Блич: Целитель

Глава 44. Когда глаза слепнут от скорости

Эхо рёва Кенпачи — «Тебе конец!» — ещё висело в воздухе, тяжёлое и густое, как смог. Оно впивалось в барабанные перепонки, в самые стены уцелевших зданий, в трещины на земле. Но для Масато мир сузился до двух вещей: до пульсирующей боли в плече и до ухмыляющегося лица капитана одиннадцатого отряда.

Он заставил себя дышать глубже, выдыхая остатки паники вместе с облачком пара. Глаза Истины снова горели перед ним, вычерчивая в пространстве сеть из золотисто-оранжевых линий. Но теперь эта сеть была не идеальным полотном. Она дрожала, как плохой телевизионный сигнал. Некоторые траектории обрывались, не успев начаться, другие накладывались друг на друга, создавая хаотичный, нечитаемый узор.

«Стабилизироваться. Игнорировать шум. Сконцентрироваться на основных векторах движения», — приказал он себе, чувствуя, как влажный холодный воздух обжигает лёгкие.

Кенпачи не дал ему времени на восстановление. Он снова двинулся вперёд. Но теперь его движения изменились. Исчезла та звериная, но всё же читаемая прямолинейность. Он шёл не по прямой, а как бы по ломаной линии, его плечи слегка покачивались, вес переносился с ноги на ногу с неровным, почти пьяным ритмом. Это не был танец. Это была походка хищника, затаптывающего землю перед прыжком, скрывающего момент истинной атаки за чередой бессмысленных микродвижений.

Масато следил, его взгляд метнулся от одного кластера траекторий к другому, пытаясь вычислить закономерность. «Сдвиг влево на 15 градусов… но теперь смещение вправо… амплитуда нестабильна… Он… импровизирует. Не следует внутреннему шаблону.»

И тогда Кенпачи атаковал.

Это был не молниеносный рывок, а странный, почти неуклюжий бросок. Он сделал широкий шаг влево, его меч был занесён для мощного горизонтального удара. Все линии, все данные, которые успели сформироваться в Глазах Истины, указывали именно на это. Масато уже начал движение для уклонения вправо, его тело уже было настроено на отскок.

Но в самый последний момент, когда мышцы Масато уже были напряжены для толчка, Кенпачи совершил нечто невозможное. Он не просто изменил направление. Он, казалось, оттолкнулся от самого воздуха. Его огромное тело, вопреки законам физики, резко изменило импульс. Широкий замах не состоялся. Вместо этого он совершил короткий, взрывной выпад вперёд, и его клинок, словно жало скорпиона, нанес колющий удар прямо в ту точку, куда должен был сместиться Масато.

Глаза Истины не показали этого. Они показали только начальную, обманную фазу. Настоящая атака пришла из слепой зоны, рождённой чистой, нефильтрованной интуицией Кенпачи.

«…пустота…»

Мысль не успела оформиться. Его тело среагировало раньше. Уже начавшее движение вправо, оно резко, с надрывом, изменило траекторию. Он не ушёл от удара. Он подставил под него левое предплечье, обёрнутое внезапно вспыхнувшим голубым пламенем Хоко.

Удар был чудовищным. Острие не проткнуло руку насквозь только благодаря щиту из реяцу, но сила удара была такой, что Масато услышал глухой, неприятный хруст — не кости, слава богам, но, возможно, хряща или сухожилия. Острая, жгучая боль пронзила всю руку до самого плеча, сливаясь с уже существующей раной. Его отбросило назад, он грузно шлёпнулся на землю, откатился по щебню, оставляя за собой борозду в пыли.

Он вскочил на ноги мгновенно, на чистом адреналине. Но теперь на его лице, обычно бесстрастном, как маска, была явная, не скрываемая тень напряжения. Не страх смерти — он давно смирился с её возможностью. Это было напряжение человека, который внезапно ослеп. Чья главная система навигации вышла из строя посреди шторма. Его брови были слегка сведены, губы плотно сжаты, а в уголках рта залегли резкие складки.

Он смотрел на Кенпачи, а его Глаза Истины вспыхивали и мерцали, как неисправная лампа. Они то заливали мир чёткой, но обманчивой сетью предсказаний, то гаснили, оставляя его один на один с инстинктами и с огромным, ухмыляющимся убийцей напротив. Это было хуже, чем просто не видеть будущее. Это была пытка — получать информацию, которая оказывалась ложной, терять доверие к собственному восприятию.

Кенпачи не спешил. Он стоял на месте, медленно поводя клинком из стороны в сторону, с наслаждением наблюдая за метаниями оранжевого света в глазах противника.

— Что, целитель? — проворчал он, и в его голосе сквозило глумливое любопытство. — Картинка поплыла? Не понимаешь, куда я ударю?

Масато молчал, пытаясь унять дрожь в повреждённой руке. Он чувствовал, как пламя Хоко лихорадочно работает, латая повреждения, но это отнимало силы, которых и так оставалось мало.

«Он не предсказуем. Он… хаотичен. Его боевой стиль эволюционирует в реальном времени. Мои Глаза не успевают за ним. Они построены на анализе шаблонов, а у него их больше нет.»

Это осознание было холоднее лезвия, едва не пронзившего его грудь. Всё, на чём он строил свою защиту, всё, что делало его равным капитану в этом бою, начинало рушиться. И трещина в его идеальном предвидении грозила превратиться в пропасть, в которую он был обречён упасть.

Напряжение на лице Масато не ушло. Оно застыло там, как маска, вырезанная изо льда. Каждое мерцание его Глаз Истины отзывалось внутри него коротким, болезненным спазмом, будто кто-то водил раскаленной иглой по зрительным нервам. Он видел мир обрывками: вот четкая траектория удара, которую Кенпачи тут же отменял едва заметным смещением бедра; вот пустота, из которой внезапно возникал стальной клинок; вот ухмыляющееся лицо капитана, которое, казалось, заполнило собой всё пространство.

Кенпачи наблюдал за этим с нескрываемым наслаждением. Его улыбка, и без того широкая, стала ещё шире. Это была не просто улыбка — это был оскал чистого, ничем не омраченного блаженства. Уголки его рта тянулись к ушам, обнажая крепкие, чуть желтоватые зубы. Его единственный глаз сиял таким восторгом, будто он смотрел не на измазанного кровью и пылью противника, а на самое прекрасное зрелище в своей жизни.

— Вот так… вот так гораздо интереснее, — его голос был хриплым, но в нём не было злобы. Только радость. Глубокая, детская, и оттого бесконечно чудовищная.

И он снова пошёл вперёд.

Но теперь его движения изменились кардинально. Раньше в них была звериная мощь, теперь же к ней добавилась какая-то демоническая лёгкость. Он не просто бежал — он несся, и каждый его шаг был чуть быстрее предыдущего. Он не использовал сюнпо, не применял никаких техник. Он просто… позволял своему телу двигаться так, как оно хотело. Радость, азарт, предвкушение настоящего боя — вот что было его топливом. Каждая неудача Масато, каждый его пропущенный удар, каждое вынужденное парирование — всё это заставляло Кенпачи улыбаться ещё шире и двигаться ещё стремительнее.

Это был убийственный парадокс. Пока Масато истощал свои силы, пытаясь вернуть контроль над боем, Кенпачи лишь набирал обороты. Чем дольше длилась схватка, тем сильнее, быстрее и опаснее он становился. Его реяцу, и без того давящее, теперь гудело в воздухе с новой, ликующей частотой.

«Он не устает. Он… заряжается. От самого процесса. От моих ошибок.» Мысль была леденящей. Масато чувствовал, как его собственная духовная энергия медленно, но верно иссякает, как вода из треснувшего кувшина.

Кенпачи нанёс очередной удар — простой рубящий удар сверху. Но сейчас он пришёл на долю секунды быстрее, чем предсказывали даже работающие Глаза Истины. Масато едва успел подставить клинок. Лязг стали был оглушительным. И на этот раз он почувствовал онемение не только в предплечье, а во всей руке, до самого плечевого сустава. Его отбросило на несколько шагов назад, пятки врезались в землю, оставляя глубокие борозды.

— Не успеваешь? — прокричал Кенпачи, уже находясь в движении для следующей атаки. — Уже устал?

Он не ждал ответа. Он атаковал снова. И снова. Его удары сыпались градом. Они не всегда были сокрушительными. Иногда это были быстрые, хлёсткие удары, цель которых была не убить, а измотать, вынудить на ошибку, проверить реакцию. Он начал угадывать Масато. Не его техники, а его инстинкты. Он видел, в какую сторону тот предпочитал уклоняться под давлением, как меняется выражение его глаз в момент принятия решения, как напрягаются мышцы шеи перед рывком.

Масато был вынужден отказываться от предвидения. Мерцающие, ненадёжные Глаза Истины стали скорее помехой. Он переключился на чистое реагирование. На инстинкты, вбитые в него годами тренировок под руководством Уноханы. Его тело двигалось, парировало, уворачивалось, но теперь это давалось ему гораздо большей ценой.

Его движения, обычно плавные и экономичные, стали резче, угловатее. Он больше не скользил, как ветер; он отскакивал, как мячик, отскакивал грубо, с усилием. Он всё ещё избегал прямых попаданий, но теперь между лезвием Кенпачи и его телом оставались не сантиметры, а миллиметры. Один раз зазубренный кончик клинка распорол ему бок, оставив неглубокую, но длинную и жгучую рану. Другой раз — рассек бедро, едва не перерезав мышцу.

Кровь текла уже из нескольких ран. Его серое хаори превратилось в лоскутное одеяло из тёмных, мокрых пятен. Дыхание стало прерывистым, в горле стоял солоноватый привкус. Каждое движение отзывалось болью в десятках мест. Он чувствовал, как его силы тают с каждой секундой, в то время как Кенпачи, казалось, только начинал выходить на свой истинный, чудовищный пик.

Он стоял, опираясь на клинок, его грудь тяжело вздымалась. Пот, смешиваясь с кровью, заливал ему глаза, и он смахивал его тыльной стороной ладони, оставляя на лице грязный размазанный след. Он смотрел на Кенпачи, который не уставал, который лишь сиял от счастья, и впервые за долгие годы Масато почувствовал нечто, очень отдалённо напоминающее отчаяние.

«Он не остановится. Он будет продолжать, пока я не рухну. Пока от меня не останется ничего.» Это было не философское умозаключение, а простая, жестокая констатация факта. И он понимал, что его изящные техники, его точные расчёты и его целительное пламя бессильны перед этой безудержной, радостной яростью. Ему нужно было что-то другое. Что-то, что могло бы уровнять их шансы, пусть даже ценой его самого.

Тяжелое, хриплое дыхание Масато было единственным звуком, который он слышал ясно, помимо бешеного стука собственного сердца. Оно отдавалось в его ушах глухим, ритмичным гулом, заглушая отдаленные шумы разрушенного города. Каждый вдох обжигал горло, каждый выдох был короче предыдущего. Он стоял, слегка раскачиваясь, опираясь на Хоко, воткнутый в землю для поддержки. Лезвие меча входило в потрескавшийся грунт почти беззвучно, лишь с легким шелестом осыпающейся пыли.

Его тело было живой картой боли. Рана на плече пульсировала тупым, горячим огнем. Порез на боку ныл при малейшем движении, напоминая о том, что сталь прошла опасно близко к внутренним органам. Разрез на бедре жегся, как будто его посыпали раскаленным пеплом. Голубое пламя Хоко клубилось вокруг этих ран, но его сияние стало тусклым, неровным. Оно больше походило на дым от угасающего костра, чем на животворящий свет феникса. Оно затягивало повреждения, но медленно, мучительно медленно, будто сама духовная энергия Масато была отравлена грубым, чужеродным реяцу Кенпачи.

Он смотрел на капитана сквозь пелену усталости и боли. Кенпачи не нападал уже несколько секунд. Он просто стоял, его могучая грудь также вздымалась, но от возбуждения, а не от изнеможения. Его ухмылка не сходила с лица. Он наслаждался зрелищем. Он видел, как его противник медленно тонет в собственной крови и усталости, но при этом продолжает сражаться, всё ещё держится, и это зрелище было для него слаще любой победы.

— Что, целитель? — Кенпачи провел языком по губам, словно пробуя на вкус воздух, насыщенный запахом крови. — Уже кончаются фокусы? А я только разогрелся.

Масато молчал. Он пытался сглотнуть, но во рту не было ни капли слюны, только пыль и медь. Он чувствовал, как подошвы его сапог прилипают к застывшим пятнам его же крови на камнях. Он видел, как Глаза Истины рисуют перед ним новые траектории, но они были блеклыми, расплывчатыми, как старые чернила на мокрой бумаге. Он больше не доверял им. Он полагался на мышечную память, на инстинкты, на остатки сил.

«Держать дистанцию. Не подпускать этого монстра слишком близко. Он сильнее меня в ближнем бою…»

И в этот момент Кенпачи исчез.

Это не было тем стремительным, линейным рывком, к которому Масато начал привыкать. Это был резкий, почти телепортирующий боковой сдвиг. Одна секунда — он был прямо перед ним, ухмыляясь. Следующая — он уже в трех метрах слева, его тело было развернуто боком, как у копьеметателя.

Глаза Истины зафиксировали движение. Но они зафиксировали его с опозданием, словно его мозг обрабатывал информацию сквозь густой сироп. Предупреждение поступило, но слишком поздно.

«Слева! Уклон!»

Мысль была ясной, отчаянной. Но его тело, измученное, перегруженное болью, отреагировало с задержкой в долю секунды. Он попытался отпрыгнуть вправо, оттолкнувшись от земли.

Но Кенпачи был уже там.

Его удар не был рубящим или колющим. Это был сокрушительный, горизонтальный взмах, удар, рассчитанный не на разрезание, а на дробление. Плоская сторона лезвия, вся его необъятная масса, умноженная на чудовищную скорость, обрушилась на Масато.

Удар пришелся в грудную клетку.

Звук был ужасающим. Это был не звон стали и не хруст кости. Это был глухой, тяжелый удар, как будто по полому бревну ударили кузнечным молотом. Воздух с громким хлопком вырвался из легких Масато, и он услышал, как с треском ломается камень под его ногами. Плита, на которой он стоял, рассыпалась в мелкий щебень, не выдержав силы, передавшейся через его тело.

Голубое пламя Хоко, пытавшееся сформировать защитный барьер, рассыпалось в сверкающую россыпь искр, словно разбитое стекло. Оно не погасло, но его отбросило, и на мгновение Масато остался совершенно беззащитным, окутанный лишь клубами поднятой пыли.

Он не крикнул. У него не было на это воздуха. Он просто полетел назад, как тряпичная кукла, брошенная рукой великана. Его тело, беспомощное и невесомое, пронеслось по воздуху несколько метров, перевернулось через голову и с оглушительным грохотом врезалось в груду обломков разрушенной стены. Кирпичи и камни посыпались на него, накрывая его тело мелкой, удушающей пылью.

Наступила тишина. Прерываемая лишь легким позвякиванием оседающих камешков и тяжелым, ровным дыханием Кенпачи.

Затем, в груде обломков, что-то шевельнулось.

Медленно, плавно, с леденящим спокойствием, Масато поднялся. Он не делал резких движений. Он просто встал, как поднимается вода, отряхивая с себя осколки кирпича и пласты засохшей грязи. Его движения были выверенными, контролируемыми, но в них не было прежней легкости. Каждое действие давалось ему с видимым усилием.

Он стоял, слегка согнувшись, одна рука прижимала к груди. Лицо его было бледным, как полотно, по нему струились тонкие ручейки крови из свежих ссадин на лбу и щеке. Его глаза, те самые Глаза Истины, все еще горели оранжевым, но теперь этот свет был тяжелым, густым, как расплавленный металл. В них не было паники. Не было страха. Была лишь глубокая, всепоглощающая усталость и холодная, безразличная ярость.

Он перевел взгляд на Кенпачи. Его дыхание стало глубже. Не ровнее — глубже. Каждый вдох был медленным, протяжным, будто он втягивал в себя не просто воздух, а саму боль, всю ярость, всю безысходность своего положения. Он выдыхал, и пар из его рта поднимался гулым облаком в холодном воздухе.

Впервые за весь бой он выглядел не как неуязвимый тактик, не как воплощение точности. Он выглядел как человек. Избитый, истекающий кровью, стоящий на грани, но все еще не сломленный. Среди двух монстров — одного, сияющего радостью разрушения, и другого, пылающего холодным пламенем предвидения, — он вдруг стал самым человечным. И от этого его фигура, вырисовывающаяся в клубах пыли, казалась одновременно и хрупкой, и бесконечно опасной.

Боль в груди была живым, дышащим существом, поселившимся внутри него. Каждый вдох отдавался острым, пронзительным спазмом, заставляя мышцы пресса непроизвольно сжиматься. Масато стоял, всё так же слегка согнувшись, и чувствовал, как по его спине, под мокрым от пота и крови хаори, медленно скатываются холодные капли. Рука, прижимавшая грудь, онемела от локтя до кончиков пальцев. Он попытался разжать пальцы, и это далось ему с трудом — суставы скрипели, словно ржавые петли.

Он поднял голову, заставив мышцы шеи напрячься. Пыль, поднятая его падением, всё ещё медленно кружилась в воздухе, оседая на его ресницах, делая взгляд затуманенным. Он моргнул, пытаясь очистить зрение, и каждая частичка пыли на его роговице ощущалась как крошечная, острая заноза.

Кенпачи наблюдал за ним с того же места. Теперь он не смеялся. Его ухмылка сменилась выражением напряжённого, почти научного интереса. Он склонил голову набок, как хищная птица, изучающая ещё трепыхающуюся добычу. Его единственный глаз был прищурен, в его глубине плясали огоньки любопытства.

— Держишься, — произнёс он, и его голос прозвучал почти с уважением. — Хорошо. Очень хорошо. Мне надоело бы, если бы ты сломался слишком быстро.

Масато проигнорировал его слова. Внутри него бушевала своя битва. Он чувствовал, как контроль ускользает. Его Глаза Истины, его главный инструмент, его щит и меч, предавали его. Они показывали ему мир, но мир этот был искажённым, неверным. Он не мог позволить себе это. Не сейчас. Не когда следующий удар может стать последним.

«Нужно… больше. Нужно увидеть яснее.»

Он сконцентрировался. Он представил, как сжимает в кулак всю свою волю, всю свою духовную энергию, и направляет её в глаза. Это было похоже на то, как если бы он взял в руки неисправный прибор и изо всех сил тряхнул его, надеясь, что он заработает.

И они ответили.

Глаза Истины вспыхнули с новой, ослепительной силой. Оранжево-золотой свет стал таким ярким, что на мгновение озарил его бледное, окровавленное лицо изнутри, отбросил резкие тени на стены разрушенных зданий. Казалось, сейчас мир станет кристально чистым, и он снова обретёт полный контроль.

Но вместо ясности пришёл хаос.

Траектории, которые обычно были чёткими, тонкими линиями, теперь раздвоились. Они расплылись, как масляные пятна на воде. Одни линии дёргались и прыгали, другие накладывались друг на друга, создавая нечитаемую паутину из светящихся нитей. Мир перед ним буквально задергался, запрыгал. Он видел не одно будущее, а десятки, сотни возможных, и все они были одинаково вероятны и одинаково ложны. Это было похоже на попытку прочитать книгу, в которой все буквы постоянно меняются местами.

«Нет… Слишком много… Не могу… сфокусироваться…»

Голова его начала звенеть. Сначала тихо, как отдалённый звон колокольчика, но с каждой секундой звон нарастал, превращаясь в оглушительный гул, заполнявший его черепную коробку. Давление в висках стало невыносимым, будто его голову зажали в тисках. Ему захотелось зажмуриться, спрятаться от этого светового и шумового кошмара, но он не мог. Он должен был видеть.

А Кенпачи, тем временем, снова пришёл в движение.

И его скорость теперь была иной. Раньше он был быстр. Теперь он был стремителен, как падающая звезда. Каждый его шаг, каждый взмах меча происходил с такой скоростью, что даже воздух не успевал сомкнуться за ним, оставляя позади короткие, разреженные вихри. Он не просто атаковал — он металически возникал в разных точках пространства, и его удары сыпались на Масато со всех сторон.

Масато пытался реагировать. Его тело, повинуясь обрывкам визуальной информации, дёргалось, уворачивалось, отскакивало. Но это были уже не плавные, выверенные движения. Это были резкие, почти панические рывки. Он пропускал удары, которые должен был парировать. Он уворачивался в те стороны, где удара не было. Он тратил силы впустую, подчиняясь ложным командам своих же собственных глаз.

Один из ударов, настоящий, скользнул по его предплечью, оставив глубокий порез. Другой — едва не снёс ему голову, и он почувствовал, как ветер от лезвия рассекает его волосы.

Предвидение, когда-то бывшее для него ясной картой боя, превратилось в хаос. В сплошной, нечитаемый ковёр из огненных линий, которые жгли его сетчатку, но не несли никакой полезной информации. Его Глаза Истины не слепли. Они перегревались. Система, созданная для анализа и предсказания, столкнулась с силой, которая была по своей природе хаотичной, непредсказуемой, и эта система начала давать сбой, не выдерживая чудовищного, нефильтрованного потока данных, который генерировал Кенпачи Зараки одной лишь своей радостной яростью.

Масато стоял, его дыхание стало прерывистым, поверхностным. Он смотрел на улыбающегося капитана сквозь дёргающуюся, мерцающую паутину ложных траекторий, и понимал, что его величайшее преимущество обратилось против него. Он был слеп. Слеп от скорости. Слеп от силы. И в этой слепоте он был обречён.

Звон в ушах не утихал. Он превратился в непрерывный высокочастотный писк, словно в мозгу Масато лопнула какая-то струна. Этот звук заглушал всё — тяжёлое дыхание Кенпачи, шелест осыпающейся пыли, даже отдалённый гул разрушенного города. Мир вокруг него продолжал дёргаться и расплываться. Оранжевые траектории плясали перед его глазами, то сливаясь в ослепительные пятна, то рассыпаясь на миллионы бесполезных искр. Попытка сфокусироваться на чём-либо вызывала тошноту и новую волну боли в висках.

«Нельзя полагаться на них. Они врут. Они убьют меня.»

Мысль была холодной и чёткой, как осколок льда. Он заставил себя отключиться от этого визуального шума. Это было похоже на то, как если бы он закрыл глаза, но не физически, а ментально. Он перестал читать бой и начал чувствовать его.

И в этот момент Кенпачи сократил дистанцию.

Он не сделал резкого рывка. Он просто шагнул вперёд, один тяжёлый, уверенный шаг, затем другой. Теперь они стояли так близко, что Масато мог разглядеть каждую зазубрину на вражеском лезвии, каждую каплю пота на лице капитана, каждый луч дикой радости в его единственном глазу. Запах — смесь пота, крови, пыли и чего-то дикого, звериного — ударил ему в ноздри, густой и удушливый.

Пространства для манёвра не осталось. Не было места для изящных уклонов и точных парирований. Теснина, образованная их телами, стала новой ареной.

Кенпачи нанёс удар. Короткий, взрывной удар снизу, цель — солнечное сплетение.

Масато не видел траектории. Он почувствовал её. Он почувствовал, как воздух сгустился перед ним, как мышцы предплечья Кенпачи напряглись за мгновение до движения. Его тело среагировало само. Он не отпрыгнул — не было куда. Он уклонился на чистом инстинкте, короткий, резкий сдвиг вбок, всего на несколько сантиметров. Лезвие прошло так близко, что обожгло его кожу духовным давлением, даже не касаясь её.

Но Кенпачи уже был в движении. Второй удар, горизонтальный, направленный в его рёбра. Уворачиваться было невозможно. Масато подставил предплечье, обёрнутое остатками голубого пламени. Удар пришлся вскользь, но силы было достаточно, чтобы отбросить его в сторону, наступить на ногу, которая чуть не подкосилась от боли. Кость не сломалась, но он почувствовал, как по ней прошла трещина — не физическая, а энергетическая, удар по самой его духовной структуре.

Так начался новый виток боя.

Исчезла та нереальная, почти магическая картина, где один парил между ударами, а другой крушил всё вокруг. Теперь это была грубая, жестокая, «человечная» схватка на выживание. Два тела, сцепившиеся в тесном пространстве, где каждый сантиметр, каждое мгновение решало исход.

Масато перестал танцевать. Он выживал. Он больше не скользил между кометами — он находился в самом их эпицентре. Его движения стали короче, резче, грязнее. Он использовал локти, колени, плечи, чтобы создавать себе пространство. Он принимал удары, которые не мог избежать, подставляя наименее уязвимые части тела, гася их силу через минимальные, едва заметные смещения, через мгновенное напряжение мышц. Голубое пламя Хоко теперь не столько атаковало или лечило, сколько работало как амортизатор, поглощая и рассеивая чудовищную энергию ударов Кенпачи.

Он пропустил удар в плечо — то самое, уже израненное. Боль была ослепительной, но он успел смягчить её, подавшись назад вместе с движением клинка. Он пропустил удар в бедро — и почувствовал, как пламя на нём вспыхнуло и погасло, пытаясь восстановить разорванные ткани. Дыхание его стало хриплым, горло пересохло окончательно. Он чувствовал вкус крови — своей крови — на языке.

Но он держался. Он не падал. Он не отступал. Он стоял в этом аду, принимая на себя всю ярость Зараки, и отвечал не изящными фехтовальными приёмами, а грубой, инстинктивной борьбой. Его клинок, Хоко, теперь использовался не для атак, а для коротких, отвлекающих тычков, для отведения смертоносных ударов, для того, чтобы цепляться за неровности на лезвии Кенпачи и хоть на мгновение выводить его из равновесия.

Кенпачи заметил это изменение. Его ухмылка, на мгновение пропавшая, вернулась на лицо, но теперь в ней было нечто новое. Не просто азарт, а почти что… признательность. Глубокое, животное удовлетворение.

Он отступил на шаг, давая им обоим передышку в несколько секунд. Его грудь вздымалась, но его глаза сияли.

— Вот так! — его голос прорвался сквозь писк в ушах Масато, низкий и полный одобрения. — Так гораздо лучше! Ближе! Настоящее!

Для него это был не просто бой. Это было причащение. И то, что его противник, наконец, опустился до его уровня, до уровня грубой, примитивной силы и выносливости, было высшей формой комплимента. Он не хотел побеждать тактику или магию. Он хотел сломать волю. И теперь, глядя на измождённое, истекающее кровью, но всё ещё стоящее перед ним существо, он видел, что эта воля достойна того, чтобы её сломать.

Короткая передышка, длиной в два вздоха, закончилась так же внезапно, как и началась. Воздух, едва успевший немного очиститься от пыли, снова сгустился, наполняясь свинцовой тяжестью готовящегося удара. Кенпачи стоял, его плечи были расслаблены, но каждый мускул на его торсе был подобно натянутому тросу, готовому сорваться. В его единственном глазу плясали отсветы того, что он только что увидел — агонию, принятую в упор, волю, не сломленную, но вывернутую наизнанку, до самых примитивных инстинктов. И это зрелище было для него слаще меда.

Масато чувствовал его взгляд на себе, тяжелый, как прикосновение. Он стоял, едва не падая, опираясь на Хоко. Дерево рукояти было липким от смеси пота и крови. Каждая клетка его тела кричала от боли и истощения. Дыхание было хриплым, прерывистым; он ловил ртом воздух, но его, казалось, все не хватало. Голова была пустой и тяжелой одновременно, а в ушах все так же стоял тот самый высокочастотный писк, заглушавший все остальные звуки.

Он больше не пытался заставить Глаза Истины работать. Он смирился с их предательством. Теперь он полагался только на оставшиеся силы и на ту животную часть себя, которую годами, десятилетиями, столетиями пытался загнать вглубь, под маску спокойного целителя. Ту часть, которую в нем взрастила Унохана.

Кенпачи атаковал. На этот раз его движение было обманчиво простым — прямой, мощный удар в грудь, похожий на удар тараном. Но за простотой скрывалась чудовищная скорость. Его меч, казалось, даже не рассекал воздух, а просто мгновенно возникал в новой точке пространства, уже в сантиметрах от цели.

Расчет, анализ, предвидение — все это было бесполезно. Оставалось только чувство.

И тело Масато среагировало.

Но это была не та плавная, экономичная работа мышц, к которой он привык. Это было не парирование и не уклон. Это был резкий, почти судорожный бросок всего тела вперёд, навстречу удару. Его левая рука, до этого безвольно висевшая вдоль тела, вдруг взметнулась вверх. Движение было неестественно быстрым, порывистым, лишенным всякой грации. Мышцы на его руке вздулись, напряглись до дрожи, и на мгновение сквозь разорванный рукав хаори можно было увидеть, как они двигаются не плавными тягами, а отдельными, рваными волнами, словно под кожей извивалось что-то живое, пытающееся вырваться наружу.

Его ладонь, открытая, со слегка согнутыми, напряженными пальцами, встретила плоскую сторону лезвия не блоком, а ударом. Не отталкивая, а отшибая.

Голубое пламя Хоко, обычно струящееся ровным потоком, на этот раз вспыхнуло вокруг его руки яростно, почти истерично. Оно не горело — оно рвалось наружу короткими, рваными всполохами, цвет его на мгновение стал почти белым, ослепительным и болезненным для глаз. Пламя не обволакивало клинок, а яростно атаковало его, впиваясь в сталь с шипением, напоминающим змеиное.

Звук столкновения был не глухим ударом, а резким, сухим хлопком, как будто лопнула толстая кожаная плеть. Клинок Зараки, несший в себе всю мощь Кенпачи, был отброшен в сторону. Не сильно, всего на несколько сантиметров, но этого хватило. Лезвие прошло мимо груди Масато, лишь распоров ему уже изорванный хаори и оставив на коже тонкую, длинную царапину.

На лице Кенпачи на мгновение мелькнуло удивление, которое тут же сменилось ещё более жадным, восторженным интересом. Он почувствовал не просто силу в этом отбиве. Он почувствовал нечто иное. Что-то дикое, неконтролируемое, чужеродное изящной технике шинигами.

Но момент длился меньше секунды.

Масато, отбросив клинок, тут же отпрянул назад. Его собственное движение, столь резкое и неестественное, казалось, напугало его самого. Он сделал шаг, пошатнулся, и его рука, только что бывшая орудием невероятной скорости и силы, дрогнула и опустилась. Напряжение с мышц спало, оставив после себя лишь ноющую, гудящую боль и странное ощущение пустоты, будто из него на мгновение вырвалось что-то важное. Рваные вспышки пламя утихли, сменившись привычным, тусклым голубым свечением, которое тут же устремилось к новой царапине на его груди.

Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на свою дрожащую руку с выражением, в котором смешались боль, усталость и… страх. Не страх перед Кенпачи. А страх перед тем, что таилось в нем самом.

«Что это было?..» — пронеслось в его голове, ясно и холодно. Это был не его удар. Не его движение. Это было что-то другое. Что-то, что жило глубоко внутри и только что на мгновение показало свою силу.

Кенпачи не атаковал сразу. Он медленно опустил свой клинок, его ухмылка стала задумчивой, изучающей.

— Интересно… — протянул он, и в его голосе снова зазвучали нотки любопытства. — Очень интересно…

Тишина, последовавшая за тем странным, звериным движением Масато, была густой и тяжёлой, как смола. Она висела в воздухе, приглушая даже вечный писк в его ушах. Кенпачи не сводил с него своего единственного глаза, и в его взгляде теперь читалось не просто любопытство, а нечто более глубокое, почти одержимость. Он учуял новую грань в своём противнике, скрытый пласт, и жаждал раскопать его, какой бы ценой это ни обошлось.

Масато стоял, всё так же опираясь на меч. Его рука, та самая, что на мгновение обрела нечеловеческую скорость, теперь висела плетью, онемевшая и чужая. Внутри него всё кричало. Кричали мышцы, кричали разорванные связки, кричала истощённая духовная энергия. Но громче всех кричал инстинктивный, животный страх перед тем, что он только что проявил.

«Нельзя… нельзя отпускать это. Держать… контроль.»

Он зажмурился, пытаясь загнать обратно эту дикую, рвущуюся наружу сущность. Ему нужно было вернуть ясность. Ему нужно было видеть. Отчаянным, последним усилием воли он снова сфокусировался на своих Глазах Истины. Он впихнул в них всю свою оставшуюся силу, всю свою боль, всю свою ярость, требуя ответа.

И они вспыхнули.

Но это был не свет ясности. Это был свет агонии.

Мир перед ним не прояснился — он рассыпался. Оранжево-золотые траектории, когда-то бывшие тонкими нитями судьбы, теперь превратились в огненные разломы, в трещины, раскалывающие реальность. Они зияли, как раны, из них лился не свет, а боль. Он видел не будущее, а хаос. Хаос из боли, шума и перегрузки. Его предвидение, его величайший дар, окончательно рухнуло под собственной тяжестью, не выдержав давления чудовищной силы Кенпачи и внутреннего смятения самого Масато.

Сквозь этот горящий, дёргающийся хаос он увидел, как Кенпачи снова пошёл на него. Не рывком. Не прыжком. Медленно, неумолимо, шаг за шагом. Каждый его шаг был тяжёлым и мерным, как удар молота по наковальне судьбы. Он приближался, и казалось, что трещины в мире расступаются перед ним, не в силах его удержать.

— Ослабел? — голос Кенпачи прозвучал почти ласково, но в этой ласковости была леденящая душу уверенность палача. Он поднял меч, лезвие замерло в воздухе, готовое обрушиться для последнего, решающего удара.

И в этот момент, когда казалось, что всё кончено, Масато пошевелил губами.

Он не сказал команду освобождения. Он не стал призывать своё шикай. Вместо этого из его пересохшего горла вырвался шёпот. Тихий, но наполненный такой концентрацией духовной силы, что воздух вокруг него задрожал.

— «Вершина помутнения, просочившаяся наружу…»

Это были не его слова. Это были древние, ритуальные слова, полные тёмной мощи. С каждым слогом пространство вокруг Кенпачи начинало темнеть, сгущаться, как будто сама реальность сворачивалась в узел.

— «Сосуд, наполненный безумием. Вскипающая, отрицающая, немеющая, мерцающая, сдавливающая дремота…»

Кенпачи остановился, его глаз расширился от удивления. Он почувствовал, как невидимые тиски сжимают его со всех сторон. Воздух стал тягучим, как смола.

— «Стальная ползающая принцесса. Безумная дезинтегрирующая кукла…»

Тени сомкнулись. Из ничего, из самых глубин духовного давления, возникли очертания. Огромные, чёрные, отполированные до зеркального блеска стены. Они сформировались в мгновение ока, сомкнувшись над Кенпачи с оглушительным, беззвучным грохотом, который отозвался в костях у всех присутствующих.

— «Объединяйся! Противодействуй! Наполни землю бессилием, которое знаешь лишь ты!»

Последние слова прозвучали как приговор. На месте, где только что стоял Кенпачи Зараки, теперь возвышался идеальный чёрный куб. Хадо № 90. Курохитсуги. «Чёрный Гроб».

Внутри куба, в абсолютной, беззвучной темноте, десятки, сотни духовных копий из чистой энергии реяцу должны были вонзаться в тело пленника, пронзая его снова и снова, искажая само пространство-время вокруг него.

Масато стоял на коленях, его грудь тяжело вздымалась. Использование заклинания такого уровня выжгло из него последние силы. Но он не упал. Медленно, с видимым усилием, он поднялся на ноги. Его движения были уже другими. В них не было прежней усталости, прежней боли. Была лишь ледяная, безразличная ясность.

Он отряхнул рукав своего хаори, смахнув с него пыль и осколки щебня. Жест был неестественно спокойным, почти бытовым, и оттого — пугающим. Он поднял голову, и его взгляд, теперь лишённый оранжевого свечения, был холодным и пустым, как поверхность озера в безветренную ночь.

— Я проверил предел своего тела, — произнёс он тихо, но его голос был отчётливо слышен в наступившей тишине. В нём не было ни злобы, ни торжества. Только констатация факта. — Пора заканчивать игры и использовать настоящее оружие.

Он раскрыл то, что скрывал всё это время. Вся эта яростная, кровавая схватка, всё это избиение на грани жизни и смерти… для него это было не более чем проверкой. Любопытством. Тестом на выносливость после долгих лет изнурительных тренировок под началом Уноханы. И теперь, удовлетворив своё любопытство, он был готов перейти к настоящему делу.

В его руке Хоко дрогнул, и по лезвию пробежала слабая голубая искра. Он готовился высвободить шикай.

Но в этот момент чёрный куб дрогнул.

Сначала это была едва заметная вибрация. Затем на его идеально гладкой поверхности появилась тонкая, как волос, трещина. Она побежала вверх, разветвляясь, как молния. Изнутри куба донёсся приглушённый, но яростный рёв. Рёв не боли, а чистой, ничем не сдерживаемой ярости.

С треском, похожим на раскалывание горы, куб разлетелся на тысячи острых осколков чёрного света, которые тут же испарились в воздухе. На его месте стоял Кенпачи. Его одежда была слегка порвана, на его теле виднелись десятки свежих, неглубоких порезов — следы духовных копий. Но в его глазах горел такой огонь, такой неукротимый азарт, что казалось, он готов был разрушить весь мир лишь бы продолжить этот бой.

Он вырвался. И теперь он знал, что самое интересное только начинается.