиться закрытым воздухом. Оно до сих пор было открыто от недавних действий Йоруичи.

Тонкая бумага чуть дрогнула от его движения.

Комната встретила его привычной тишиной:

ровный запах лекарственных трав, аккуратная койка, письменный стол с ровно уложенными свитками, маленькая стопка бинтов, приготовленных для утреннего обхода.

Он закрыл окно.

Тени на полу укоротились.

Масато сел на край кровати и выдохнул — тихо, уставшим, почти хриплым звуком.

Он был дома.

Он тут же опустился на кровать.

Масато сидел на краю постели, ладони упирались в колени, дыхание постепенно возвращалось к привычному ритму.

Комната была тёмной, спокойной, почти безопасной.

На полу — мягкая полоска тусклого света от лунного блика, пробивающегося через щёлку в бумажной раме окна.

Лечебные травы в маленькой корзине у стены испускали тонкий запах сушёного шалфея, и этот запах — обычно успокаивающий — сейчас казался слишком резким, словно приглушал остатки чужой боли, которую он ощущал в себе.

Он хотел закрыть глаза лишь на мгновение, позволить телу расслабиться.

Мышцы ныли под кожей — особенно плечи, забитые от лазов и прыжков, и запястья, ещё помнившие вибрацию Шириу.

Но стоило ему глубоко вдохнуть…

…как воздух в комнате изменился.

Сначала — еле уловимо.

Тонкая грань, похожая на что-то неосязаемое… словно кто-то вошёл босыми ногами по мягкой земле — без звука, но с присутствием.

Потом — резче.

Комната будто стала меньше.

Тени на стенах — плотнее.

Запах лечебных трав вдруг смешался с чем-то ещё…

Холодным.

Чистым.

Острым, как свежий металлический клинок.

Масато медленно поднял взгляд.

И понял, что он не один.

Она стояла у двери.

Не шумела.

Не дышала громко.

Не создавалось впечатления, будто она только вошла — скорей как будто она всегда была здесь, просто он раньше не замечал.

Унохана Рецу.

Но не та Унохана, которая встречала целителей утром мягкой улыбкой и вежливым поклоном.

Не та, чей голос всегда был тёплым и спокойным, словно вода в чаше.

У этой волосы были распущены.

Гладкие, тёмные, падающие по плечам и дальше — как полотно ночи, которое растекается по комнате.

Пряди слегка касались пола, ложились вдоль стены, будто тени удлинялись из-за них.

И самое главное — на её губах не было улыбки.

Её лицо — спокойное, ровное, но не мягкое.

А шрам, тонкая линия, пересекающая грудь и исчезающая под кимоно, был виден отчётливо, потому что ткань чуть разошлась при движении.

Глаза её — спокойные, холодные, глубокие — смотрели прямо в него.

Словно видели всё.

— Масато…

Голос был ровный.

Не громкий.

Но от него мурашки пробегали по коже так же легко, как от острого лезвия.

— Ты должен был быть дома.

Масато только моргнул.

— К… капитан… у меня были… дела…

— Посреди ночи, — мягко повторила она.

— Вне территории отряда.

— Без сопровождения.

— И возвращаешься через крышу.

Она сделала шаг.

Лёгкий, плавный — но пол под ней будто отозвался глубоким эхом, хотя шаг был почти бесшумным.

Масато открыл рот, чтобы оправдаться…

Но она не дала.

Она остановилась рядом — слишком близко.

Настолько, что он мог ощущать холод от её волос, будто они впитывали лунный свет.

Она склонила голову чуть вбок.

И вдохнула.

Очень тихо.

Очень коротко.

Как хищник, который определяет, что именно притащил домой зазевавшийся подчинённый.

— Запах… — сказала она спокойно. — Он не принадлежит 4 отряду.

Масато сглотнул.

— Травы… свежий воздух… — начал он.

Она качнула головой.

Тонко.

Почти лениво.

— Нет. Это не отсюда.

Она приблизила лицо.

Так близко, что он увидел тонкие тени под её ресницами и мельчайший отблеск в глазах.

— Запах кошки.

Масато дёрнулся.

— Н-нет, что вы… это, наверное… я просто…

Её палец поднялся.

Не угрожающе.

Но он замолчал мгновенно — будто этот жест сам по себе был приказом.

— Запах другой женщины, — сказала она ровно — Очень характерный запах. Он остаётся на тех, кто был рядом меньше часа назад.

Масато замер.

Йоруичи всегда пахла одинаково:

свежий воздух, каменная пыль, немного древесной смолы… и что-то ещё — что не объяснить словами.

«Но как, черт возьми, она смогла это понять?!»

Унохана, кажется, даже не дышала глубоко.

Ей хватило одного вдоха.

Она наклонила голову чуть ниже, так что её волосы сдвинулись вперёд.

— Ты был с ней.

Он попытался улыбнуться.

Сделать вид, что ситуация смешная, что это всё — недоразумение.

Рассказать, что Йоруичи часто скачет по крышам и просто столкнула его ногой, проходя мимо.

Но ни одна шутка не выходила.

Горло было сухим, как будто пустынный ветер прошёл по нему.

— Капитан… я… ну… понимаете…

Она наклонилась ещё ниже.

Голос её стал мягче — но от этого не легче.

— Масато.

Её глаза блеснули.

— Куда ты ходил?

Он открыл рот.

И не успел сказать ни слова.

Она подняла руку…

и прижала его к стене — не грубо, но так, что он не мог даже повернуть голову.

Тень от её распущенных волос легла на его лицо.

Холодная, густая.

— Куда.

— Ты.

— Ходил.

Каждое слово — медленное.

Чёткое.

Словно скальпель, погружающийся в плоть.

Масато понял, что эта ночь ещё не закончилась.

И что скрыть правду будет намного тяжелее, чем скрыться от стражников.

Его сердце билось глухо, медленно.

Словно спрашивало:

А вот теперь что?

Комната, в которой загремел допрос, вдруг показалась меньше на пару сердец.

Луна за щёлкой окна бросала тонкую полоску света вдоль татами — ровную, холодную нить, которая резала тьму. Ветер с улицы заносил легкий запах рисовой бумаги и влажной земли, но он тут же гас в стойком аромате лечебных трав: сушёный шалфей, немного горького полыни и тонкая сладость чая, который Масато успел оставить остывать на столе.

Канделябр в углу давал слабое, жёлтое пятно, которое казалось слишком тёплым по сравнению с остальным холодом комнаты — и именно это пятно делало всё вокруг резче: складки на халате Масато, канавки в древесине стола, тонкие складки под глазами Уноханы.

Она не позволила ему сесть.

Унохана стояла у стены, как колонна, и в тот момент, когда прижала его к ней, дерево за его спиной было на ощупь чуть тёплее, чем обычно. Её рука — крепкая, но без видимой жестокости — удерживала его запястье так тихо, будто держала сосуд. Пальцы были сухие; кожа под ними не сжималась, почти не меняла цвет. Но давление — было. Оно говорило понятным языком: «не пытайся улизнуть».

Она посмотрела прямо в его лицо. Этот взгляд не начинал с вопросов — он начинал с наблюдения, а наблюдение крошило любую выверенную ложь на мелкие кусочки.

— Где был мой 3-й офицер в час ночи? — спросила она наконец. Голос её не повышался, но стал плотнее, как тугая струна. В комнате пронесся едва слышимый звук — шорох свитка на столе, как будто даже бумага захотела услышать ответ.

Масато попытался улыбнуться. Обычная реакция — шутка, отмазка, попытка ослабить момент. Но изо рта вышло нечто короткое и бессильное, как хрип.

— Капитан… Йоруичи была рядом. Мы… просто гуляли по крышам. — Слова лезли быстро, наперёд, чтобы не дать паузе пустить щупальца сомнения. Он надеялся, что лёгкая небрежность снимет напряжение.

Унохана дернулась только чуть-чуть — почти незаметно — и это дергание было сильнее любой злости.

— «Просто гуляли» — хорошие ночные прогулки заканчиваются не утром с грязью на халате и без десятка объяснений у ворот отряда, — тихо сказала она. Её губы почти не шевелились, но в них будто звенел нож. — И почему твои руки пахнут не только крепкими травами, но и чем-то ещё — кошачьим, древесным?

Масато почувствовал, как по шее прошла жаркая линия стыда и страха: запах Йоруичи действительно остался на нём. Это было неоспоримо — он это сам чувствовал, но признаться означало выдать причастность к делу, о котором шла речь в подвале.

Он сглотнул, слогая в голове готовые ответы, собирая из них самый безобидный кусок правды.

— Я… встретил её случайно. Она сказала, что идёт по делам, и попросила помощи. Я лишь… сопроводил. Ничего больше. — Его голос был ровен, но в нём звучала полоса усталости: у него не получилось заставить в этот ровный голос влезть привычную ироничную интонацию.

Унохана опустила на него взгляд. Её зрачки сузились: в них мелькнуло не столько недоверие, сколько расчёт. Она оценила не только факты, но всё: как он дернулся, сколько пота на лобной дуге, куда смотрит его правый глаз, как притупился тон его юмора. Мелочи. Сумма мелочей показывала больше, чем любая откровенная ложь.

— Сопроводил, — повторила она, мягко. — Сопровождал… Куда конкретно? — Имеющихся у неё слов «сопроводил» и «куда» было достаточно, чтобы давление усилить: на его сердце, на правду, на память.

Масато искал, как можно вытащить из головы нейтральную правду и подать её как щит. Он знал, что слова «Я помог вытащить их» — разорвёт всё: и его покровительство, и тайну Урахары. Но молчание в её присутствии вкусно горчило: оно могло показаться подтверждением.

Он решил поступить так, как делал тысячу раз до этого: дать частичную правду, чтоб не выдать сути.

— Я помог подготовить лекарство, — сказал он. — У нас были доноры по реяцу, которые… помогали задержать процесс. Я был нужен для стабилизации. Я не в курсе деталей побега. Не знаю, кто и как ушёл.

Унохана на мгновение закрыла глаза. В её дыхании будто прошла задержка: она мерила вес сказанного.

— Ты не в курсе, — прошептала она. — А в кармане твоего хаори я нашла пыль. Не та, что в лаборатории — какая-то иная. Твоя фраза о «подготовке лекарства» не объясняет её.

Масато чувствовал, что решение принимается сейчас: либо он начнёт рубить правду в клочки и отдаст их по кусочку, либо попадает под нож методичного расследования Уноханы. Он попытался сыграть на уважении:

— Я был там, — признал он негромко. — Но я не брал участия в… побеге. Моя задача — помочь тем, кто ещё держится. Я остался, чтобы прикрыть следы, чтобы никто не догадался, куда их увели.

Унохана рассмеялась — тихо, без веселья. Смех был коротким, похожим на потрескивание сухой древесины.

— «Прикрыть следы», — повторила она, и в её голосе слышался не сарказм, а интерес: что за прагматик сидит рядом с ней. — Ты говоришь о прикрытии, а твоя рука пахнет беглой кошки и запыльённые крыши. Твои глаза не говорили того, что ты говорил, Масато. Они говорят мне то, что ты хочешь спрятать.

Ещё одна пауза. Он видел, как в уголке её рта играют тени. Она не спешила ни с обвинением, ни с прощением. Её стиль — медленный, почти хирургический.

— Ты помог им уйти, — сказала она в итоге. — И остался. Правильно?

Масато почувствовал, как весь мир сжал его в кулак. Он мог назвать это предательством, мог сказать «моральный выбор», мог использовать любую красивую фразу, чтобы обрамить свои действия. Но перед Уноханой красивые фразы были пустыми бинтами. Она требовала фактов.

— Я остался, — ответил он прямо. — Чтобы стереть следы, чтобы никто не понял, куда они ушли. Чтобы их шансы на жизнь были выше. Я не рассчитывал, что это получится без крови.

Она приблизилась ещё чуть-чуть. Её лицо было в нескольких сантиметрах от его, и он мог различать мельчайшие детали: тонкие капилляры в уголках глаз; лёгкий рубчик от старого шрама, едва заметный на шее; пятно от краски на подоле халата — возможно, от тех инструментов, что она сама использовала в молодости.

— И что ты предлагаешь теперь? — спросила она, тихо, почти как просьбу.

— Я… не знаю, — выдохнул Масато.

Эти три слова вышли из него слишком быстро, будто сами сорвались, ещё до того, как успели пройти через фильтр осторожности. Он почти услышал, как они отдались в комнате глухим эхом, смешиваясь с запахом тёплого воздуха и влажной древесины.

Её рука, всё ещё лежащая на его груди, не убралась.

Но и не прижимала сильнее.

Унохана медленно подняла взгляд на его лицо — чуть выше, чуть глубже, словно изучала не глаза, а то, что скрыто под ними. В тусклом свете её зрачки едва заметно расширились, будто она прислушивалась не к словам, а к самому оттенку его тишины.

— Не знаешь… — повторила она почти шёпотом.

Никакого упрёка.

Но и никакого прощения.

Пауза.

Такая длинная, что казалось, время в комнате стало густым, как смола.

Её пальцы наконец оторвались от его груди.

Медленно.

Почти лениво.

Как будто она отдирала ладонь от холодного стекла.

Масато сделал полный вдох — первый за несколько секунд.

Плечи ощутимо опали.

Но расслабиться он не успел.

Одним тихим движением Унохана поправила прядь своих распущенных волос, перебросив её за плечо — и только тогда в её лице появилось новое, едва заметное изменение.

Не улыбка.

Но и не холод.

Скорее… усталость?

Как будто весь её строгий, опасный облик — это броня, которую она носит слишком давно, и сейчас она позволила одной пластине чуть сдвинуться.

Она смотрела на него так, как смотрят на человека, который сам себя загнал в яму и теперь стоит в ней по колено, но всё ещё делает вид, что это лужа.

— Ты помогал ей? — спросила она наконец.

Имя не прозвучало.

Но оно висело между ними.

Как лезвие, которое она не вытаскивает, но всегда держит под рукой.

Масато вдохнул неровно.

— Нет, — сказал он.

— Не ей.

И эта маленькая деталь, произнесённая достаточно искренне, чтобы прозвучать настоящим отказом, будто щёлкнула невидимым переключателем внутри капитана.

Она моргнула.

Всего один раз.

Но взгляд стал мягче — как если бы тугая петля, которую она держала за оба конца, чуть расслабилась.

— Не она… — прошептала Унохана.

Тон её был странным. Тише, чем обычно.

Словно она не повторяла, а пробовала слово на вкус, решая, верить или нет.

Она приблизилась чуть ближе — на один шаг, на одно дыхание — так, что расстояние между ними снова стало слишком личным. Её длинные распущенные волосы слегка скользнули по его рукаву.

— Тогда кто? Кому ты помогал? — спросила она.

Вопрос был ровным.

Даже спокойным.

Но что-то в нём ощущалось… дрожью?

Не в голосе — в глубине самого вопроса.

И Масато догадался.

Она ревновала Йоруичи.

Она ревновала лояльность.

Доверие.

Факт, что её офицер — её, под её командованием, под её взглядом — выбрал быть рядом с кем-то ещё, в чужой ночи, в чужой опасности.

И эта ревность была не романтической, не личной — она была собственнической, строгой, древней, как её собственная тень.

Он поднял взгляд.

— Я… — начал он медленно.

— Я помогал тем, кого нужно было спасти.

Её веки опустились на долю секунды — не полностью, но достаточно, чтобы её глаза стали тонкой серебристой линией.

— Тем пленникам, из-за которых столько шумихи, — добавил он.

В момент, когда эти слова прозвучали, в комнате будто прошёл тихий, плотный ветер.

Не настоящий.

Но ощутимый.

Унохана замерла.

Не удивилась.

Не дрогнула.

Но что-то в её выражении лица изменилось так тонко, что если бы Масато не смотрел прямо на неё, он бы ничего не заметил.

Взгляд стал глубже, мягче, но одновременно — тяжелее.

Как будто она наконец увидела все те детали, что ранее скрывались у неё за плечом.

— То есть, — сказала она тихо, — ты рисковал… не ради неё.

Она подняла глаза.

— А ради тех, кто лежат на границе между жизнью и смертью.

Он кивнул.

Её пальцы — те самые, что давили ему грудь, когда она требовала правду — слегка согнулись, будто ей понадобилось удержать собственную реакцию.

А потом произошло то, чего он совсем не ожидал.

Она шагнула назад.

На целый шаг.

Воздух между ними освободился, и Масато почти почувствовал, как комната вздохнула вместе с ним.

Унохана медленно выдохнула через нос — ровно, глубоко.

Это был вздох облегчения.

Это был вздох… принятия.

— Я понимаю, — произнесла она.

Эти слова прозвучали так необычно, что он моргнул.

Она больше не выглядела хищно.

Не выглядела грозно.

Распущенные волосы всё ещё лежали тяжёлой тенью, но в её позе ушло напряжение, которое делало её похожей на клинок.

Она была… человеком.

Строгим, опасным, но человеком.

— Ты сделал то, что считал правильным, — сказала она тихо.

— Даже если это можно назвать предательством.

Она приподняла голову, и в её взгляде маякнуло что-то очень редкое — то, что она скрывала за маской капитана десятилетиями.

Нечто почти… тёплое.

Но длилось это мгновение.

Она медленно повернулась к сёдзи, будто оценивая, кто мог слышать разговор.

Убедившись, что тишина плотная, она вновь посмотрела на него.

— Я сохраню твою тайну.

Она сказала это так буднично, будто говорила о погоде.

Но её слова были обёрнуты в такую уверенность, что, если бы эта тайна упала в океан, он бы не сомкнулся над ней — она бы ушла вниз, на самое дно.

— Капитан… — выдохнул Масато.

Но Унохана подняла руку, останавливая его.

— Однако… — сказала она ровно.

У Масато едва не сжалось всё внутри.

Этот «однако» был тише ножа, но опаснее.

Унохана сделала шаг к нему.

Не угрожающе. Просто приближаясь, чтобы стоять перед ним так близко, будто она вновь брала его под полное наблюдение.

— За подобные решения, Масато, — произнесла она мягко, — полагается наказание.

Он сглотнул.

— Какое… наказание?..

Она задумчиво провела пальцем по пряди своих волос.

Медленно.

Размышляя.

— Мой лейтенант ушёл служить дворянам, — сказала она негромко.

— Должность вакантна.

Он побледнел почти мгновенно.

Но не от страха.

От понимания.

— Капитан… я…

— Тише. — Она подняла руку.

Плавно.

Но без сомнений.

— Ты хотел сохранить секрет? Ты это получишь. Но взамен… получишь и обязанности.

Она приблизилась так, что между ними остался только один едва заметный слой воздуха.

Голос её стал ниже.

— С завтрашнего дня ты — мой лейтенант.

Слова врезались в комнату так плотно, будто она, не моргнув, прибила ими пространство к полу.

Масато вытаращил глаза.

— Я?.. Но… это… вы же…

— Да. — Она не дала ему договорить. — Ты не хочешь повышения. Не хочешь ответственности. Не хочешь бумаг, отчётов, визирования и того, что придётся находиться рядом со мной чаще, чем рядом с собственной подушкой.

Она наклонила голову.

— Но хочешь остаться в Готее живым. И без подозрений.

Он онемел.

Вдох.

Выдох.

Слова застряли где-то в середине.

— А ещё… — мягко добавила Унохана, — тебе придётся пройти мой личный полный курс обучения. Как раньше. Но теперь — углублённый.

Масато тихо простонал.

— И освоить банкай, — закончила она, будто предложила ему выпить тёплый чай.

Он чуть не сел на пол.

— Б-банкай?.. Мне?.. Капитан, я—

Она наклонилась совсем близко.

Голос стал тихим-шёлковым, но с тем металлическим оттенком, который делает шелк оружием.

— Ты думал, что уйдёшь от наказания? Нет, Масато. Ты не убивал стражников. Ты помог тем, кого хотели уничтожить. Ты сохранил баланс.

Она коснулась его плеча — почти невесомо.

— Поэтому я сохраню тебя. Но… Ты будешь под моим наблюдением. Постоянно. Рядом. Каждый день.

Её глаза вспыхнули тёплой, хищной искрой — короткой, как свечение клинка под луной.

— Я не отпущу тебя.

Он понял:

она простила.

Она приняла.

Но цена — как всегда у Уноханы — была обёрнута в бархат, под которым скрывался стальной крюк.

Она отступила на шаг.

— А сейчас, — сказала она ровно, — спать. Тебе нужен здоровый сон и силы.

Повернулась, подошла к двери, но не открыла её сразу.

Наклонилась едва заметно, так, что он услышал её слова так же ясно, как услышал бы удар мечом в пустой комнате.

— И Масато…

она слегка повернула голову.

— Запах другой женщины на моём офицере… Ещё простителен.

Её голос стал почти шёпотом.

— Но на лейтенанте…

Дверь тихо закрылась.

А комната, наконец, наполнилась воздухом, которым можно было дышать.