Блич: Целитель

Глава 60. Последняя парта — зона маскировки

Свет в классе был плоским, безжизненным, льющимся с потолка от длинных люминесцентных ламп, чьё едва уловимое гудение сливалось с общим фоновым шумом. Воздух пах старыми книгами, мелом, который крошился от прикосновения к доске, и подвальной сыростью, просачивающейся сквозь стены несмотря на время года. За окном, высокими узкими проёмами, виднелся кусок серого неба и верхушки голых деревьев, стоящих вдоль школьного забора.

Старшая школа Каракуры. В комнате царила будничная, знакомая ученикам скука последнего урока перед большой переменой. Учитель истории, немолодой мужчина в поношенном коричневом пиджаке, монотонным голосом бубнил что-то о периоде Бакумацу, его слова растворялись в тихом гомоне: кто-то перешёптывался, кто-то тайком листал мангу под партой, кто-то просто смотрел в окно, отсчитывая секунды до звонка. Пылинки медленно танцевали в полосах света.

Дверь в класс скрипнула — громко, пронзительно, нарушив монотонию. Все головы, как по команде, повернулись к входу.

На пороге стоял учитель, а за ним — двое. Двое в такой же серой школьной форме, но выглядевшие на этом фоне как инопланетяне, неуклюже загримированные под местных.

Первый был высоким, худощавым парнем с светлыми прямыми волосами, длинной до подбородка, небрежно расчесаны, так что несколько прядей падали на лоб. На его лице была растянута широкая, неестественно живая улыбка, которая светилась белизной зубов и каким-то навязчивым дружелюбием. Его глаза, скрытые за затемнёнными очками в тонкой металлической оправе, бегали по классу, словно сканируя каждого ученика, оценивая обстановку. Он держался слишком прямо, слишком «на показ», и от этого его школьный пиджак сидел как-то не так, будто он впервые его надел.

Рядом с ним стоял другой. Он был выше первого. Каштановые волосы, собранные в низкий, аккуратный хвост, несколько прядей выбивались, обрамляя спокойное, с чёткими скулами лицо. Его глаза, серые и глубокие, медленно, без суеты обвели помещение, ни на ком не задерживаясь надолго. На его лице не было улыбки, лишь лёгкая, отстранённая вежливость. Он стоял тихо, руки свободно опущены вдоль тела, и от него веяло не подростковой нервозностью, а странной, зрелой собранностью. Он казался не старше — он казался взрослее. Как молодой учитель-практикант, а не ученик.

Учитель истории кашлянул в кулак, привлекая внимание.

— Класс, прервёмся на минуту, — произнёс он усталым голосом. — У нас пополнение. Два перевода в середине семестра. Надеюсь, вы поможете новичкам освоиться. Представьтесь, пожалуйста.

Парень в очках шагнул вперёд, его зубастая улыбка стала ещё шире, почти до ушей.

— Всем привет! — заговорил он с неожиданной для такой внешности громкостью и какой-то нарочито-дружеской интонацией. — Меня зовут Хирако Шинджи! Очень рад попасть в такой… энергичный класс! Надеюсь, мы быстро подружимся! Я люблю музыку, прогулки и всё интересное!

Его голос прозвучал слишком громко для тихого класса, слишком оживлённо. Он был как яркая, кричащая заплатка на выцветшей ткани. Несколько учеников в первых рядах переглянулись, кто-то сдержанно фыркнул. Улыбка Шинджи, вместо того чтобы расположить, вызывала лёгкое недоумение и настороженность. Она была неуместной. Слишкой живой, слишком «включённой» для скучного понедельника.

Учитель кивнул, явно желая поскорее закончить с этим, и посмотрел на второго новичка.

Тот сделал маленький, почти незаметный шаг вперёд. Он не улыбался.

— Масато Шинджи, — произнёс он. Его голос был тихим, ровным, без колебаний и пафоса. Он не стал добавлять ничего о своих увлечениях или надеждах. Просто назвал имя и слегка кивнул, завершая представление.

Тишина в классе стала иной. После шумного вступления Шинджи эта тишина была почти звенящей. Взгляды, которые скользнули по Масато, были уже другими. Не насмешливыми, а оценивающими. Настороженными. Этот не стремился понравиться. Не пытался влиться. Он просто был. И в этой простоте, в этой тихой собранности было что-то… несоразмерное. Он не выглядел опасным. Но он выглядел не таким. Как будто за его спокойствием скрывалась не неуверенность новичка, а какая-то иная, непонятная глубина.

«Тень, — пронеслось в голове у кого-то из наблюдательных учеников. — Он как тень от того болтуна».

Учитель, явно довольный краткостью второго представления, махнул рукой.

— Хорошо. Хирако, садитесь… вот туда, на свободное место, рядом с Чизуру. Масато… последняя парта у окна свободна. Садитесь.

Шинджи, всё ещё улыбаясь своей пластиковой улыбкой, бодро направился к указанному месту, на ходу кивая одноклассникам. Его движение было немного угловатым, слишком резким для расслабленной атмосферы класса.

Масато же просто кивнул и пошёл по проходу между партами. Его шаги были бесшумными, движения плавными, экономичными. Он не смотрел по сторонам, но чувствовал на себе десятки взглядов. В основном — любопытных. Но некоторые — те, что поострее, — были более пристальными. Он прошёл мимо парт, мимо заваленных учебниками и тетрадками столов, мимо запаха ластиков и яблок из чьих-то ланч-боксов. Он чувствовал духовный фон класса — сонный, разрозненный, состоящий из слабых, почти неощутимых искорок человеческих душ. Ничего выдающегося. Пока.

И затем, когда он уже приближался к своему месту у окна, его духовное восприятие, настроенное на тончайшие вибрации, уловило нечто. Не паузу. Пока нет. Нечто иное.

На третьей парте от окна, ближе к центру класса, сидел парень с неестественно яркими оранжевыми волосами. Он полулежал на стуле, подпирая голову рукой, и с явной скукой смотрел в окно, совершенно не обращая внимания на новичков. От него исходило… присутствие. Не давление, не угроза. Просто плотность. Как будто пространство вокруг него было чуть более вязким, чуть более реальным, чем вокруг остальных. Это был неосознанный, фоновый выброс колоссальной духовной энергии, такой грубой и неотёсанной, что она даже не пыталась скрыться. Она просто была, как шум большого механизма, к которому все давно привыкли и перестали замечать.

«Куросаки Ичиго, — беззвучно констатировал Масато, садясь на свой стул. Дерево скрипнуло под ним. — Аномалия номер один. Как локатор, заглушающий все остальные сигналы».

Он положил на парту выданный ему набор учебников, аккуратно, по стопочкам. Рядом с ним, у окна, было тише. Холодный воздух слабо просачивался сквозь щели в раме. Он посмотрел в окно, на серый двор, на голые деревья, на группу учеников, спешащих куда-то по своим делам.

Откуда-то сбоку, через несколько рядов, он чувствовал лёгкое, но постоянное излучение от Шинджи — нарочито приглушённое, но всё равно ощутимое для его чуткого восприятия. Шум. А перед ним, в центре класса, булькала та тихая, громадная сила Ичиго.

А где-то между ними, замаскированная этим шумом, должна была скрываться та самая «пауза». Тот, кого они искали. Пока — ни намёка.

Учитель снова начал бубнить про реставрацию Мэйдзи. Класс постепенно вернулся к своему привычному состоянию: скучающему полусну. Масато откинулся на спинку стула, его лицо оставалось невозмутимым. Он был на месте. На последней парте. В зоне маскировки.

Правило этой новой, нелепой миссии было простым и ясным, как этот холодный свет из окна: наблюдать. Не вмешиваться. Смотреть, как развиваются события в этом странном, маленьком мирке, где сидели рядом обычные школьники и ходячие катастрофы. И ждать, когда тиканье больного сердца проявит себя.

Урок окончательно погрузился в болото. Голос учителя стал невыносимо монотонным, превратившись в далекий, неразборчивый гул. Мел скрипел по доске, выводя даты и имена, которые тут же стирались из памяти большинства присутствующих. Свет из окон казался жидким, выбеленным, лишённым теней.

Когда прозвенел звонок на перемену, звук его был резким, металлическим, и он всколыхнул класс как электрический разряд. Столы задвигались, стулья заскрипели, гомон голосов мгновенно заполнил пространство, вытесняя тишину. Учитель, не закончив предложения, махнул рукой, собрал свои бумаги и вышел, оставив за собой облачко меловой пыли.

Шинджи Хирако моментально вскочил со своего места, как пружина. Он огляделся, его взгляд, скрытый за затемнёнными стёклами, скользил по классу, оценивая обстановку, пути отхода, скопления людей. Улыбка с его лица не исчезла, но стала менее натянутой, более естественной — усталой и немного циничной.

— Ну что, партнёр, — сказал он, подходя к Масато, который медленно закрывал учебник истории. — Осмотрелись? Наметили позицию?

Масато кивнул, не глядя на него. Его пальцы провели по корешку книги, сгоняя невидимую пылинку. Он чувствовал, как энергия в классе меняется: сонная концентрация сменилась хаотичным движением. Духовные сигналы — те слабые искорки — задвигались, смешались, создавая лёгкий, пёстрый фон. А на этом фоне, как маяк, продолжал пульсировать тот плотный, громадный источник — Ичиго. Он уже встал и, что-то буркнув своему соседу, крупному парню с простоватым лицом, направился к выходу из класса, расталкивая других учеников без особой грубости, но с неоспоримой уверенностью.

— Пойдём, — коротко сказал Шинджи, и в его голосе не было уже той показной живости. — Нам нужно место для… оперативного наблюдения.

Он двинулся не к двери, куда устремилась большая часть класса, а вдоль ряда парт к дальней стене, к тому самому окну, рядом с которым сидел Масато. Там, в углу, стояли две парты, сдвинутые вместе, самая последняя в ряду у окна и одна перед ней. Обычно это место пустовало — оно было далеко от доски, тут дуло от щелей в раме, да и обзор на учителя был не самый лучший.

Шинджи потянул стул от передней парты и поставил его к последней, у окна, создав некое подобие рабочего уголка. Он сел, развалившись на стуле, и положил ноги на соседний, свободный стул. Его движения были теперь лишены школьной неуклюжести, они были плавными, экономичными, движениями солдата, устраивающегося на отдых в краткой передышке.

— Вот, — произнёс он, обводя взглядом класс с этого нового ракурса. Отсюда было видно всё: и входную дверь, и доску, и большинство парт. А окно давало обзор на часть коридора и школьный двор. — Идеальная точка. Последняя парта. Никто не сядет сзади, не будет заглядывать через плечо. Отсюда добно наблюдать.

Масато молча подошёл и сел на соседний стул, который Шинджи не занял своими ногами. Он не развалился. Сидел прямо, но без напряжения, положив руки на стол перед собой. Он посмотрел не на Шинджи, а в окно, но его взгляд был расфокуссирован, направлен вовнутрь.

— Наблюдать за чем? — тихо спросил он, хотя ответ знал.

Шинджи усмехнулся, снял очки и протёр их подолом своего пиджака. Без стёкол его глаза оказались острыми, усталыми и лишёнными того наигранного блеска.

— За судьбой, — ответил он, и в его голосе звучала странная смесь шутки и усталой правды. Он кивнул в сторону двери, куда только что вышел Ичиго. — За тем, как она тут, в этом скучном классе, варится. За тем, как одни, — он махнул рукой в сторону группы девочек, что тихо смеялись у доски, — живут своей маленькой, человеческой жизнью. А другие, — его взгляд скользнул по пустому месту Ичиго, — носят в себе достаточно силы, чтобы перепахать половину духовного мира, даже не осознавая этого до конца. И за тем, где между ними притаилась… наша «пауза». Удобно, правда? Сидишь себе на последней парте, делаешь вид, что решаешь уравнения, а на самом деле смотришь, как история делается на твоих глазах. Или не делается.

Он снова надел очки, и его лицо снова приобрело оттенок лёгкой, отстранённой несерьёзности.

Масато не ответил на его риторический вопрос. Он закрыл глаза на секунду, но не чтобы отдохнуть. Он настраивался. Его реяцу, и без того максимально сглаженная, сжалась ещё сильнее, стала тоньше паутины, прозрачнее воздуха. Он не подавлял её — это создало бы неестественную пустоту, дыру, которую можно почувствовать. Он растворял её. Делал её частью фона, частью самого помещения — старой древесины парт, меловой пыли, запаха краски на стенах. Это был навык, отточенный не за месяцы тренировок с вайзардами, а за столетия выживания. Сначала в Руконгае, где нужно было быть тенью, чтобы не привлекать внимания бандитских группировок. Потом в Готее, где лейтенанту Четвёртого отряда, знающему слишком много, было жизненно необходимо уметь становиться невидимым для чужих, а часто и для своих, глаз.

«Слушать пространство, — думал он, открывая глаза. — Не смотреть. Слушать».

Его восприятие, обострённое Глазами Истины, которые сейчас были спрятаны под обычным, серым цветом радужки, растекалось по комнате. Он не фокусировался на отдельных учениках. Он воспринимал класс как единый организм. Движения, звуки, микровыбросы эмоций, которые окрашивали духовную атмосферу — лёгкие всплески раздражения, волны скуки, редкие искорки настоящего интереса. Он искал не силу. Он искал отсутствие. Тот самый сбой в ритме, который описал Шинджи. Паузу в общей симфонии. Но пока ничего. Только ровный, сонный гул обычной школьной жизни, над которым, как тяжёлый бас, нависало громадное присутствие Ичиго, даже в его отсутствии.

Рядом Шинджи вытащил из кармана пиджака смятую пачку жвачки, развернул одну пластинку и сунул в рот.

— Ничего? — спросил он, не глядя на Масато, а наблюдая за тем, как в коридоре мимо окна прошла учительница с стопкой тетрадей.

— Пока нет, — тихо ответил Масато. — Только фон. И… он.

— Он — это наш местный ориентир, — сказал Шинджи, разжёвывая жвачку. — Пока он тут, всё остальное — мелочи. Но нам нужна не какая-то мелочь. Нам нужна именно та мелочь, которая может перестать быть мелочью в самый неподходящий момент.

Он замолчал, и они оба сидели в тишине их последней парты, наблюдая. Шинджи — глазами, скользящими по лицам, по движениям, отмечая социальные связи, группы, одиночек. Масато — всем своим существом, слушая тихую музыку этого маленького, странного мирка, в который они только что втиснулись. И оба ждали, когда в этой музыке проскользнёт фальшивая, тревожная нота.

_____________***______________

Прошло около десяти минут перемены. Шум в классе достиг своего привычного пика и начал понемногу спадать. Кто-то вышел в коридор, кто-то кучковался у доски, обсуждая вчерашний матч, кто-то, уткнувшись в телефон, полностью отгородился от окружающего мира. В уголке у окна стояла тишина, отличная от общего гвалта — плотная, наблюдательная.

Шинджи, развалившись на стуле, жевал жвачку, его взгляд за очками методично, как сканер, обходил помещение. Он задержался на группе у доски, отметил про себя двух парней, назвав их «очкастым» и «громилой», которые явно были в одной компании с «оранжеволосым», потом перевёл взгляд на одиночек. Его улыбка была теперь едва заметной, скорее игрой губ, чем выражением эмоции.

Масато сидел, глядя в окно. Но он не видел ни серого неба, ни голых деревьев. Его сознание было погружено в тончайшее восприятие духовного поля. Он мысленно отсекал мощный, громкий сигнал Ичиго, который уже вернулся в класс и снова уселся на своё место, что-то бурча своему соседу. Он пытался настроиться на более тонкие, прерывистые вибрации. Искал ту самую паузу, тот сбой.

«Как найти тишину внутри шума? — думал он, почти медитативно. — Нужно слушать не звуки, а промежутки между ними. Не всплески энергии, а моменты, когда её поток… спотыкается».

Именно в этот момент, когда его внутренний слух был обострён до предела, он совершил ошибку. Не действием, а вниманием. Его восприятие, тончайший луч его духовного чутья, на долю секунды, непроизвольно, коснулось того самого мощного источника. Он не стал его анализировать, не пытался «рассмотреть». Просто коснулся, как палец касается поверхности раскалённого металла, чтобы оценить температуру, — и мгновенно отдернул.

Но этого мимолётного касания оказалось достаточно.

На третьей парте от окна Ичиго Куросаки, который только что с недовольным видом листал учебник на стол, вдруг замер. Не резко, не как насторожившийся зверь. Просто его плечи слегка напряглись, а голова повернулась на едва заметный угол. Он не сразу посмотрел прямо в их угол. Сначала его взгляд, острый и на удивление пронзительный для обычно скучающего выражения лица, скользнул по классу, будто пытаясь найти источник того самого, едва уловимого щекотания на границе восприятия.

Он не нашёл ничего явного. Никто не смотрел на него пристально. Никто не излучал угрозы. Но что-то было. Как будто его оцарапали взглядом, который уже отвели.

Его глаза медленно, нехотя, поплыли в сторону последних парт у окна. Они остановились сначала на Шинджи. Тот, почуяв взгляд, мгновенно отреагировал. Его лицо расплылось в той самой, слишком широкой, слишком дружелюбной улыбке, которую он демонстрировал при представлении. Он даже слегка помахал рукой, как бы говоря: «Привет, я новенький, ничего страшного».

Ичиго нахмурился. Улыбка этого новичка не вызвала у него ничего, кроме лёгкого раздражения и недоумения. Она была фальшивой. Слишком громкой для тихого класса. Слишком… нарочитой. Его инстинкты, отточенные множеством стычек с Пустыми и не только, подсказывали: что-то не то. Но угрозы не было. Только странность.

Затем его взгляд, миновав улыбающегося Шинджи, перешёл на Масато.

И тут произошло то, что заставило его брови ещё больше сдвинуться.

Масато не смотрел на него. Он смотрел в окно. Его лицо было абсолютно спокойным, даже отрешённым. Он не улыбался, не хмурился, не пытался отвести взгляд, пойманный на наблюдении. Он просто сидел и смотрел в окно, как человек, погружённый в свои мысли. На его лице не было ни капли напряжения, ни тени интереса к происходящему в классе, а уж тем более к Ичиго.

И именно это — это полное, почти демонстративное невидение — сработало как красная тряпка для инстинктов Ичиго. Потому что тот мимолётный щекочущий импульс, который он почувствовал, явно шёл из этого угла. От кого? От болтливого улыбчивого типа? От этого тихого, который делал вид, что его здесь нет? Второе казалось куда более вероятным. Тихони всегда опаснее громких, особенно если у тихони с собой чехол для гитары.

Ичиго не стал ничего говорить. Не стал подходить. Он лишь ещё на пару секунд задержал на Масато тяжёлый, оценивающий взгляд, полный немого вопроса: «Ты кто такой, и что тебе надо?» Потом, не получив и не ожидая ответа, он фыркнул, развернулся к своему столу и снова уткнулся в учебник, но теперь его спина была чуть более напряжённой, а внимание рассеянным.

Масато почувствовал, как тот взгляд отвалился от него, как отклеивается пластырь. Он медленно, не меняя выражения лица, перевёл взгляд с окна на поверхность своей парты. Внутри него что-то ёкнуло. Не страх. Лёгкое, но отчётливое напряжение где-то в глубине души, там, где раньше прятался старый, животный страх, а теперь жила спокойная настороженность.

Он не активировал Глаза Истины. Не было нужды, да и это было бы самоубийственно — в таком месте, под прицелом такого существа. Но его врождённое восприятие, та самая часть его, что была Глазами, всё же откликнулось на этот мимолётный контакт. Это было не видение будущего или потоков реяцу. Это было более глубинное, почти тактильное ощущение.

«Трещина, — промелькнула у него мысль, чёткая и холодная. — В его структуре. Духовной, душевной… не важно. Она есть. Глубокая. Ещё не разлом, но уже не целостность. И она… держится. Напряжением. Упрямством. Чем-то ещё. Но держится».

Это было не диагноз целителя. Это было впечатление наблюдателя, который мельком увидел фундамент здания и заметил в нём опасную расщелину, пока ещё скрытую отделкой.

Рядом Шинджи перестал жевать жвачку.

— Ну что, — тихо прошептал он, не поворачивая головы, его голос потерял всю наигранность. — Получил? Его взгляд?

— Получил, — так же тихо ответил Масато, проводя пальцем по шершавой поверхности стола.

— И?

— Он почувствовал, — сказал Масато. — Не понял что, но почувствовал. У него… чуткая шкура. Для такой грубой силы.

Шинджи усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— Выжившие всегда чуткие. Особенно те, кто выжил, столкнувшись с чем-то, что должно было его убить. — Он помолчал. — Заметил что-то ещё?

Масато медленно кивнул, всё ещё глядя на стол.

— Он… повреждён. Изнутри. Не физически. Духовно. Что-то в нём сломано и срощено обратно, но шрам остался. Огромный. И он на этом шраме держится.

Шинджи свистнул почти беззвучно.

— Вот как. Ну, это объясняет некоторые вещи. И делает нашу задачу ещё интереснее. — Он снова пожевал жвачку. — Ладно. Первый контакт состоялся. Он нас запомнил. Точнее, тебя. Меня он, скорее всего, спишет на идиота. А ты… ты для него теперь белая ворона. Не враг. Не друг. Загадка. И с загадками он, судя по всему, предпочитает разбираться позже, когда они становятся проблемой.

— Значит, у нас есть время, — сказал Масато.

— До тех пор, пока мы не станем для него проблемой, — поправил Шинджи. — Или пока наша «пауза» не станет проблемой для всех. А теперь, партнёр, — он потянулся, и кости в его спине хрустнули, — советую на некоторое время стать самым скучным, самым незаметным учеником в истории. Потому что оранжевый локатор теперь будет периодически сканировать наш сектор. И лучше, чтобы он ничего, кроме пустоты, не находил.

Масато снова кивнул. Он уже был самым незаметным учеником. Теперь ему предстояло стать невидимым. На фоне трещины в судьбе, сидящей в трёх партах от него. Задача, казалось бы, простая. Но почему-то холодное напряжение под рёбрами не проходило.

Звонок с перемены прозвучал резко, напоминая скорее сигнал тревоги, чем приглашение к учёбе. Шум в классе не стих мгновенно, а скорее пошёл на убыль, как отступающая волна: последние смешки, торопливые шаги к местам, скрип стульев, грохот падающей с парты линейки. Воздух снова стал тяжёлым от предстоящей скуки.

Учитель математики, женщина лет пятидесяти с усталым лицом и строгой пучком седых волос, вошла в класс, неся под мышкой толстый журнал и пачку листов. Она прошла к столу, отложила бумаги, поправила очки на переносице и взглянула на класс поверх их оправы. Её взгляд был не злым, но безрадостным, привыкшим к полупустым взглядам в ответ.

— Начинаем, — произнесла она голосом, не требующим тишины, потому что тишина воцарялась сама собой под её взглядом. — Проверим присутствующих. Новые ученики, надеюсь, здесь и готовы к уроку.

Она открыла журнал, перелистала несколько страниц, заляпанных чернильными пометками, и начала монотонно вычитывать фамилии. Голоса откликались: «Здесь», «Есть», «Я» — вяло, неохотно, с разной степенью бодрости. Каждый ответ растворялся в общем гуле тихого класса.

— Иноуэ…

— Здесь.

— Асано…

— Есть.

— Хирако…

Она сделала небольшую паузу, её взгляд скользнул по списку, затем поднялся, ища глазами новое лицо. Учителя уже предупредили о переводах.

Шинджи, сидевший рядом с Масато, вскинул руку так резко, что его стул жалобно скрипнул. На его лице снова расцвела та самая, широкая, лучезарная улыбка.

— Здесь~! — прокричал он, и его голос прозвучал не просто громко. Он прозвучал радостно. Слишком радостно для урока математики в понедельник. С энтузиазмом человека, который только что выиграл в лотерею, а не откликнулся на перекличку.

Глаза учительницы, острые и уставшие за десятилетия преподавания, сузились. Она медленно опустила журнал и пристально посмотрела на Синдзи поверх очков.

— Хирако… Шинджи, верно? — переспросила она, и в её голосе зазвучала лёгкая, но отчётливая нотка недоверия.

— Именно так! — подтвердил Шинджи, не опуская руку, его улыбка, казалось, стала ещё шире.

— Вы… — учительница сделала паузу, подбирая слова, — вы выглядите необычайно воодушевлённым. Особенно для урока алгебры.

Её тон был сухим, вопрошающим. В классе воцарилась тишина, но уже другого качества. Не скучная. Настороженно-любопытная. Все смотрели на новичка, который явно выбивался из общей серой массы.

Шинджи опустил руку, но его улыбка никуда не делась. Он наклонил голову набок, словно размышляя над глубоким вопросом.

— А знаете, — произнёс он задумчиво, но всё так же громко, чтобы слышали все, — я просто рад. Искренне рад. Любым новым местам. Особенно тем, где меня ещё ни разу не пытались убить.

Его слова повисли в воздухе, как странный, несвежий запах. Тишина в классе стала абсолютной, ледяной. Даже самый рассеянный ученик оторвался от своего телефона. Учительница замерла, её пальцы, державшие журнал, слегка дрогнули. Её лицо, обычно бесстрастное, выразило целую гамму эмоций: сначала полное непонимание, затем прилив раздражения от явной дурацкой шутки, и, наконец, глубокая, холодная настороженность. Потому что в тоне этого странного парня не было шутки. Была плоская, усталая констатация. Как если бы кто-то сказал: «Я рад, что сегодня не идёт дождь».

Прошло две, три секунды. Кто-то на задней парте сдержанно фыркнул, приняв это за очень чёрную, очень неудачную попытку пошутить. Но большинство просто смотрели.

Именно тогда, в эту ледяную паузу, раздался другой голос. Тихий, ровный, спокойный. Он шёл из того же угла, от второго новичка.

— Он шутит, — произнёс Масато. Он не кричал. Не повышал голос. Он просто сказал, глядя прямо на учительницу, его серые глаза были абсолютно нейтральны. — У него странное чувство юмора. Простите.

Его слова не звучали как оправдание. Они звучали как факт. Как диагноз. «Пациент страдает странным чувством юмора, ничего не поделаешь».

Учительница перевела взгляд с улыбающегося Шинджи на невозмутимого Масато. Её взгляд метался между ними, пытаясь понять, что здесь происходит. Шутка? Психологический сбой? Грубая провокация? Но лицо Масато не выдавало ничего, кроме тихой вежливости. В нём не было ни намёка на смущение за напарника, ни оттенка собственной лжи. Он просто констатировал.

Эта двойственность — нелепый, почти сюрреалистичный энтузиазм одного и леденящее спокойствие другого — сбивала с толку сильнее, чем откровенная дерзость.

— Шутит… — наконец повторила учительница, и в её голосе прозвучало сомнение, граничащее с усталым принятием. Она явно решила не лезть в эту кроличью нору в первый же день. Бывали и странные ученики. Главное, чтобы не срывали урок. — Хорошо. Постарайтесь… шутить уместнее, Хирако. А теперь — Шинджи Масато?

— Здесь, — тихо откликнулся Масато, просто кивнув.

Учительница отметила что-то в журнале, её рука двигалась чуть более резко, чем обычно. Затем она снова подняла голову, и её взгляд, уже без интереса, скользнул по остальным ученикам.

— Продолжим. Хонджо…

Перекличка пошла дальше, но атмосфера в классе уже не была прежней. Над ним витала лёгкая, нервная заряженность. Смешок с задней парты так и не перерос в полноценный смех. Большинство предпочли просто украдкой поглядывать на угол у окна, где сидели эти двое. Один, который радовался, что его не убивают. И другой, который спокойно объяснял это странным чувством юмора.

В воздухе висел смех — но смех напряжённый, недоуменный. И под ним — лёгкий, невидимый холодок. Как сквозняк из щели в раме, которого раньше не замечали.

_____________***______________

Звонок на большую перемену прозвучал как освобождение. Класс взорвался движением: стулья загремели, сумки зашуршали, голоса слились в единый гул. Учительница математики, не пытаясь перекричать этот шум, просто собрала свои вещи и быстро вышла, словно рада была покинуть поле битвы, на котором только что столкнулась с абсурдом.

Масато медленно спрятал учебник, который не открывал, и встал. Его движения были плавными, почти медлительными на фоне всеобщей суеты. Шинджи уже поджидал его, прислонившись к подоконнику рядом с их партами, его лицо снова выражало лишь усталую отстранённость.

— Пойдём прогуляемся, — сказал Синдзи, не глядя на него, а наблюдая, как поток учеников выплёскивается в коридор. — На свежем воздухе. Вернее, на свежем школьном воздухе, пахнущем старым линолеумом и булочками из столовой.

Они влились в поток. Коридор старшей школы Каракуры был широким, залитым тем же плоским светом люминесцентных ламп, отбрасывавшим безжизненные тени. Пол, выложенный зелёным линолеумом с потёртыми до блеска полосами, гулко отдавал под сотнями ног. Стены были окрашены в блёклый жёлтый цвет, на них висели плакаты с расписанием спортивных секций, объявления о предстоящих экскурсиях и пожелтевшие от времени детские рисунки. Воздух был густым от запахов: сладковатый аромат булочек из столовой, кисловатый — от молока, резкий — от чистящего средства, которым утром мыли полы, и главный — запах тел, одежды, молодого пота и бумаги.

Они шли не спеша, отдаляясь от основного потока, который устремился либо к столовой, либо к выходу во двор.

Шинджи привёл их к дальнему концу коридора, к высокому окну, выходящему на пустующую часть спортивной площадки. Здесь было тише, лишь пара учеников пронеслась мимо, смеясь.

Шинджи прислонился к подоконнику, сложил руки на груди и посмотрел в окно. Масато встал рядом, но не облокачивался, сохраняя прямую, но расслабленную позу. Шум из центра коридора доносился сюда приглушённым, ровным гулом, на фоне которого было слышно даже собственное дыхание.

Шинджи не сразу заговорил. Он, казалось, тоже слушал этот гул, этот фон обычной человеческой жизни.

— Ну что, — наконец произнёс он, и его голос был тихим, почти сливающимся с отдалённым шумом, — первый акт нашей школьной саги почти завершён. Мы внедрены. Нас заметили. Над нами посмеялись. Нас… остерегаются. Всё как планировалось. С нами никто не захочет иметь дело.

Масато молчал. Он смотрел не в окно, а вдоль коридора, его взгляд скользил по пробегающим фигурам, но ни на ком не задерживался. Его духовное восприятие, всё ещё сжатое и сглаженное, тем не менее, было открыто. Он продолжал слушать пространство, искать тот сбой.

— И наш главный ориентир, — продолжил Шинджи, не меняя тона, — он здесь. Вон там, судя по всему. — Он слегка кивнул головой в сторону шума у входа в столовую, где толпилась самая большая группа. — Куросаки Ичиго.

Имя снова прозвучало в этом обыденном месте, и от этого оно казалось ещё более несоразмерным. Как будто кто-то в школьном коридоре вдруг произнёс название ядерной боеголовки.

— Он сейчас — это самое интересное, — Шинджи говорил тихо, задумчиво, как будто размышлял вслух. — Он не человек. Уже нет. Его человеческая часть — это оболочка, привычка, память. Но он и не шинигами. Не в классическом понимании. Он не прошёл академию. Не служил в отряде. У него нет дзампакто в том виде, в каком он есть у нас. У него… симбиоз. Насильственный, болезненный, но работающий. Он — гибрид, как и мы. Только его гибридизация прошла иначе. Быстрее. Грубее. И, по всей видимости, она прошла очень давно.

Он сделал паузу, достал из кармана пиджака мятую пачку жвачки, развернул последнюю пластинку и сунул в рот.

— И самое главное, — продолжил он, медленно разжёвывая, — он ещё не знает. До конца. Знает, что он может. Знает, что видит духов. Знает, что у него есть сила. Но он не знает что он такое. Не знает границ. Не знает истории. Не знает, что его существование — это уже аномалия, нарушающая десяток законов духовного мира. Он как ребёнок с пультом от ядерного реактора. Пока просто щёлкает кнопками, чтобы включить свет. Но однажды может нажать не на ту.

Масато слушал, кивая про себя. Слова Шинджи подтверждали то мимолётное, тактильное впечатление, которое он получил раньше — ощущение глубокой, срощенной трещины. Это была не целостная сущность. Это была сборка, склейка, держащаяся на чём-то очень личном: на воле, на упрямстве, возможно, на ярости.

«Симбиоз, — думал Масато. — Грубый. Болезненный. Как и мой, но… в другую сторону. У меня — вторжение, мутация, попытка подавления. У него… что? Слияние? Замена?»

И именно в этот момент, пока его сознание обрабатывало эту информацию, с ним произошло нечто. Не по его воле. Без команды. Без активации Глаз Истины, которые оставались спокойными, скрытыми.

Его восприятие — та самая, глубинная, врождённая способность замечать сбои в структуре мира, — отозвалось само. Как сейсмограф, регистрирующий толчок, слишком слабый для людей, но значимый для прибора.

Это не была вспышка света. Не было видения потоков реяцу. Это было ощущение. Чистое, почти физическое. Как будто огромный, сложный механизм, тихо работающий где-то неподалёку (это был Ичиго, его громадный духовный «двигатель»), на долю миллисекунды споткнулся. Не остановился. Не сломался. Просто его ход, его ритм, слегка, едва уловимо, дрогнул. Как если бы у гигантских часов секундная стрелка на мгновение задрожала, прежде чем продолжить свой путь.

И это дрожание не было внутренним. Оно было вызвано чем-то извне. Слабым, очень слабым, почти призрачным касанием к этому механизму. Как пылинка, попавшая в шестерёнку. Но пылинка, которой там быть не должно.

Масато не изменился в лице. Он даже не перестал смотреть вдоль коридора. Но всё его существо, всё его внимание, мгновенно, как по тревоге, сфокусировалось на этом ощущении. Это была автоматическая реакция. Тревога системы, настроенной на поиск аномалий. Его старое проклятие — видеть то, что не должны видеть, замечать то, что другие пропускают, — сработало само по себе.

Рядом Шинджи что-то говорил, но слова его до Масато долетали как сквозь воду. Он был весь — слух, всё его существо было направлено на то, чтобы поймать этот мимолётный сбой, засечь его источник, понять природу этого касания…

И так же внезапно, как появилось, ощущение исчезло. Механизм снова загудел ровно. Сбой прошёл. Пылинка, если это была она, исчезла, растворилась в общем фоне.

Масато медленно, очень медленно выдохнул. Он даже не заметил, что задержал дыхание.

— …так что пока нам нужно просто… Эй, Масато? — голос Шинджи стал ближе, он перестал говорить в пространство и повернулся к нему. — Ты меня слышишь?

Масато моргнул, возвращаясь в реальность коридора, в шум, в запах булочек. Он повернул голову к Шинджи.

— Слышу, — сказал он, и его голос был ровным, но Шинджи, знавший его уже достаточно, уловил в нём едва заметную напряжённость.

— Что случилось? — спросил Шинджи, и вся его расслабленность мгновенно испарилась. Его глаза за стёклами очков стали острыми. — Что-то почувствовал?

Масато кивнул, один раз, коротко.

— Сбой. Микроскопический. В нём. — Он кивнул в сторону столовой, где был Ичиго. — Что-то… коснулось его духовного поля. Слабо. Крайне слабо. И исчезло.

Шинджи замер, его лицо стало каменным.

— Наша «пауза»? — прошептал он.

— Не знаю, — честно ответил Масато. — Это было слишком быстро, слишком призрачно. Но это было… внешнее воздействие. Не его собственный сбой. Кто-то или что-то другой… дотронулось. Как палец до поверхности воды. И убрало палец.

Они оба молча смотрели друг на друга, и в их взглядах читалось одно и то же понимание. Масато — тот, кто замечает сбои раньше всех. Это его дар и его проклятие. И только что этот дар сработал, уловив нечто, что, возможно, и было целью их всего этого нелепого предприятия. Первый намёк. Первая трещинка в обыденности.

И она уже закрылась, оставив после себя лишь тихий, леденящий вопрос: а если следующий раз это будет не касание, а удар?

Звонок с большой перемены прозвучал не как призыв, а как тяжёлый вздох. Он прорезал гул коридора — тот самый гул, в котором только что, возможно, скрывалось нечто важное и мимолётное. Движение у дверей в столовую замелькало интенсивнее, ученики с сожалением и поспешностью доедали последние куски, запихивали пустые упаковки в ближайшие урны и потоками хлынули обратно в учебные крылья.

Масато и Шинджи, не обменявшись больше ни словом, позволили потоку увлечь себя. Они шли обратно в свой класс в полной тишине, но это была уже иная тишина, чем раньше. Она была натянутой, наполненной невысказанным. Шинджи жевал свою жвачку с сосредоточенным видом, его взгляд, скрытый за стёклами, блуждал по стенам, по лицам проходящих мимо учеников, будто пытаясь в каждом из них увидеть источник того самого, едва уловимого касания. Масато же шёл, глядя прямо перед собой, его лицо было гладким, непроницаемым, но внутри всё ещё отдавалось эхо того странного, автоматического тревожного сигнала.

Класс 1–3 встретил их тем же скучным полумраком. Воздух успел застояться за время перемены, в нём теперь витал запах не только мела и пыли, но и принесённых с собой бутербродов, яблок, сладкой газировки. Солнечный свет из окон, казалось, стал ещё более жидким и бесцветным.

Ичиго Куросаки уже сидел на своём месте. Он полулежал на стуле, его оранжевая голова была откинута назад, глаза закрыты. Он не спал — его пальцы барабанили по крышке парты нетерпеливой дробью. От него по-прежнему исходила та же громадная, неосознанная плотность, но теперь Масато, зная то, что знал, ощущал её иначе. Не просто как мощный источник. Как сложный, сбитый, но работающий механизм, на корпусе которого он только что почувствовал лёгкий, чужой щелчок.

«Симбиоз, — снова подумал Масато, садясь на своё место у окна. — Грубый. Болезненный. Но… стабильный. Пока».

Он положил руки на парту, почувствовав шершавость дерева под подушечками пальцев. Рядом Шинджи развалился на своём стуле, и уставился в потолок, его лицо выражало предельную степень скуки, но Масато видел лёгкое напряжение в линии его плеч.

Учитель физики — сухопарый мужчина в очках с толстыми линзами — уже вошёл и начал что-то чертить на доске, его голос был монотонным, как шум дождя за окном. Класс постепенно погрузился в привычное состояние: полусонного внимания, притворной занятости, тихого блуждания мыслей.

Масато смотрел в спину Ичиго. Тот сидел в трёх партах впереди, чуть левее. Он видел линию его плеч под серой тканью пиджака, затылок с непослушными оранжевыми прядями. Видел, как тот иногда ворочался, как вздыхал, явно находя урок пыткой. Всё было нормально. Обыденно. Скучно.

Но после того, что произошло в коридоре, эта обыденность приобрела новый, тревожный оттенок. Масато сидел на своей последней парте, в своей зоне маскировки, но он уже не мог просто наблюдать за «целью». Цель — это что-то конкретное. Задача. Проблема, которую нужно решить.

То, на что он смотрел сейчас, не было просто целью. Это была… точка напряжения. Место, где пересекались слишком многие силы. Внутренний конфликт самого Ичиго. Интерес к нему со стороны Готея 13, о котором Масато догадывался. И они сами, сидящие сзади, наблюдатели с неясными намерениями.

«Это не наблюдение за целью, — с холодной, беспристрастной ясностью осознал Масато. — Это наблюдение за будущей катастрофой. За местом, где трещина в мире уже есть. И мы просто ждём, под чьим давлением она окончательно разойдётся».

Мысль не была панической. Она была спокойной, аналитической. Как у врача, который видит у пациента редкую, неизлечимую болезнь в самой начальной стадии и знает, что рано или поздно она проявит себя во всей ужасающей красе. Остаётся лишь наблюдать, документировать, и ждать.

Он отвёл взгляд от Ичиго и посмотрел в окно. За стеклом медленно, почти незаметно, плыли облака. Где-то там, за пределами этой школы, этого города, кипела своя жизнь. Древняя, сложная, полная интриг и битв, о которых эти школьники и не подозревали. А здесь, в этом классе, сидела одна из главных фигур этой игры, скучая на уроке физики.

Рядом Шинджи тихо вздохнул, снял очки и протёр их.

— Ну что, партнёр, — прошептал он так тихо, что слова были скорее движением губ, чем звуком. — Засекли первый сигнал. Маленький, сомнительный, но сигнал.

Масато кивнул, не глядя на него.

— Засекли. Но не идентифицировали.

— Будем честными, мы этого и не ждали от первого дня, — Шинджи снова надел очки. — Главное — аппаратура работает. Твоя… аппаратура. Уловила то, что я, например, даже не почуял. Значит, мы на правильном пути. Теперь будем знать, что искать. Не просто паузу. А… прикосновение к спящему великану.

Он усмехнулся, но в усмешке не было веселья.

— А пока… — он махнул рукой в сторону доски, где учитель выводил какие-то формулы, — наслаждаемся мирной школьной жизнью. Слушаем про законы Ньютона. Едим булочки на переменах. Делаем вид, что нам интересно. И ждём.

«И ждём», — мысленно повторил Масато.

Он снова обвёл взглядом класс. Шумный, живой, полный своих мелких драм и радостей. Ичиго впереди был частью этого шума. Он смеялся на что-то, сказанное его соседом, парнем по имени Кейго, затем снова нахмурился, глядя на учебник. Он был жив. Шумен. Нормален. Насколько это вообще было возможно для того, кем он был.

И в этой самой нормальности, в этой будничной скуке, таилось что-то невероятно хрупкое. Спокойствие перед… чем? Перед смешным? Неловким? Очень интересным хаосом, который рано или поздно должен был ворваться в эти стены, разбивая вдребезги и уроки физики, и булочки из столовой, и все их попытки остаться просто наблюдателями с последней парты.

Масато откинулся на спинку стула, сложил руки на груди и закрыл глаза, делая вид, что слушает учителя. Внутри него царила тишина — не пустая, а наполненная ожиданием. Тишина между ударами часов, отсчитывающих время до того момента, когда наблюдение перестанет быть возможным, и придётся выбирать, что делать дальше. А пока — последняя парта оставалась их крепостью, их укрытием, их зоной маскировки в самом эпицентре тихо бушующей, пока ещё невидимой для всех, бури.