Блич: Целитель

Глава 66. Школьные будни и тревожные звоночки

Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие, слегка запылённые окна класса 1–3, разрезал воздух на длинные, золотистые полосы, в которых кружились мириады пылинок, поднятые утренней суетой. Воздух пахл свежевымытым линолеумом, мелом и едва уловимым ароматом дешёвого деревянного лака от старых парт. Звонок на первый урок уже отзвенел, но гул в классе стихал медленно, как океанские волны после шторма. Ученики, ещё не до конца проснувшиеся, копошились за своими местами, доставая учебники, тетради, пеналы с легким дребезжанием.

На последней парте у окна, в самом углу, где солнечный свет ложился на столешницу широким, тёплым прямоугольником, восседал Хирако Шинджи. Он не сидел — он расположился. Его поза была воплощением расслабленной, почти вызывающей небрежности. Спинка стула служила ему лишь намёком на опору, его тело сползало вниз так, что казалось, он вот-вот окажется на полу. Одной рукой он подпирал щёку, другой — водил карандашом по открытой тетради. Но это не были конспекты.

На странице под его карандашом рождался странный, сюрреалистический пейзаж. Там были кривые башни, напоминающие то ли сталактиты, то ли сломанные иглы. Фигурки, отдалённо похожие на людей, но с слишком длинными конечностями и пустыми кружками вместо лиц, блуждали среди нагромождений геометрических форм. В углу страницы маленький, тщательно прорисованный глаз с долей наблюдал за этим хаосом. Хирако время от времени отрывал взгляд от рисунка, чтобы громко, с театральным звуком, зевнуть, демонстрируя всю глубину своей школьной усталости. Затем он брал маленький, аккуратно свернутый бумажный шарик и, сделав вид, что поправляет волосы, легким, почти невесомым движением запястья отправлял его через три ряда парт. Шарик описывал идеальную дугу и мягко приземлялся прямо перед изумлённым лицом одного из тихих учеников, который даже не видел, откуда прилетело это послание. Никто, кроме обладателя особого восприятия, не заметил бы едва уловимый, точечный импульс реяцу, подкрутивший траекторию бумажки в самый нужный момент.

Прямо рядом возле этого творческого безумия находилась его полная противоположность.

Масато Шинджи сидел идеально прямо. Не так, как сидят солдаты на плацу — с напряжённой, неестественной выправкой. Его осанка была естественной, но безупречной, как у человека, который давно усвоил, что экономия энергии начинается с правильного положения позвоночника. Его серая школьная форма, всё ещё чужая на плечах, лежала на нём аккуратно, без единой морщинки. Перед ним лежал новый блокнот в твёрдой обложке. Его рука, держащая ручку, двигалась плавно и беззвучно, оставляя на бумаге ровные строки четкого, убористого почерка. Он конспектировал вступительные слова учителя истории — немолодого мужчины с седеющими висками и привычкой теребить мелок, рассказывающего о периоде Мэйдзи.

Но его глаза, серые и спокойные, время от времени отрывались от страницы. Они не метались, не выдавали беспокойства. Они просто, подобно сканеру, совершали медленный, методичный обзор комнаты. Просканировали Ичиго, который, подперев голову рукой, смотрел в окно с выражением глубочайшей скуки. Зафиксировали Чада, спокойно открывающего учебник. Отметили Исиду, уже приготовившегося задать уточняющий вопрос. На долю секунды задержались на Рукии, которая, делая вид, что пишет, краем глаза наблюдала за Ичиго с привычной ей сосредоточенностью. Взгляд Масато был настолько нейтральным, настолько лишённым какого-либо видимого интереса, что сливался с окружающей обстановкой, делая его идеальным, невидимым наблюдателем.

Учитель истории, закончив свой краткий вводный монолог, объявил:

— А теперь, чтобы освежить в памяти итоги прошлого семестра, сдаём короткие сочинения, которые я задал на дом. Тема: «Мои летние каникулы». Подойдите ко мне по одному.

По классу пронёсся сдержанный стон. Началось медленное, неохотное движение к учительскому столу. Хирако, услышав это, оживился. Он с довольным видом оторвал от тетради лист, на котором был написан текст, и, лениво поднявшись, направился к столу, обгоняя очередь.

Учитель, принимая работы, кивал, бормотал «хорошо, хорошо», и откладывал листы в стопку. Когда очередь дошла до Хирако, тот с лучезарной улыбкой протянул свой листок.

— Вот, сэнсэй! Готово!

Учитель взял лист, начал читать. Сначала его лицо выражало обычную усталую вежливость. Затем брови медленно поползли вверх. Он перечитал первые строки ещё раз, потом посмотрел на Хирако, потом снова на листок.

— «…Мои летние каникулы, — прочёл он вслух, не в силах сдержаться, — выдались необычайно насыщенными. Я провёл их вдали от цивилизации, в месте под названием Уэко Мундо. Это… э-э-э… заповедная зона с уникальным ландшафтом. Там практически нет солнца, зато есть вечный сумрак и очень… своеобразная фауна. Я занимался наблюдением за местными обитателями, например, за Менос Гранде — это такие крупные, дружелюбные существа с масками…»

В классе повисла тишина. Исида замер с сочинением в руке, его лицо исказила гримаса чистого, немого недоумения. Ичиго перестал смотреть в окно, уставившись на Хирако, как на говорящего попугая. Орихимэ смотрела с искренним интересом, а Рукия сузила глаза, её пальцы непроизвольно сжали край парты.

Учитель откашлялся.

— Шинджи-сан… «Уэко Мундо»? «Менос гранде»? Это… что-то из фантастической литературы? Или, может, летний лагерь с таким… креативным названием?

Хирако, нисколько не смутившись, широко улыбнулся.

— О, сэнсэй, это самое настоящее место! Очень духовное, знаете ли. Там действительно особенная атмосфера. Помогает переосмыслить многие вещи. Например, ценность простого человеческого общения. Или… хрупкость материальных благ.

Учитель смотрел на него ещё несколько секунд, явно пытаясь решить, имеет ли он дело с гением-фантастом, мастером троллинга или просто с учеником, нуждающимся в срочной консультации психолога. В итоге он просто медленно положил листок в стопку, накрыв его сверху другими работами, как будто пряча свидетельство преступления.

— Благодарю вас, Шинджи-сан. Очень… оригинально. Можете садиться.

Хирако, сияя, вернулся на своё место и тут же принялся за новый рисунок, на этот раз изображающий нечто, отдалённо напоминающее учителя, но с щупальцами вместо рук и маленькими крыльями за спиной.

Тем временем к учительскому столу подошёл Масато. Он молча протянул свой листок — чистый, аккуратно заполненный ровным почерком. Учитель, всё ещё под впечатлением от предыдущего «шедевра», взял его с некоторой опаской. Однако, пробежав глазами первые абзацы, он заметно расслабился. Текст был абсолютно нормальным, даже скучным: «Этим летом я много читал, помогал по хозяйству, совершал длительные прогулки по окрестностям города…» Никаких Уэко Мундо, Менос Гранде или духовных озарений.

Но затем взгляд учителя упал на середину текста. Масато, описывая свои «прогулки», для достоверности упомянул несколько исторических мест в окрестностях Каракуры, добавив краткие, но точные справки о их значении в период Бакумацу. Факты были безупречны, формулировки — чёткими и взвешенными, как в энциклопедической статье. Слишком взвешенными для семнадцатилетнего парня.

Учитель снова поднял глаза, на этот раз на самого Масато, который стоял перед ним со своим обычным, вежливо-нейтральным выражением лица.

«Слишком взросло. Слишком… профессионально. Будто писал не школьник, а… экскурсовод или историк-любитель с большим стажем. Опять эти странные переведённые ученики…»

Масато, почувствовав этот аналитический взгляд, внутренне вздохнул. «Переборщил. Нужно было добавить больше банальностей. Ошибка». Он не дрогнул, лишь слегка опустил взгляд, изображая скромность.

— Шинджи-сан, — осторожно начал учитель, — вы… очень глубоко интересуетесь историей? Эти детали о постройках XIX века…

— Мой дед много рассказывал, — тихо, но чётко ответил Масато, заранее приготовив эту простую отговорку. — Он был… увлечён локальной историей. Я просто запомнил.

Объяснение было правдоподобным. Учитель, поколебавшись, кивнул, поставил на работу аккуратную «5» с небольшим плюсом и отложил листок.

— Очень хорошо. Видно, что вы внимательный и собранный молодой человек. Продолжайте в том же духе.

Когда Масато вернулся на место, он почувствовал на себе взгляд. Не учителя. Хирако, оторвавшись от своего рисунка-щупальценосца, смотрел на него. На лице Хирако играла огромная, довольная ухмылка. Он медленно, преувеличенно похлопал себя по груди, где должно было быть сердце, изображая облегчение, а затем поднял большой палец вверх, как бы говоря: «Пронесло!».

Масато в ответ лишь едва заметно, так, что никто, кроме Хирако, не мог бы заметить, поднял бровь. Его взгляд был красноречивее любых слов: «Работаем. Не отвлекайся».

Хирако фальшиво надулся, изобразив обиду, развернулся к своему рисунку и с преувеличенным усердием начал дорисовывать учителю дополнительные щупальца, одно из которых забирало у него мелок.

Учитель, закончив собирать работы, снова обратился к классу, бросив последний, усталый взгляд в угол, где сидели два «переведённых ученика»: один — идеально собранный, тихий, пишущий конспекты с почти пугающей аккуратностью; другой — развалившийся на стуле, творящий на бумаге какой-то бред и явно витающий в облаках. Контраст был настолько разительным, что вызывал лёгкое головокружение.

— Ну что ж, — вздохнул учитель, обращаясь скорее ко всему классу, но его взгляд невольно скользнул по Масато, — приятно видеть, когда ученики подходят к учёбе с такой… разной, но искренней вовлечённостью. Продолжим. Откройте учебники на странице сорок пять.

В классе зашуршали страницы. Хирако, отыскав нужную страницу, тут же начал делать на полях учебника пометки, которые отдалённо напоминали схемы магических кругов. Масато же аккуратно подчеркнул в своём блокноте заголовок новой темы. Его взгляд снова, на долю секунды, скользнул по Ичиго. Рыжеволосый парень наконец открыл учебник, но его взгляд был пустым, направленным куда-то сквозь страницы, в иное пространство.

«Он снова где-то далеко. Не здесь. Его мысли витают вокруг тех всплесков реяцу, которые он чувствует, но не может объяснить. Вокруг ощущения наблюдения. Он на грани того, чтобы серьёзно начать искать ответы. И когда он начнёт… всё изменится».

Масато опустил глаза на свой аккуратный конспект. Вокруг него бушевал микромир школьной жизни со всеми её глупостями, скукой и мелкими драмами. А он сидел в его эпицентре, островок абсолютного спокойствия, за которым скрывался многовековой опыт, тревожные догадки и тихая, неослабевающая готовность к тому дню, когда этот хрупкий, обыденный мир даст трещину, и из неё хлынет знакомая ему, древняя и опасная реальность.

Большая перемена в школе Каракуры была похожа на взрыв, заключённый в строгие рамки из бетона, асфальта и прорезиненных беговых дорожек. Яркое полуденное солнце заливало школьный двор, нагревая воздух до состояния лёгкой, знойной дремоты. Крик чаек с реки смешивался с рёвом моторов с дальних улиц, образуя непрерывный фоновый гул. Но всё это тонуло в гораздо более мощном звуковом потоке — жизненной силе нескольких сотен подростков, выпущенных на волю после трёх уроков.

Школьный двор кишел жизнью. Куча ребят гоняла мяч у импровизированных ворот, отмеченных рюкзаками. Группа девушек, собравшись под тенью большого клёна, смеялась, разглядывая что-то на телефоне. Кто-то торопливо доедал булочку, купленную в столовой, кто-то просто стоял, запрокинув голову к солнцу, наслаждаясь редкими минутами безделья. Воздух был наполнен запахом нагретого асфальта, скошенной травы за забором и сладковатым ароматом хлеба.

Масато стоял в тени у стены главного корпуса, в месте, где выступ здания создавал полузакрытый, тихий угол. Это была идеальная наблюдательная точка. Отсюда ему был виден почти весь двор, но сам он оставался частично скрытым от общего обзора. Его спина слегка касалась прохладной бетонной стены, руки были спрятаны в карманах брюк от школьной формы. Он не выглядел отстранённым или антисоциальным — скорее, просто уставшим учеником, ищущим минутку покоя.

Его истинная цель, однако, была иной. Его внимание, точное и сфокусированное, было приковано к небольшой группе, расположившейся на низкой каменной парапетке недалеко от выхода. Ичиго сидел, откинувшись назад, его рыжие волосы казались почти огненными на солнце. Рядом с ним, с невозмутимым видом, как скала, восседал Чад, медленно разворачивая свой собственный скромный обед. Тацуки, энергичная и собранная, что-то живо рассказывала, жестикулируя, а Орихимэ, сидя на краешке парапета, слушала её с широкой, сияющей улыбкой, время от времени что-то добавляя своим звонким голосом.

Масато наблюдал не за их разговором, а за тем, что было невидимо для обычного глаза. Его собственное духовное восприятие, не активируя «Глаза Истины» полностью, было настроено на улавливание малейших флюктуаций. Он сканировал пространство вокруг Ичиго, ища аномалии, следы постороннего вмешательства, необычные сгустки реяцу. Всё выглядело относительно спокойно. Духовный фон Ичиго, как всегда, был ярким и несколько нестабильным, но без признаков внешнего давления. Чад излучал плотное, спокойное свечение, подобное граниту. Тацуки — резкую, сконцентрированную энергию. Орихимэ… её аура была уникальной, тёплой и рассеянной, будто свет солнца, проходящий сквозь облако.

«Ничего подозрительного в непосредственной близости. Следов активного вмешательства Холлоу нет. Однако общий фон в районе школы… по-прежнему имеет те слабые искажения, как будто пространство здесь тоньше, или кто-то недавно активно пользовался сенкаимоном». Его мысли текли методично, аналитически. Он был полностью поглощён работой, его тело неподвижно, взгляд расфокусирован, направлен внутрь, в мир духовных потоков.

Именно поэтому он заметил её приближение чуть позже, чем обычно. Его периферийное зрение зафиксировало движение — чью-то быструю, целеустремлённую походку, направляющуюся из двери школы прямо в его сторону. Он вышел из состояния глубокой концентрации, и его взгляд сфокусировался на фигуре, появившейся перед ним.

Это была Рукия. Она шла, прижимая к груду стопку учебников и тетрадей, явно куда-то торопясь. Её лицо было сосредоточенным, брови сдвинуты, губы плотно сжаты — выражение человека, выполняющего важную миссию. Она, видимо, решила срезать путь через этот тихий угол, чтобы быстрее добраться до другой части двора, где, как Масато знал, иногда собирались другие ученики их класса.

Она не смотрела под ноги. Её взгляд был прикован к группе Ичиго вдалеке, её мысли, очевидно, были заняты оценкой обстановки, контролем за своим подопечным. Её левая нога, обутая в стандартную школьную туфлю, наступила на незаметный выступ асфальта, чуть приподнятый корнями того самого клёна.

Это было не падение. Это была потеря равновесия. Неловкое, резкое спотыкание. Её тело дёрнулось вперёд, руки инстинктивно разжались, чтобы ухватиться за что-то, и стопка книг, которую она так бережно несла, взмыла в воздух, разлетаясь веером страниц и твёрдых обложек.

Время для Масато замедлилось. Он видел, как учебник по истории описывает в воздухе медленную дугу, как тетрадь с конспектами раскрывается, подобно крылу птицы, как ручка выскальзывает из пенала и устремляется к земле. Он видел широко распахнутые от неожиданности и досады тёмные глаза Рукии, её руку, беспомощно протянутую вперёд.

Его тело среагировало раньше, чем сознание отдало приказ. Это был не порыв героя, не демонстрация скрытых способностей. Это был отработанный за столетия инстинкт бойца и целителя — инстинкт предотвращать падения, ловить то, что летит, стабилизировать то, что потеряло опору. Он сделал один плавный, почти незаметный шаг вперёт. Его руки, до этого находившиеся в карманах, вынырнули наружу быстрыми, точными движениями.

Он не суетился. Не делал лишних телодвижений. Левая рука поймала падающий учебник за корешок. Правая, описав короткую дугу, собрала на лету две тетради, прижав их к груди. Коленом он мягко принял удар падающего пенала, не дав ему отскочить далеко, и тут же, тем же плавным движением, подхватил и его. Вся операция заняла менее двух секунд. Стопка учебников теперь аккуратно лежала в его руках, будто их только что передали из библиотеки.

Тишина в их углу была оглушающей на фоне общего гама двора. Рукия стояла, всё ещё слегка наклонившись вперёд, её руки были пусты. Она смотрела то на свои пустые ладони, то на аккуратную стопку в руках Масато, затем снова на него самого. На её щеках, сначала от неожиданности и усилия, а теперь от чего-то совсем иного, разгорался густой, яркий румянец, который не могли скрыть даже короткие чёлки её тёмных волос.

— Вы… — начала она, и её голос, обычно такой чёткий и властный, звучал сдавленно, почти шёпотом.

Масато, всё ещё держа книги, спокойно встретил её взгляд. И в этот момент, совершенно непроизвольно, в ответ на всплеск её эмоций и внезапный выброс реяцу, вызванный испугом и смущением, его дремлющая способность дала о себе знать. Глубоко в его серых зрачках мелькнула краткая, едва уловимая вспышка — слабое оранжево-золотое свечение, похожее на отблеск заката на поверхности воды. «Глаза Истины» активировались на долю секунды, инстинктивно пытаясь прочитать ситуацию.

Перед его внутренним взором предстала не физическая, а духовная картина. Душа Рукии была подобна отточенному клинку — чистой, закалённой, сконцентрированной. Сила в ней билась ровным, мощным потоком, без изъянов и затемнений, что говорило о хорошей выучке и сильной воле. Но поверх этого ровного свечения пульсировали более быстрые, хаотичные всплески: учащённый ритм, похожий на барабанную дробь (сердцебиение), и волны тепла, исходящие от её духовного центра (смущение, адреналин). Его аналитический ум, не привыкший к таким тонкостям, мгновенно интерпретировал эти данные.

«Учащённый пульс. Повышенная температура духовного ядра. Признаки стресса. Или подготовки к внезапному бою. Вероятно, восприняла ситуацию как потенциальную угрозу или проверку. Опасный и сосредоточенный экземпляр. Требует дальнейшего наблюдения. Нельзя терять бдительности».

— Ваши учебники, Кучики-сан, — произнёс он своим обычным, ровным, вежливым тоном, протягивая ей стопку.

Его голос вернул её к действительности. Рукия резко выпрямилась, с силой сглотнув. Её пальцы сжались в кулаки, затем разжались. Она почти выхватила книги из его рук, прижав их к себе с новой, ещё большей силой, как будто они были щитом.

— Спасибо, — выпалила она, и это слово прозвучало резко, почти как выговор. Она злилась. Но не на него. На себя. «Идиотка! Споткнуться, как несмышлёный ребёнок! И прямо перед ним! Почему этот… этот странный тихоня всегда оказывается рядом? И почему он смотрит так… так будто видит прямо сквозь меня?»

Пауза между ними натянулась, стала неловкой и густой. Масато, закончив свою аналитическую оценку, просто стоял и ждал. Он не знал, что ещё сказать. Социальные протоколы для таких ситуаций в его опыте были скудны.

Чтобы разрядить молчание, которое уже начинало привлекать любопытные взгляды пары проходящих учеников, он спросил, подбирая слова:

— Вы… уже освоились? В мире живых? Здесь, в школе, всё довольно… специфично.

Он имел в виду сложности маскировки, особенности наблюдения в человеческой среде. Он спрашивал как коллега, как другой оперативник под прикрытием.

Но Рукия услышала в этом что-то совсем иное. Для неё это прозвучало как намёк на её неловкость, на её провал в этой самой маскировке. Её щёки пылали ещё сильнее. Она подняла подбородок, и в её тёмных глазах вспыхнул оборонительный огонёк.

— Я прекрасно справляюсь! — ответила она резко, её голос приобрёл знакомые командирские нотки. — Мне не нужны… советы или наблюдения. Я знаю, что делаю.

Масато слегка склонил голову набок, его выражение оставалось непроницаемым. «Реакция чрезмерно агрессивная. Подтверждает гипотезу о стрессе. Возможно, её миссия сопряжена с высоким давлением. Или у неё личные трения с командованием».

— Я не сомневаюсь, — сказал он нейтрально. — Просто констатирую факт. Это место требует привыкания.

Его спокойный, почти отстранённый тон, похоже, выводил её из себя ещё больше. Она чувствовала, что теряет контроль над ситуацией, над собой, над этим странным, непонятным собеседником.

— Мне пора, — отрезала она, даже не взглянув на него снова. — У меня… дела.

И, крепче прижав к груди свои спасённые, но теперь словно опозоренные учебники, она резко развернулась и зашагала прочь тем же быстрым, целеустремлённым шагом, каким пришла. Но теперь в её походке чувствовалась не уверенность, а желание поскорее скрыться.

Масато смотрел ей вслед, его брови слегка сдвинулись. «Интересно. Столь сильная физиологическая реакция на минимальный стрессовый фактор. Возможно, её тренировка делала упор на боевую эффективность, а не на психологическую устойчивость в бытовых ситуациях. Слабое место. Стоит отметить».

Он не видел, как, уже отойдя на приличное расстояние, Рукия прижала ладонь к своему пылающему лицу, мысленно костеря себя последними словами. ««Я знаю, что делаю»! Боже, как это тупо прозвучало! Он же наверняка думает, что я полная истеричка! Или, что хуже… что я неумеха!» В её голове снова всплыл образ его спокойного лица, тех странных, на мгновение будто светящихся изнутри глаз, и того, как легко и плавно он поймал все её вещи. Это сочетание безмятежной силы и этой… пронизывающей внимательности сводило её с ума. И от этого смущение только усиливалось, запуская порочный круг.

Масато же, закончив наблюдение, снова прислонился к прохладной стене. Его взгляд автоматически вернулся к группе Ичиго. Всё было спокойно. Инцидент исчерпан. Он добавил новую запись в свой ментальный досье на Рукию Кучики: «Высокий уровень боевой готовности. Чистая, сильная душа. Склонна к перегреву в небоевых, социальных ситуациях. Требует осторожного обращения. Присутствие может быть полезным для контроля за Ичиго, но также является дополнительным фактором риска разоблачения».

День, начавшийся с абсурда в классе и неловкой сцены во дворе, плавно перетекал в вечер. Солнце, огромный раскалённый шар, клонилось к зубчатому горизонту крыш Каракуры, окрашивая небо в гамму огненных оттенков: от ослепительно-золотого у горизонта до глубокого индиго на востоке. Воздух, днём плотный и знойный, постепенно остывал, наполняясь вечерней свежестью и запахами, которые днём были неразличимы: влажной земли, цветущих где-то в палисадниках растений, далёкого дыма.

Набережная реки в этом районе была не парадной. Не было ярких фонарей, ухоженных клумб или кафе с террасами. Здесь был обычный променад: узкая асфальтовая дорожка, окаймлённая невысоким, покосившимся в некоторых местах парапетом из грубого камня. С одной стороны темнела медленная, почти чёрная вода, в которой отражались первые звёзды и жёлтые окна далёких домов. С другой — тянулся ряд старых складов, гаражей и невысоких жилых домов, их силуэты сливались в единую тёмную массу против багряного неба.

Именно сюда, под предлогом вечерней прогулки, вышли Масато и Хирако. Они шли неспешно, в унисон с несколькими другими редкими прохожими — пожилой парой, выгуливавшей таксу, парнем в наушниках, бежавшим трусцой. Оба были одеты не в школьную форму, а в простую, тёмную повседневную одежду, сливающуюся с сумерками. Хирако шёл, засунув руки в карманы ветровки, его взгляд блуждал по воде, по небу, по силуэтам домов, и на его лице играла лёгкая, беззаботная улыбка. Он что-то рассказывал, жестикулируя свободной рукой.

— …и вот, представляешь, эта рыбина была размером почти с Менос Гранде! Ну, в моих воспоминаниях, по крайней мере. А Роуз кричит: «Это не рыба, это аномалия!» и чуть не уронил свою драгоценную гитару в воду, пытаясь оглушить рыбу аккордом…

Его голос был ровным, спокойным, идеально вписывающимся в мирный вечерний пейзаж. Но каждое его слово, каждый жест был частью камуфляжа. Пока он болтал, его собственное духовное восприятие, не такое острое, как у Масато, но отточенное столетиями опыта, мягко сканировало окружающее пространство, прощупывая его, как пальцами.

Масато шёл рядом, слегка отстав на полшага. Он слушал, изредка кивая, но его внимание было полностью сосредоточено на ином уровне реальности. Его взгляд был расфокусирован, направлен не на воду или дома, а вглубь, в ткань самого пространства. Он не активировал «Глаза Истины» полностью — это было бы подобно включению мощного прожектора в сумерках, — но держал их в состоянии высокой чувствительности, как радар в режиме ожидания.

Променад делал плавный изгиб, огибая полуразрушенный причал, от которого в воду уходили чёрные, скользкие сваи. Воздух здесь пах сильнее — тиной, ржавчиной и чем-то кисловатым, забродившим. Фонари здесь не горели, и тени сгущались. Вечерние прохожие обходили это место стороной.

Именно здесь, в этом локальном кармане тишины и запустения, Масато почувствовал первым.

Это не был резкий всплеск, не крик голодной души, каким обычно заявляли о себе Пустые. Это был диссонанс. Слабое, но отчётливое искажение, будто кто-то провёл грязным пальцем по ещё не просохшей духовной картине мира. Оно исходило не с воды и не из домов, а из узкой щели между двумя сложенными грудами ржавых бочек неподалёку от причала. Искажение имело специфический привкус. Оно было не «живым», не органичным, как у природно эволюционировавшего Пустого. Оно было… металлическим. Резким, химическим, будто склеенным на скорую руку из несоединимых частей. Ощущалось что-то искусственное, наспех сконструированное.

Масато остановился как вкопанный. Его веки дрогнули, и в глубине его серых зрачков вспыхнул и тут же погас слабый оранжевый огонёк, подобный искре. «Что это? Это не случайная эволюция. Нет естественной боли, тоски, хаоса… Здесь только холодная, сконструированная пустота. Это… зонд. След. Работа лаборатории».

Хирако, мгновенно среагировав на изменение в поведении напарника, оборвал свой весёлый рассказ о рыбалке. Его улыбка не исчезла, но стала жесткой, сосредоточенной. Он не оглянулся, не изменил позы, но всё его тело напряглось, готовое к действию.

— Видишь что-то интересное, напарник? — спросил он тихо, голосом, который не нёсся дальше пары метров.

— Из щели между бочками, — так же тихо ответил Масато, его глаза были прикованы к груде металлолома. — Какой-то странный Пустой. Слабый. Искусственный. Как марионетка.

В этот момент из тени между бочками что-то выползло. Нет, не выползло — вытекло. Это был Пустой, но такой, какого они редко видели даже в Уэко Мундо. Он был невелик, размером с крупную собаку, но его форма была аморфной, нестабильной. Казалось, он состоял из сгустков тёмной, маслянистой духовной материи, скреплённых грубыми, светящимися швами, напоминавшими хирургические нити или энергетические скобы. У него не было чёткой маски — вместо неё на передней части туловища мерцало нечто вроде дешёвого светодиодного индикатора, мигающего неровным красным светом. От него исходило слабое, но противное шипение, как от неисправной проводки.

Он не рычал, не издавал звуков голода или ярости. Он просто «смотрел» на них своим мерцающим индикатором, двигаясь мелкими, робкими рывками, будто его система наведения была несовершенна.

— Ну и уродец, — пробормотал Хирако, и в его голосе не было ни страха, ни отвращения, лишь холодная оценка. — Кто это такого собрал и выпустил погулять?

Пустой, словно услышав его, сделал резкий рывок вперёд. Его движение было не стремительным, а каким-то дерганым, неуклюжим. Из передней части его тела вырвался тонкий, жалкий луч тускло-серого света — подобие Серо, но настолько слабое, что он лишь опалил асфальт в метре от Хирако, оставив чёрную полосу.

Хирако вздохнул, как человек, которому помешали насладиться вечером. Он сделал шаг вперёд, навстречу твари, и поднял руку, не для атаки, а как бы приветствуя её.

— Эй, дружок! Ты куда это прёшь? Не видишь, люди отдыхают, воздухом дышат? Иди-ка отсюда, а то… — он внезапно широко, почти демонически ухмыльнулся, и из его тела хлынула мощная, целенаправленная волна реяцу, не атакующая, но провокационная, насмешливая, полная презрения, — …а то раздавлю ненароком.

Искусственный Пустой среагировал на этот вызов именно так, как и должен был среагировать примитивный боевой зонд. Его мерцающий индикатор вспыхнул ярче, неуклюжее тело напряглось, и вся его нестабильная структура сконцентрировалась для следующей, более мощной атаки. Он полностью сфокусировался на Хирако, который продолжал стоять, ухмыляясь, и манить его к себе пальцем.

Это была секунда. Меньше секунды.

Масато не шевельнулся с места. Он не выхватил клинок — его клинок даже не был материализован. Он просто поднял правую руку, указательный и средний пальцы сложив вместе, как бы для жеста, как дети делают из пальцев пистолетик. На кончиках его пальцев не вспыхнуло никакого яркого света, не прозвучало никакого заклинания. Просто пространство перед ним на краткий миг сжалось, исказилось.

Затем он сделал одно резкое, точное движение рукой вперёд — короткий, отточенный толчок.

Не было взрыва, не было грохота. Был лишь тихий, сухой звук, похожий на хлопок лопнувшего воздушного шарика, но приглушённый, будто обёрнутый ватой. В туловище искусственного Пустого, прямо в центре его мерцающего «индикатора», возникла крошечная, идеально круглая точка абсолютной пустоты. Точка, лишённая не только материи, но и духовной энергии.

На мгновение тварь замерла. Её шипение оборвалось. Мерцание погасло. Потом от этой точки во все стороны побежали тонкие, чёрные трещины, как по бьющемуся стеклу. И всё существо — его маслянистая плоть, светящиеся швы, вся его искусственная, убогая сущность — рассыпалось. Не в клочья, а в мелкий, серый пепел, который тут же был подхвачен вечерним бризом с реки и рассеян в воздухе, не оставив и следа. Ни вспышки, ни крика. Только тишина, нарушаемая далёким лаем собаки и шелестом воды о сваи.

Комедийность, игривость, весь налёт школьной буффонады мгновенно испарились с лиц обоих вайзардов. Хирако опустил руку, его ухмылка сменилась глубокой, озабоченной хмуростью. Он подошёл к тому месту, где секунду назад было существо, и присел на корточки, проведя рукой над асфальтом, где даже пепла уже не оставалось.

— Что это, чёрт возьми, было? — спросил он, и его голос был низким, серьёзным, лишённым каких-либо шуток. — Я такого не видел. Ни в Уэко Мундо, ни в ранних отчетах. Это… не Пустой. Это чья-то марионетка.

Масато медленно опустил руку. Он смотрел на то место, где рассеялся зонд, его лицо было каменным, но в глазах горел холодный, аналитический огонь.

— Пробный образец, — сказал он спокойно, но каждая его слово было отчеканено из стали. — Примитивный. Слабо заряженный. Предназначен не для боя, а для сбора данных. Чтобы посмотреть, сработает ли. Чтобы проверить, заметят ли. Чтобы изучить реакцию духовной среды Каракуры на внедрение искусственных сущностей.

Он повернул голову, его взгляд скользнул по тёмным силуэтам складов, по спокойной воде, по зажигающимся вдалеке огням города.

— Кто-то здесь изучает границы миров. Тестирует прочность барьеров. Ищет слабые места для инфильтрации. И этот «почерк»… — он сделал небольшую паузу, и в его голосе прозвучала не ненависть, а холодное, безошибочное узнавание, — он пахнет нашим старым знакомым. Лабораторной стерильностью и амбициями, не скованными моралью.

Хирако медленно поднялся, его глаза встретились с глазами Масато. Между ними пронеслось молчаливое понимание, целая палитра воспоминаний и догадок. Они оба знали, о ком речь. О ком-то, кто считал души и миры материалом для экспериментов. О ком-то, чьи тени уже однажды накрыли Готей 13.

— Началось, — тихо, но отчётливо произнёс Хирако. Это было не вопросом, а утверждением. Констатацией того, что они оба чувствовали с момента прибытия в Каракуру, но теперь получили первое, вещественное подтверждение.

Масато кивнул, один раз, коротко.

— Началось. И это был лишь первый, самый глупый щуп. Следующие будут умнее. Сильнее. Их будет труднее отличить от настоящих.

Они ещё несколько минут постояли в тишине над исчезнувшей угрозой, сканируя пространство, пытаясь уловить хотя бы след оператора, того, кто выпустил этого зонда. Но кроме обычного городского духовного фона и далёких, беззаботных душ ничего не было. Лаборант был аккуратен.

— Надо предупредить остальных, — сказал наконец Хирако, разворачиваясь и засунув руки в карманы. Его лицо снова стало беззаботным, но теперь это была маска, натянутая поверх тревоги. — И усилить наблюдение. Если они начали забрасывать сюда своих крыс, значит, Каракура им интересна не просто так. И, скорее всего, интересна именно из-за нашего рыжего дружка.

Масато в последний раз окинул взглядом тёмный причал, как будто фотографируя его в памяти, затем молча последовал за Хирако. Они пошли обратно по променаду, но теперь их «прогулка» имела совсем иной вкус. Вечерний воздух больше не казался безмятежным. В каждом шорохе в кустах, в каждом отблеске света на воде теперь могла таиться угроза нового, более совершенного зонда. Мир живых, эта школа, эти прогулки — всё это была лишь тонкая плёнка на поверхности бурлящего котла, в котором снова закипала чужая, холодная и расчётливая война. И они, двое древних духов, снова оказались на её передовой.