Блич: Целитель

Глава 14. Метод Уноханы

Двор Четвёртого отряда выглядел обманчиво спокойным.

Мелкий утренний дождь сбивал пыль с камней, и всё вокруг — бамбуковая изгородь, мокрая трава, лёгкий пар от земли — дышало тишиной и чистотой.

Никто бы не подумал, что здесь кто-то собирается проливать кровь.

Кроме самой Уноханы.

Она стояла в конце двора, будто часть этого дождя, и от неё веяло тем спокойствием, которое может позволить себе только тот, кто слишком хорошо знает, что такое смерть.

На её губах — почти улыбка.

В руках — бамбуковый меч.

Масато остановился в нескольких шагах, тяжело выдохнув.

— Капитан… я, конечно, понимаю, что “обучение” — это важная часть развития, но, может, начнём с чего-то попроще? С медитации, дыхательных практик, визуализации пламени…

— Медитация, — повторила она тихо, будто пробуя слово на вкус. — Да. Мы будем медитировать.

Она подняла меч. — В движении.

Он не успел даже моргнуть.

Первый удар пришёлся так быстро, что он услышал звук раньше, чем понял, откуда.

Рука сама подняла меч — и всё же лезвие противницы прошло скользом по его плечу. Ткань разошлась, кожа вспыхнула болью.

— Что за…?! Это же тренировка, не бой!

— Любая тренировка — бой, если ты не хочешь умереть, — ответила она спокойно. — Нападай.

Он бросился вперёд, сжав зубы, но Унохана скользнула в сторону так, будто просто шагнула между капель дождя.

Её меч лёг ему на спину, как мягкий удар ладонью — и только когда он повернулся, понял, что задело до крови.

— Отлично, — произнесла она ровно. — Теперь исцели себя.

— Что? Прямо сейчас?!

— Конечно. Иначе потеряешь слишком много крови и уснёшь.

Она чуть склонила голову. — А спать посреди урока неприлично.

Он зашипел, приложил ладонь к ране.

Пальцы дрожали. Кидо не слушалось — слишком больно, слишком много раздражения, слишком много всего сразу.

«Ладно, спокойно. Просто сосредоточься. Представь, как реяцу течёт по сосудам, как свет закрывает рану…»

Боль вспыхнула сильнее. Кровь медленно перестала течь.

— Прекрасно, — произнесла она. — Теперь снова в стойку.

Он с трудом встал.

— Капитан, если вы пытаетесь убить меня, то скажите прямо, я хотя бы напишу завещание!

— Если бы я хотела тебя убить, — мягко сказала Унохана, — ты бы уже не успел говорить.

Она подняла меч. — Давай ещё.

Второй раунд был хуже.

Он пытался атаковать — но каждая его попытка заканчивалась новым порезом.

Сначала на руке, потом на ноге, потом где-то сбоку, где лезвие прошлось по ткани, оставив тонкую полоску боли.

«Она даже не двигается быстро! Просто… идёт!» — мысленно вопил он.

Каждый раз, когда он падал, Унохана подходила и говорила тихо:

— Встань.

— Лечи.

— Дыши.

И он вставал. И лечил. И дышал.

Через час дождь закончился.

Через два небо прояснилось.

Через три у Масато перестало получаться считать удары.

Мир сузился до нескольких вещей: мокрый камень под ногами, тяжёлое дыхание, жгучая боль, шёпот кидо на губах.

«Исцелить. Вдох. Исцелить. Выдох. Не упасть. Не показать ей, что я хочу сбежать.»

Он упал.

В очередной раз.

Меч выпал из руки, тело дрожало.

Кровь капала на камни, смешиваясь с водой.

Он слышал, как капли падали ритмично — тик-тик, как часы, отсчитывающие конец его терпения.

— Всё? — спросила Унохана. — Уже устал?

Он приподнялся, опёрся на руку.

— Не… дождётесь… — прохрипел он.

Она не улыбнулась.

Просто подошла, склонилась над ним и едва заметно тронула пальцем его лоб.

— Лечи, — сказала она тихо. — Не для меня. Для себя.

Он сжал зубы, поднял ладонь — и почувствовал, как зелёное свечение снова проходит по коже.

Боль не исчезла, но стала другой.

Не враждебной — живой.

— Ты чувствуешь? — спросила она. — Это твоя душа. Она знает, как выжить. Тело — лишь сосуд.

Она выпрямилась, отступила на шаг.

— Мы продолжим завтра.

Он лежал, глядя ей вслед, пока её фигура не скрылась за бамбуком.

Тело ныло, мышцы дрожали, но где-то под этим всем, в глубине, вспыхнуло крошечное чувство — не гордости, нет, а чего-то похожего на… тепло.

Коуки, сидевшая под крышей, спрыгнула на плечо и ткнулась мордочкой в щёку.

Масато слабо улыбнулся.

— Ну что, — прошептал он, — похоже, мы нашли новое хобби. Называется “выживание под надзором демона с улыбкой”.

Он закрыл глаза, и мир вокруг словно растворился в шуме ветра.

В глубине сознания, где-то очень далеко, промелькнула тень пламени.

Короткий шёпот, почти неразличимый.

«Не бойся боли, Масато. В ней — жизнь.»

Он не понял, услышал ли это наяву или во сне.

Но впервые за долгое время не чувствовал страха.

Только усталость… и тихое, едва заметное пламя под рёбрами.

Утро.

Опять дождь. Опять холодные камни под ногами. Опять она — неподвижная, спокойная, с бамбуковым мечом в руке, будто сама смерть решила подыграть весне и нарядиться в белое.

Масато стоял напротив, с опухшими пальцами, трясущимися коленями и выражением лица человека, который хотел бы проснуться в другом мире.

— Сегодня, — сказала Унохана, даже не глядя на него, — мы начнём иначе.

— О, слава небесам, — пробормотал он. — Может, сегодня только моральные пытки?

— Сто отжиманий.

Он заморгал.

— Простите, что?..

— Сто отжиманий. Потом бег по двору — десять кругов. Затем медитация на коленях, десять минут без движения.

Он нахмурился.

— Это же… физическая подготовка, капитан. Мы ведь не в одиннадцатом отряде.

— Сегодня — в одиннадцатом, — спокойно ответила она. — Действуй.

Он хотел что-то сказать, но взгляд Уноханы сказал всё за неё.

Он упал на землю и начал.

Первые двадцать отжиманий шли бодро.

На тридцатом — руки начали дрожать.

На пятидесятом — казалось, что кости плавятся.

К сотому — он просто падал грудью на камни, но отчаянно пытался подняться, чтобы не умереть под этим взглядом.

— Девяносто девять… сто… — выдохнул он и плюхнулся на землю. — Всё, я святой.

— Хорошо, — произнесла она. — Теперь бег.

Он застонал.

— Может, лучше пусть вы меня ударите…

— Позже, — ответила она.

Он побежал.

Первый круг — терпимо.

На втором дыхание стало хриплым.

На пятом захотелось лечь прямо в грязь и умереть.

На восьмом он уже разговаривал сам с собой:

— Отлично. Просто идеально. Гений. Хотел услышать меч — получай фитнес-тренера в обличье демона.

— Ещё два круга, — напомнил внутренний голос.

— Спасибо, совесть. Сожгу тебя первой.

На десятом круге он рухнул на колени, дыша, как старый кузнечный мех.

Коуки, сидевшая на крыше, подавала ему знаки лапкой, будто считала вместе с ним.

— Молодец, — сказала Унохана, когда он снова поднялся. — Теперь — спарринг.

— Вы издеваетесь.

— Нет. Я обучаю.

Бамбуковый меч снова сверкнул.

Удар.

Ещё удар.

Каждый раз он успевал чуть-чуть — но не полностью.

Кожа горела, мышцы ныли, дыхание сбивалось.

Иногда он пытался парировать, но синаи Уноханы словно скользил по воздуху, оставляя за собой тонкий след из реяцу, будто реальный клинок прошёл сквозь него.

— Ты слишком много думаешь, — произнесла она после сотого обмена ударами. — Меч не рассуждает. Меч движется.

— А я, между прочим, не меч! — выпалил он. — Я человек! Я устаю, потею и теряю сознание, как нормальные люди!

— Тогда научись лечить усталость.

Она ударила снова.

Он упал.

И пока лежал, глядя в серое небо, ему вдруг показалось, что капли дождя падают слишком медленно — как будто сама реальность замедлилась, наблюдая, выдержит ли он.

Он поднялся.

Лечил себя.

Опять падал.

Лечил снова.

Иногда уже не различал, где боль, а где тепло реяцу. Всё смешалось — дыхание, кровь, энергия.

Время шло странно.

Иногда день превращался в вечер, не оставляя следов. Иногда ночь наступала внезапно — и только когда луна отражалась в мокрых камнях, он понимал, что ещё жив.

Через месяц он перестал считать, сколько раз падал.

Через два — перестал чувствовать страх перед её ударами.

Через три — научился предугадывать движения, не используя своих глаз.

Через четыре — его кидо стало точнее.

И когда Унохана в очередной раз ударила, он впервые не упал, а парировал.

Мгновение — и их мечи соприкоснулись.

Воздух дрогнул.

Она тихо улыбнулась.

— Вот так. Наконец-то ты перестал защищаться.

Он тяжело дышал, пот стекал по вискам, руки дрожали, но в груди было что-то новое. Не гордость. Не победа.

Сила.

Тихая, реальная, не подаренная кем-то, а выстраданная.

— Капитан… — прохрипел он. — Можно я хотя бы завтра отдохну?

— Конечно, — ответила она спокойно. — Завтра мы начнём с двухсот отжиманий.

Он упал на землю лицом вниз.

— Прекрасно… вот теперь я точно умру простым целителем.

В ту ночь он сидел в лазарете, бинтуя собственные руки.

Свет лампы был мягким, ветер шевелил занавеску, Коуки жевала яблоко.

Масато смотрел на меч и тихо сказал:

— Ты видел всё это, да?

Клинок блеснул.

— Тогда… хотя бы скажи, что это не зря.

Тишина.

И всё же где-то на грани слуха, совсем тихо, он услышал:

«Ты ближе, чем думаешь.»

Он улыбнулся — устало, но искренне.

И впервые за долгое время не боялся завтрашнего дня.

Годы — странная штука.

Они не проходят — они стирают.

Стирают слабость, сомнения, наивные мечты и обиды, оставляя лишь то, что действительно способно выжить.

Для Масато время перестало существовать в привычном смысле.

Дни сливались друг в друга, как капли дождя, падающие на тот же каменный двор.

Утро — боль.

День — работа.

Вечер — усталость.

Ночь — короткий сон, из которого он вставал ещё до рассвета, чтобы успеть снова стоять напротив Уноханы.

Зимой двор покрывался инеем, и дыхание превращалось в пар.

Весной — ветер приносил запах мокрого бамбука.

Летом — воздух дрожал от жары, и пот стекал в глаза, пока он, шатаясь, исцелял очередной порез или вывих.

Осенью — листья падали на землю, и он думал, что в чём-то похож на них: падает, но снова поднимается, потому что так устроен цикл.

Иногда он забывал, сколько лет прошло.

Иногда — вспоминал с поразительной точностью каждый день, как будто время само решало, какие воспоминания оставить.

Унохана изменилась мало.

Она всё так же приходила утром, всё так же спокойно говорила “начинай”, всё так же наблюдала, как он падает, поднимается, лечит себя и снова идёт вперёд.

Но теперь между ними уже не было страха.

Был только уважительный ужас — и тихая благодарность.

— Капитан, — однажды спросил он, тяжело дыша после очередного спарринга, — вы ведь… когда-то были другим человеком, да?

— Каждый был, — ответила она. — Но не каждый сумел им остаться.

Она улыбнулась. — Ты учишься.

Он не понял, похвала это или угроза.

Но запомнил.

Иногда он пытался подсчитать, сколько ран он исцелил за эти годы.

Потом бросил — счёт терял смысл.

Тело привыкло к боли.

Мозг — к усталости.

А душа… душа будто очистилась от всего лишнего.

Он больше не искал чудес.

Не ждал внезапного прозрения, голоса из ниоткуда или озарения.

Он просто делал то, что должен.

Дышал.

Боролся.

Жил.

И где-то внутри, под грудной костью, всё сильнее горело тихое, голубое пламя.

Время от времени он всё же слышал голос.

Не громкий, не явный — шёпот, будто ветер проходил сквозь трещину в сознании:

«Ты стал сильнее. Но не это важно.»

«Сила без смысла — просто способ умирать дольше.»

«Не спеши звать меня. Когда будешь готов — я сам назовусь.»

Эти слова не имели направления, они могли быть сном, могли быть истиной.

Но с каждым годом Масато всё меньше сомневался, что тот феникс, что когда-то мелькал в его сознании, действительно существует.

Просто ждал, когда он сам станет достаточно цельным, чтобы не разрушиться при встрече.

Три года.

Пять.

Может, больше.

Мир вокруг почти не изменился — всё тот же Сейрейтей, всё те же стены, та же вежливая тишина отряда.

Но Масато изменился полностью.

Теперь в его шагах чувствовалась уверенность, в руках — сила, а в глазах — спокойствие, которого раньше не было.

Его тело закалилось, мышцы приобрели твёрдость, реяцу стала плотнее, как будто душа наконец приняла своё тело за дом.

Он больше не выглядел хилым целителем.

Даже офицеры из других отрядов начали поглядывать с лёгким уважением — и, может быть, каплей страха.

Но он всё равно улыбался по-старому — лениво, устало, как человек, который знает цену каждому вдоху.

Иногда Унохана просто наблюдала за ним издалека, не вмешиваясь.

В её взгляде было что-то похожее на грусть.

Может, потому что она знала, какой ценой приходит понимание.

Может, потому что видела в нём нечто, что напоминало ей саму себя — ту, до того, как в её руках впервые пролилась кровь, которую невозможно было смыть.

— Ты стал молчаливым, — однажды заметила она.

— Я просто устал слушать себя, — ответил он.

— Хороший признак, — сказала она. — Значит, скоро услышишь кого-то другого.

Он понял, что она имеет в виду, но не стал спрашивать.

Всё, что нужно, должно прийти само.

Шли годы.

Менялись поколения студентов Академии, прибывали новые целители, уходили старые.

А он всё тренировался.

Иногда сражался с новыми офицерами — чтобы проверить себя. Иногда просто сидел в тишине, глядя на пламя лампы и думая, что жизнь — это не путь вперёд, а постоянное возвращение к самому себе.

И вот однажды, на рассвете, когда воздух был особенно холодным, а дыхание превращалось в туман, он почувствовал — что-то изменилось.

Не во внешнем мире.

Внутри.

Пламя под рёбрами стало горячее.

Реяцу вибрировала иначе — ровнее, глубже, как будто кто-то наконец открыл дверь, которая была закрыта слишком долго.

Он закрыл глаза.

И на мгновение всё вокруг исчезло.

Снова — то самое небо. Голубое. Без горизонта.

Но теперь в нём что-то двигалось.

Вдалеке, среди света, расправляло крылья существо.

Его перья горели тем же голубым пламенем, что жилo в его ладонях.

И впервые за все годы Масато не испугался.

Он просто выдохнул:

— Хоко…

Птица подняла голову.

И в её глазах вспыхнул тот самый свет, в котором было всё — боль, сила, покой.

Он открыл глаза.

Двор был тот же.

Но в руках меч светился мягким голубым светом.

Не ярко — будто дышал.

Масато улыбнулся.

Он ещё не знал имени своего дзампакто.

Но знал — теперь это вопрос времени.

— Кажется, я начинаю понимать, капитан, — сказал он вечером, когда пришёл к Унохане.

Она отложила перо, взглянула на него и чуть заметно кивнула.

— Тогда готовься.

— К чему?

— К последнему уроку.

Она поднялась, и в её глазах на миг мелькнул старый, знакомый блеск — тот, что можно было увидеть только у тех, кто познал смерть.

— Твоя душа дозрела. Теперь посмотрим, выдержит ли она рождение.

Масато поклонился.

И впервые за все годы не почувствовал ни страха, ни сомнений.

Только ожидание.

Небо стояло низко, давило на плечи.

Воздух был густой, тяжёлый, будто весь Сейрейтей знал: сегодня что-то изменится.

Масато стоял на тренировочном дворе.

Руки дрожали от напряжения, но взгляд был спокоен.

Перед ним — капитан Унохана, в её глазах отражалось утреннее солнце, бледное и холодное.

Она не брала бамбуковый меч.

Сегодня — настоящий клинок.

Масато не отставал, в его руках был его дзампакто.

— Готов? — спросила она тихо.

Он кивнул.

— Я готов настолько, насколько может быть готов человек, которого вот-вот убьют.

Она слегка улыбнулась — едва заметно, с тем оттенком печали, который бывает у тех, кто уже не верит в лёгкие пути.

— Тогда начнём.

Первый удар — чистый, как дыхание.

Он отбил. Второй — скользящий, резкий, словно ветер.

Парировал снова.

Но третий… он не успел.

Клинок разрезал воздух, и лишь чудом не рассёк шею — металл прошёл в сантиметре от кожи, оставив след реяцу, как ожог.

«Она серьёзна.»

В груди что-то похолодело, но не от страха — от понимания.

Она больше не сдерживалась.

Не обучала.

Она испытывала.

Каждый её шаг был как смерть, каждый взмах — как приговор.

Он отбивался, отступал, лечил себя на бегу, чувствовал, как ноги скользят по камням, как дыхание сбивается, а сердце отбивает ритм отчаяния.

— Ты медлишь, Масато, — её голос прорезал воздух. — А мир не ждёт. Как и я. Я жду результатов. Ты лечишь боль, но не знаешь, что делать, когда боль становится всем.

Он сжал зубы, рванулся вперёд.

Клинки столкнулись, разлетелись искрами.

Он ударил — впервые не защищаясь, а атакуя.

И на миг — миг! — в глазах Уноханы мелькнуло удивление.

Но она ответила.

С такой скоростью, что мир словно оборвался.

Удар.

Боль.

Он не успел даже вдохнуть — кровь брызнула из рассечённой груди, горячая, яркая.

Он упал, задыхаясь, но поднялся.

Сколько бы она его не била, он всегда поднимался.

— Ещё… — прохрипел он. — Давайте… ещё… Я ещё не закончил…

Она шагнула.

Её клинок сиял мягким, прозрачным светом — но в нём не было жалости.

Только истина.

— Какая жалость. У меня были надежды на тебя, но похоже, ты лишён таланта. Умри с достоинством, если сможешь, — сказала она.

И ударила, пронзив грудь Шинджи своим клинком.

Всё стихло.

Боль превратилась в холод.

Звуки исчезли.

Мир — растворился.

Он стоял в пустоте.

Опять это небо.

Но теперь — огненное.

Горящее, кипящее, без края.

Перед ним — феникс.

Огромный, как солнце, с глазами, в которых плясали миллионы звёзд.

— Ты снова здесь.

Сколько раз ты падал, человек?

Сколько раз лечил чужие раны, забывая о своих?

— Слишком много, — прошептал он.

— И всё же ты жив. Значит, готов.

Пламя охватило всё вокруг.

Он чувствовал, как сгорает — кожа, плоть, душа, но не в муках.

В очищении.

Боль превратилась в свет.

— Назови меня. Произнеси его. Моё имя.

Или исчезни.

— Хоко… — дыхание вырвалось само собой. — Тебя зовут Хоко…

Феникс вскрикнул, расправив крылья, и вся пустота взорвалась огнём.

Снаружи, во дворе, Унохана шагнула вперёд.

Масато стоял, опустив голову.

Кровь капала на землю.

— Конец, — сказала она и подняла меч.

Но в тот миг земля под её ногами задрожала.

Воздух сгустился.

Из дзампакто Шинджи вырвался поток голубого пламени — чистого, как само небо. Это пламя окутало его, словно вихрь.

— Что… — начала она, но не договорила.

Пламя поднялось вверх, охватило Масато, не обжигая — растворяя в свете.

Его глаза вспыхнули тем же огнём.

Он поднял голову.

Дыхание стало ровным.

Клинок в его руке исчез. Меч расплавился в свет, растёкся по лезвию, изменил форму:

лезвие стало тоньше, прозрачнее, будто соткано из голубого пламени; по эфесу пробежали алые нити реяцу.

Вместо привычной катаны у него в руках была длинная, чуть толще обычного размера, рапира. Рапира была сделана из голубого пламени, с лёгким оттенком желтоватого. Он поднял рапиру вверх, а затем произнёс:

— Воспари и зажгись, Хоко!

Пламя взорвалось.

Вся площадка озарилась ослепительным светом.

В небе — фигура феникса, гигантского, переливающегося, расправившего крылья над Сейрейтей. Спустя несколько секунд, фигура взорвалась и превратилась в Шинджи, который теперь напоминал наполовину феникса: на его спине появились огненные крылья, а ноги(область ниже колен) превратились в когтистые лапы феникса.

Крики, всполохи, ветер, рев реяцу.

Мир будто замер — каждый шинигами в радиусе нескольких километров почувствовал, как воздух сжался, а в груди стало тепло.

Это было не разрушение.

Это было воскрешение. Перерождение.

Унохана прикрыла глаза от ветра.

Когда свет угас, Масато стоял на коленях, его меч пульсировал слабым голубым сиянием. Крылья исчезли, как и всё остальное.

Он потратил слишком много сил на пробуждение и не смог обуздать эту мощь с первого раза.

Он прошептал:

— Его имя… Хоко.

Пламя вокруг клинка тихо зашептало, будто дыхание феникса повторяло его имя.

— Я здесь, Масато.

И теперь — навсегда.

Унохана подошла ближе.

На губах её играла едва заметная улыбка — настоящая, без тени испытаний.

— Значит, ты всё же смог, — сказала она. —

Смерть — твоя лучшая учительница.

Он поднялся, опираясь на меч.

Слабость ушла, внутри горело спокойствие.

— Не смерть, капитан. Мой лучший учитель — это вы.

Она тихо рассмеялась.

— Не подлизывайся, не поможет.

Позднее, когда солнце поднялось и двор снова погрузился в тишину, Масато сидел на ступеньках, держа меч на коленях.

Коуки устроилась рядом, греясь на солнце.

— Знаешь, — сказал он мечу, — если бы не ты, я бы уже давно умер.

— И если бы не ты, — ответил Хоко изнутри, — я бы никогда не родился.

Он улыбнулся.

И впервые понял, что боль, страх, долгие годы — не были наказанием.

Это была дорога домой.