Блич: Целитель

Глава 24. Свет над каменным садом

Сад клана Кучики всегда выглядел одинаково — тихим, идеальным и чуть… подозрительно чистым.

Каждый камень будто стоял по приказу, каждая полоска гравия была проведена с таким почтением, что даже ветер, казалось, просил разрешения, прежде чем сдвинуть песчинку.

Шинджи Масато стоял на краю дорожки, щурясь от яркого утреннего солнца и прикидывая, где именно безопаснее поставить ногу, чтобы случайно не нарушить вековой порядок.

— Прекрасно… — пробормотал он, почесав затылок. — Один неловкий шаг, и я, наверное, оскорблю их предков.

Коуки — его золотистая обезьянка — сидела у него на плече и вертела головой, будто подтверждая: да, так и будет.

Масато глубоко вдохнул. Воздух в поместье клана Кучики пах как-то… строго.

Никаких лишних ароматов — только тонкий запах белого песка, чайных листьев и старых камней, прогретых солнцем. Даже птицы здесь, казалось, щебетали в унисон с расписанием.

Он сделал первый шаг по дорожке — осторожно, будто ступал по священной арене.

Песок хрустнул под таби. Второй шаг, третий — и тут он споткнулся. Не сильно, но достаточно, чтобы маленькое облачко пыли взвилось у ног.

— Прекрасное начало, — выдохнул он. — Надеюсь, Бьякуя не услышал, как я только что напал на его идеальный гравий.

Коуки пискнула, уцепившись за его ухо. Масато наклонился, подхватил с земли маленький белый камень и машинально сдул с него пыль.

— Не переживай, я тебя не выкинул. Я просто… слегка тебя переместил. Космическая перестановка, — пробормотал он, аккуратно возвращая камень почти на прежнее место. Почти.

В этот момент за его спиной послышался ровный голос:

— Камни в этом саду не нуждаются в спасении, Шинджи-сан.

Он обернулся.

Бьякуя стоял на каменных ступенях, всё такой же прямой и холодно-спокойный, как сама архитектура его поместья. Белая хакама, сдержанное выражение лица, лёгкий ветер колышет прядь чёрных волос.

Масато вытянулся и неловко улыбнулся.

— Я просто… проверял устойчивость. Вдруг землетрясение. Надёжность — важна, верно?

Бьякуя приподнял бровь, но ничего не ответил. Только жестом пригласил пройти внутрь сада.

Они шли между ровными грядами гравия. Ветер еле касался рукавов, поднимал песчинки, и те мерцали на солнце, словно маленькие искры. Масато поймал себя на мысли, что идти рядом с Бьякуей — как идти рядом с горой: спокойно, но всё время кажется, что вот-вот сорвёшься с уступа.

Когда они остановились у каменной скамьи, Масато развернул свой свиток, тихо присел и приложил ладони к плечу Бьякуи. Его руки засветились мягким голубым светом кайдо.

Тишина между ними была почти физической.

Только журчание воды издалека, дыхание ветра и слабый звон цикад, будто сад сам следил за каждым движением.

— Твои мышцы перегружены, — сказал Масато спустя минуту, стараясь говорить спокойно. — Вы тренируетесь слишком часто.

— Долг благородного — быть готовым, — спокойно ответил Бьякуя.

— Да, но благородный без здоровых мышц — немного бесполезный благородный, не?

Бьякуя чуть приподнял уголок губ, что, по меркам клана Кучики, считалось почти смехом.

— Вы слишком много говорите, Шинджи-сан.

— Привычка. Если не говорить, кажется, что мысли начинают планировать побег.

Он улыбнулся, но взгляд его был внимателен — серьёзен. Реяцу Бьякуи была ровной, спокойной, как вода в сосуде, но глубоко внутри чувствовался напряжённый вихрь.

— Кидо — как чай, — сказал Масато, не отрывая рук. — Слишком много огня — и вкус испорчен. Слишком мало — останется просто вода.

— А вы умеете готовить чай? — неожиданно спросил Бьякуя.

— Нет, — Масато задумался, — но я умею портить его с поразительной точностью.

Бьякуя тихо вздохнул.

— Похоже, Йоруичи не ошиблась. Вы и правда философствуете, как старик из Руконгая.

— Это комплимент или диагноз?

— Зависит от того, вылечите ли вы меня или нет.

Они оба на мгновение улыбнулись. Ветер шевельнул листья над головой, и солнечные пятна скользнули по лицам — мягко, будто кто-то благословил этот момент.

Масато закончил лечение и медленно убрал руки. Свет кайдо погас, но ощущение тепла осталось.

Он встал, отряхнул рукава и, чуть неловко, поклонился:

— Всё готово. Если через пару дней появится тянущее ощущение — не волнуйтесь, это просто мышцы. Если не появится — значит, я гений.

— Или вы ошиблись, — спокойно заметил Бьякуя.

— Это тоже вариант, — кивнул Масато, — но тогда я просто скажу, что это была экспериментальная форма кайдо.

Бьякуя посмотрел на него чуть дольше обычного. В этом взгляде не было раздражения — скорее, интерес, редкий и осторожный.

— Вы странный человек, Шинджи Масато.

— Я знаю, капитан Унохана говорит то же самое. Правда, обычно с ударением на слове “человек”.

Тишина вновь вернулась в сад. Только Коуки спрыгнула с плеча и принялась изучать гладкие камни у воды.

Масато проводил её взглядом, потом поднял голову к небу.

Солнце пробивалось сквозь листву, и камни, будто откликаясь, сияли слабым светом — словно в каждом из них действительно прятался крошечный отблеск жизни.

— Красиво, правда? — тихо сказал он.

— Камни не бывают красивыми, — ответил Бьякуя. — Они просто существуют.

— Может быть, — усмехнулся Масато. — Но если смотреть на них достаточно долго, даже их существование начинает выглядеть красиво.

Бьякуя не ответил. Но когда Масато уходил по дорожке обратно, ему показалось — или, может быть, захотелось верить, — что за его спиной раздался тихий, почти неуловимый выдох.

Что-то вроде… лёгкого смеха.

Вечер опускался на сад, будто усталый лекарь накрывал его ладонями.

Воздух стал прохладнее, звуки — мягче, и даже цикады притихли, словно уступая место чему-то важному.

Масато сидел на той же каменной скамье, что утром, — теперь без свитка, без дела, просто слушал, как ветер касается воды.

Коуки дремала у него на коленях, изредка подрагивая ушами.

Он сам едва не задремал, пока из глубины сада не донёсся ровный, тихий шаг.

Бьякуя.

Он, как всегда, шёл неспешно, будто каждое движение уже было прописано заранее, и всё, что ему оставалось, — следовать этому порядку.

— Вы всё ещё здесь, — произнёс он без удивления, скорее констатируя факт.

— Хотел дождаться заката, — ответил Масато. — Говорят, в это время сад “дышит”.

— Сад не живое существо.

— Тогда это просто красивая отговорка, чтобы не уходить с работы вовремя.

Бьякуя остановился, глядя на горизонт. Лучи солнца ложились на белые камни, превращая их в золотую пыль.

— Вы слишком много ищете смысла в мелочах, Шинджи-сан.

— А вы слишком мало, — усмехнулся Масато. — Вот мы и дополняем друг друга.

Он подвинулся, давая место рядом.

Бьякуя помедлил, но всё же сел.

Некоторое время они просто молчали — тишина не была неловкой, наоборот, будто сад сам позволял им отдохнуть от слов.

Пахло вечерним чаем — лёгкий, терпкий аромат доносился откуда-то из дома.

Масато невольно втянул воздух, мечтательно протянул:

— Если бы кидо пахло так же, я бы, наверное, применял его чаще.

— Вы и так злоупотребляете им, — сухо заметил Бьякуя.

— Справедливо. Но я стараюсь делать это с изяществом.

Он усмехнулся, но потом, словно вспомнив что-то, стал серьёзен.

— Знаешь, я иногда думаю… весь этот порядок, сдержанность, правила — вы не устаёте от них?

— Долг не выбирают.

— Но вы — живой человек. Даже долгу иногда нужен выходной.

Бьякуя чуть повернул голову, посмотрел на него.

В его взгляде не было раздражения, только лёгкое удивление, будто он впервые слышит, как кто-то позволяет себе говорить с ним по-человечески.

— Вы слишком свободно рассуждаете о вещах, о которых другие молчат.

— А молчание что-то меняет? — Масато пожал плечами. — Я видел, как умирают те, кто молчал. И тех, кто говорил. Разницы почти нет. Только тем, кто говорил, потом легче вспоминать, что они жили.

Он сказал это просто, без пафоса, глядя на сад.

Тон был тихий, почти уставший.

Некоторое время Бьякуя не отвечал. Потом спросил:

— Вы боитесь смерти?

Масато повернул к нему голову.

Не сразу, не с удивлением — просто посмотрел.

Его глаза отражали вечерний свет, в них не было страха, скорее, грусть с лёгкой иронией.

— Боюсь не смерти, — наконец сказал он. — Боюсь жить так, будто я уже умер.

Слова прозвучали просто, даже буднично, но воздух между ними будто стал плотнее.

Бьякуя чуть отвёл взгляд.

— Странная философия.

— Возможно. Но она помогает есть завтрак без экзистенциального кризиса.

Он усмехнулся, и это немного разрушило тяжесть момента.

Бьякуя, однако, не улыбнулся. Только тихо произнёс:

— Интересно… я тоже часто думаю о смерти. Но, наверное, по-другому.

— У вас есть на это все основания.

— Возможно. Но вы ошибаетесь, если думаете, что благородство делает смерть легче.

— Нет, — мягко сказал Масато. — Оно просто делает её красивее.

Бьякуя посмотрел на него снова — долго, пристально.

Масато выдержал взгляд, хоть внутри всё подрагивало, будто он стоял перед судом.

Потом Бьякуя произнёс тихо, почти задумчиво:

— Вы странный человек.

— Опять это “странный”. Может, просто “обаятельный”?

— Нет. Странный.

— Ну хоть не “невыносимый” — уже прогресс.

На этот раз уголок губ Бьякуи чуть заметно дрогнул.

Совсем немного — но Масато заметил, и ему хватило этого, чтобы посчитать день удачным.

Йоруичи, появившаяся откуда-то сверху, лениво спрыгнула на каменный забор и с усмешкой глянула на них:

— Вы двое выглядите подозрительно спокойно. Что, философию обсуждаете?

— Смерть, — честно ответил Масато.

— О, прекрасно. Любимая тема для чаепития.

Она рассмеялась и села рядом, свесив ноги.

Масато посмотрел на неё и вдруг понял, что этот странный вечер — идеален именно в своей простоте: трое шинигами, закат, камни и разговор о страхе, который на деле был разговором о жизни.

Бьякуя молчал, Йоруичи шутила, Коуки спала у него на коленях.

Масато чувствовал — впервые за долгое время — что просто быть здесь достаточно.

Без миссий, без долга, без тревоги. Просто жить.

Он тихо выдохнул и улыбнулся.

— Всё-таки, — произнёс он, — каменный сад не так уж мёртв. Он слушает.

— Камни не слушают, — ответил Бьякуя.

— Тогда он делает вид. Это тоже талант.

Йоруичи фыркнула от смеха, а вдалеке загудел вечерний ветер, унося их слова над гладкими белыми камнями.

И в этом ветре было что-то живое — как будто сам сад действительно вздохнул.

Ночь в поместье Кучики наступала тихо, как если бы сама тьма знала расписание.

Сначала стихали шаги слуг, потом гасли фонари у ворот, и лишь через несколько минут воздух начинал пахнуть холодом — свежим, прозрачным, будто вымытым звёздами.

Масато не должен был здесь быть.

Он давно закончил дежурство, попрощался с Йоруичи и даже дошёл почти до выхода, когда вспомнил, что оставил флягу с настойкой на скамье.

Точнее, не столько “вспомнил”, сколько вдруг почувствовал — будто фляга сама позвала.

Он вернулся.

Дорожка к саду казалась длиннее, чем днём. Белый песок при луне стал серебристым, камни будто засветились изнутри.

Каждый его шаг отзывался тихим хрустом, который в ночи звучал слишком громко, почти вызывающе.

— Великолепно, — пробормотал он. — Ещё пара таких шагов, и призраки предков Кучики решат, что началось вторжение.

Коуки спрыгнула с плеча и, пригнувшись, побежала вперёд, остановившись у одного из камней.

Она наклонила голову, настороженно зашипела и отступила на шаг.

— Что там? — Масато подошёл, присел рядом.

Камень был обычный — гладкий, крупный, чуть влажный от росы. Но стоило провести пальцами по поверхности, как под кожей прошёл лёгкий ток — будто где-то под камнем живёт свет.

Он застыл, затаив дыхание.

На секунду ему показалось, что в отражении лунного света видна тень человеческой руки — вытянутой, полупрозрачной. У этой руки были… Глаза…

Но стоило моргнуть — ничего. Только белый камень, песок и отражение луны.

— Устал, — прошептал он. — Просто устал.

Он поднялся, взял флягу, но взгляд всё равно возвращался к камням.

Что-то было не так.

Слишком ровно. Слишком тихо. Даже цикады умолкли, будто кто-то приказал им замолчать.

Масато вздохнул, потёр глаза.

— Ладно, хватит глупостей, домой, спать, пока Хоко не начал морализировать…

Но в тот момент, когда он обернулся к выходу, мир дрогнул.

Едва заметно, будто само пространство на секунду потеряло равновесие. Воздух сгустился, как перед грозой.

И где-то за спиной — шаг.

Один.

Он резко повернулся.

Пусто. Только сад, белые линии песка и неподвижные камни.

— Кто здесь?.. — спросил он вполголоса.

Ответа не было. Только слабое колыхание воздуха, и вдруг — вспышка.

Короткая, золотистая, будто искра реяцу, мелькнувшая у дальнего камня.

Его глаза сработали сами собой. Зрачки расширились, и он увидел — не просто сад, а следы.

Тонкие, словно нити, полупрозрачные следы духовной энергии, переплетавшиеся между камнями.

Они образовывали сеть, почти невидимую, но живую.

И среди них — отпечаток.

Чужой. Недавний.

Масато медленно выдохнул.

— Отлично… теперь я вижу то, чего не хотел видеть… Опять. Замечательно, Масато, просто прекрасно.

Он шагнул ближе, и сеть словно дрогнула в ответ.

На миг послышался шорох, будто кто-то прошептал прямо у уха:

— Наблюдай за ними. Ссвет должен угасснуть вовремя…

Масато обернулся — никого.

Лишь холодный ветер прошёлся по песку, стерев часть узоров.

Хоко отозвался в голове мгновенно, его голос был резким, как звон лезвия:

— Ты снова смотришь слишком глубоко.

— Я просто… хотел понять, — прошептал он. — Это ведь не иллюзия?

— Не важно, иллюзия или нет. Важно — зачем ты ищешь её в темноте.

Он сжал флягу в руке, чувствуя, как дрожит металл.

— Это не моя вина. Потому что тьма, Хоко, всегда первая находит меня.

Ответа не было.

Только звёзды над головой, белые камни, похожие на кости, и холодное ощущение, что кто-то всё ещё смотрит.

Масато сделал шаг назад, потом другой.

Он хотел уйти — и ушёл. Но даже когда за ним закрылись ворота, ощущение взгляда не исчезло.

Будто сад, камни и сам воздух запомнили его присутствие — и теперь ждали, когда он вернётся.

Утро в поместье Кучики начиналось с той самой точностью, которая могла свести Масато с ума.

Сначала пели птицы. Потом раздавался звук воды, льющейся на камни. Затем — запах зелёного чая, терпкий и ровный, будто даже кипяток подчинялся расписанию.

Масато сидел на ступенях у сада, разглядывая, как лучи солнца пробиваются сквозь листву и касаются песка.

Всё выглядело идеально, как всегда, но где-то внутри всё ещё зудело ощущение, что он вчера действительно что-то видел.

— Прекрати думать, — пробормотал он. — Просто… пей чай и делай вид, что жизнь прекрасна.

Он поднял чашку, вдохнул аромат.

Чай был чуть горьковатым — как утреннее сожаление.

Йоруичи появилась, как обычно, без предупреждения: мягкий хлопок, и вот она уже рядом, вольготно тянется, как кошка на солнце.

— Доброе утро, птенец с мягким клювом, — сказала она, зевая. — Или у тебя утро уже час как в депрессии?

— В депрессии чай, а не я. — ответил Масато. — Он слишком умный, чтобы быть просто чаем.

Йоруичи села рядом, взяла у него чашку, сделала глоток и фыркнула:

— Горчит.

— Я же сказал. Этот чай знает слишком много.

Она рассмеялась, откинулась назад, подставляя лицо солнцу.

— Ты выглядишь, как человек, который видел призрака.

— А я и видел. Только он был очень не воспитанный — ушёл, не попрощавшись.

Йоруичи прищурилась:

— Призрака? Или опять “эхо”, как ты их называешь?

— Не знаю. Может, просто усталость. Но вчера ночью сад… будто дышал.

Она замерла на секунду.

— “Дышал”?

— Да. Как будто в воздухе кто-то шевелился. Я видел следы реяцу. Очень старые, но… живые.

Йоруичи поставила чашку на землю, глядя на него уже не с усмешкой, а чуть серьёзнее.

— Ты сказал об этом капитану Унохане?

— Нет. Зачем волновать старших, если можно волноваться самому?

— Гениально, — фыркнула она. — У тебя всё в порядке с головой?

— Смотря с какой стороны смотреть. Снаружи — наверное. Внутри — архитектурный коллапс.

Йоруичи улыбнулась.

— Ладно, скажи хоть честно. Ты боишься?

— Я всегда боюсь, — честно ответил он. — Просто иногда это полезно. Боязнь делает тебя осторожнее.

Она задумчиво кивнула и на мгновение умолкла.

Потом, будто желая развеять серьёзность, сказала:

— Тогда я скажу Бьякуе, чтобы он тоже попил твой чай. Ему явно не хватает горечи в жизни.

— Нет, прошу, — Масато схватился за голову. — Этот человек и так пьёт чай так, будто ведёт дипломатические переговоры с чашкой. Если он попробует мой… мир рухнет.

Йоруичи рассмеялась так громко, что даже несколько воробьёв вспорхнули с ветки.

— Всё-таки ты странный, — сказала она, вставая. — Но в этом есть что-то освежающее.

— Это потому что я не благородный, — усмехнулся он. — Мне позволено быть живым.

Йоруичи, уже уходя, обернулась:

— Осторожнее, Масато. Иногда живые раздражают мёртвых.

Он кивнул.

— Иногда — наоборот.

Она исчезла в один прыжок.

Сад вновь остался в тишине. Только ветер трепал листья, да где-то вдали шевельнулась вода.

Бьякуя появился позже — как всегда, вовремя.

Он остановился рядом с Масато, посмотрел на сад, потом на чашку в его руках.

— Горький? — спросил.

— Очень, — вздохнул Масато. — Но честный.

Бьякуя чуть кивнул.

— Честность — редкое качество. Даже у чая.

— Особенно у чая, — поправил Масато.

Некоторое время они молчали.

Потом Бьякуя произнёс спокойно:

— Вчера ночью в саду случилось странное.

Масато замер, медленно поднял взгляд.

— Вы тоже почувствовали?

— Возможно. Я проснулся от ощущения чужой реяцу. Она была… знакомой, но искажённой.

— Знакомой?

— Очень старой. Почти древней.

Они оба замолчали.

Ветер прошёлся по камням, и на секунду солнечный луч отразился от поверхности песка — так ярко, что глаза резануло светом.

Масато зажмурился, а когда открыл глаза, свет исчез.

Осталась только белизна камней и ощущение, будто кто-то улыбнулся сквозь них.

Он медленно выдохнул, поставил чашку.

— Всё равно красиво, — тихо сказал он. — Даже если кто-то смотрит на нас.

— Свет — не обязан быть безмятежным, — ответил Бьякуя. — Иногда он лишь показывает трещины.

— А иногда — помогает их не бояться, — мягко сказал Масато.

Они сидели ещё долго, пока солнце не поднялось выше.

Сад снова стал обычным — спокойным, ровным, безмятежным.

Но под этой безмятежностью жила тень — крошечная, почти незаметная, как капля чернил в воде.

И именно эта капля делала картину живой.