Блич: Целитель

Глава 20. Где рождаются иллюзии

День выдался слишком спокойным — настолько, что от этой тишины хотелось заорать.

Мир, казалось, специально задержал дыхание, чтобы испытать терпение тех, кто привык к тревоге. Даже ветер, обычно гулявший по крышам Сейрейтей, будто устал от своих дел и теперь лениво скользил меж деревьев, только изредка шевеля широкие полотна с белыми иероглифами отрядов.

В Четвёртом отряде, где запах лекарственных настоев и старого дерева смешивался с мягким светом фонарей, Масато сидел за низким столом, опершись локтем о подоконник. Перед ним лежала стопка свитков — отчёты о состоянии раненых, заметки по медицинским формулам, список трав, которые он всё никак не мог заставить себя обновить.

Он не спешил.

Он вообще не спешил никуда. Как учил Кьёраку Шунсуй.

Снаружи доносился звон бамбука — ритмичный, убаюкивающий, как дыхание чего-то огромного, спящего неподалёку.

На дворе уже тянуло к вечеру, и свет, проходя через бумажные стены, окрашивал комнату в выцветшее золото, в котором пыль плавала медленно, как снежинки в воде.

Масато лениво следил взглядом за одной из них — она то падала, то поднималась обратно, словно передумывала, и это, почему-то, казалось ему символичным.

— Если бы кто-то сказал, что скука лечит, — пробормотал он вполголоса, — я бы, наверное, поверил.

Ответом был тихий щелчок — дверь чуть приоткрылась, и внутрь шагнула Коуки.

Она держала в лапках маленький моток бинтов, будто трофей, и гордо положила его прямо на свиток, где Масато только собирался поставить подпись.

— Прекрасно, — сказал он, не поднимая взгляда. — Теперь у нас есть бинты и ноль мотивации. Идеальное соотношение.

Коуки что-то пискнула, устроилась у него на плече и, кажется, мгновенно уснула.

Масато посмотрел в окно — солнце уже наполовину скрылось за дальними крышами, оставив небо густо-оранжевым, почти кровавым на западном краю.

Он не любил такие вечера.

Они были слишком красивы, чтобы быть настоящими.

Из внутреннего двора донёсся знакомый, мягкий шаг — и голос, в котором никогда не звучала спешка.

— Масато.

Он сразу узнал её — в этом голосе даже ветер, кажется, слушался.

Унохана стояла на пороге, тихая, как всегда. Её взгляд был спокоен, но не пуст.

Она не любила говорить зря — каждое слово у неё имело вес, как остро наточенный скальпель.

— Восточный сектор. Есть энергетическая аномалия. Отправься и проверь.

Никаких объяснений, никаких деталей. Только сухое поручение.

Масато отложил кисть, встал, немного потянул плечи.

— Понял. Один, или?..

— Один, — ответила она. И чуть позже добавила:

— Не все искажения — это раны. Некоторые из них — иллюзии, и лечить их опаснее всего.

Её слова остались висеть в воздухе даже после того, как она ушла.

Тихо, беззвучно. Как предупреждение, как эхо чего-то, что ещё не случилось.

Он долго стоял, глядя на открытый свиток.

Потом взял свой дзампакто, повесил за спину сумку с медикаментами, поправил повязку на руке.

Коуки проснулась, сонно мигнула и перебралась ему на плечо.

— Ну что, пошли лечить… иллюзии, — сказал Масато и слегка улыбнулся, хотя улыбка вышла усталой.

Он вышел на улицу.

Солнце окончательно уходило за горизонт, оставляя небо в руках сумерек.

Сквозь них пробивались тонкие нити света, как вены под кожей мира.

Ветер шевелил его волосы, пахнущие лечебными мазями и полевыми травами.

Далеко внизу, где начинались узкие проходы восточного сектора, уже тянулось серебристое марево — будто сама реальность там плавилась.

Он на мгновение замер, чувствуя лёгкий холод где-то под сердцем.

То ли инстинкт, то ли предчувствие.

А может, просто усталость.

— Если капитан послала меня одного, — тихо произнёс он, — значит, либо это что-то серьезное, либо она верит, что я не помру слишком быстро.

Коуки тихо чирикнула в ответ, словно соглашаясь.

Масато усмехнулся и шагнул в сторону улиц, где начиналась чужая тень.

Дорога к восточному сектору всегда казалась Масато чужой, даже когда он ходил по ней сотни раз.

Там было слишком много пустоты — такой, что не отражала ни звука, ни шага.

Даже эхо, казалось, терялось где-то в трещинах камня, будто само не хотело возвращаться назад.

Он шёл медленно, без спешки, стараясь не думать о словах Уноханы.

Шёл, считая вдохи, выдохи, шаги.

Три вдоха — четыре выдоха — шаг.

Ритм.

Он всегда помогал, когда разум начинал шептать, что в тишине кто-то дышит вместе с тобой.

Слева скользил ряд старых строений, почти без света. В их окнах отражалось небо — тёмное, вязкое, с редкими прожилками света, похожими на следы когтей.

На крышах копился пепел — откуда он взялся, никто бы не сказал, но он оседал всюду, будто здесь недавно что-то сгорело, и даже ветер не решился стереть остатки.

Коуки сидела у него на плече, время от времени переступая лапками, и тихо издавала короткие, почти неслышимые звуки.

Масато не гнал её — наоборот, это было единственное, что помогало не чувствовать себя полностью одиноким.

Тишина, которая тянулась вокруг, была слишком плотной, чтобы быть настоящей.

Он остановился у узкого перекрёстка, где три дороги сходились в одну.

Здесь воздух будто дрожал, а каменные плиты под ногами отливали слабым, неровным светом — словно отражали солнце, которого уже не было.

Масато присел, коснулся пальцами поверхности.

Тепло.

Не живое, но и не холодное.

Как кожа тела, из которого уже ушла душа, но ещё осталось что-то — остаточный след.

— Не похоже на обычный всплеск реяцу… — пробормотал он.

Он закрыл глаза и активировал рейкаку.

Сразу почувствовал — тонкий, вязкий фон энергии, словно паутина, натянутая над всем районом.

Слишком ровный, слишком искусственный.

Так не дышит природа — так работают люди.

Порыв ветра прошёлся по улице, заставив фонари качнуться, будто в замедленной дуэли с тьмой.

Масато поднял взгляд — и вдруг понял, что с каждой секундой всё вокруг теряет цвета.

Камни, деревья, даже небо — будто кто-то медленно выжимал из них краску, оставляя только серый, выцветший мир.

Он нахмурился.

Его глаза слегка засветились — янтарный отблеск, мягкий, но настойчивый.

Глаза Истины реагировали сами, без его воли.

Мир в одно мгновение изменился.

Теперь он видел не просто пространство — он видел ткань, из которой оно соткано.

Линии света, тянущиеся от земли к небу, мерцали, изгибались, искажались.

В некоторых местах они пересекались под неправильным углом, и там воздух дрожал, словно натянутая струна.

— Искажение… — шепнул он. — Значит, Унохана снова была права.

Он сделал шаг, ещё один.

Звук обуви по камню эхом отозвался в переулках.

Но с каждым шагом эхо становилось тише, пока не исчезло вовсе.

Тогда он остановился.

Не потому, что испугался, а потому, что понял — всё исчезло.

Шорох ветра, шелест листьев, даже лёгкое дыхание Коуки — всё пропало.

И только его собственное сердце звучало слишком громко, как будто кто-то усилил его биение внутри головы.

— Хорошее начало, — сказал он в пустоту. — Ничего не вижу, ничего не слышу. Осталось перестать чувствовать — и можно будет считать, что день удался.

Он двинулся дальше.

Дорога теперь казалась бесконечной. Камни под ногами повторялись, как будто кто-то нарисовал одну и ту же улицу сто раз подряд.

Всё выглядело одинаково — но с каждым десятком шагов чуть-чуть по-другому: где-то фонарь наклонён, где-то трещина идёт в другую сторону, где-то тень чуть гуще, чем прежде.

Это было не место. Это была петля.

Масато вздохнул, потер виски и сказал устало:

— Иллюзия. Плотная, хорошо сшитая, с закреплением по пространственным линиям. Кто бы ни делал — явно не из академии.

Он остановился.

Глаза Истины вспыхнули чуть ярче.

Перед ним пространство содрогнулось, как поверхность воды, и в глубине этой волны мелькнул чей-то силуэт — смутный, высокий, с белым плащом, который не должен был быть здесь.

На секунду Масато подумал, что сердце у него остановилось.

Но это длилось мгновение — потом волна схлопнулась, и от отражения не осталось ничего.

— Значит, не показалось, — тихо сказал он.

И только теперь, когда он выдохнул, где-то вдалеке раздался лёгкий звук — будто кто-то шагнул по песку.

Он не стал оборачиваться.

Он просто выпрямился, расправил плечи, а пальцы машинально скользнули к эфесу меча.

Мир вокруг снова оживал — слишком быстро, чтобы быть естественным.

Когда иллюзия сама решает показать правду, значит, кто-то по ту сторону уже смотрит на тебя.

Первый звук, который прорезал тишину, был не шагом.

Он был улыбкой.

Такой тихой, что её можно было услышать не ушами, а кожей — лёгкий изгиб звука, колебание в воздухе, словно мир вдруг сам решил усмехнуться.

Масато не повернулся сразу.

Он просто остановился и остался стоять, позволив этой улыбке существовать где-то за спиной.

Он чувствовал — расстояние между ними небольшое, но время растянулось так, будто между ними пролегла вечность.

— Масато-сан, — голос был мягким, чуть ленивым, будто тот, кто говорил, знал ответ заранее. — Четвёртый отряд, третий офицер… хм, не ожидал встретить кого-то из вас в таком месте.

Масато выдохнул, медленно, не оборачиваясь.

— Обычно мы лечим. Но иногда приходится проверять, почему кто-то так часто ломается.

Позади раздался короткий смешок.

Он был не громкий, но в нём сквозила та особенная насмешка, за которой всегда прячется знание.

Когда человек смеётся не потому, что смешно, а потому что всё уже понял.

Масато обернулся.

И там, посреди искажённого пространства, словно между двух слоёв воздуха, стоял Ичимару Гин.

Молодой, почти беззаботный, с той же лисьей улыбкой, которая будто нарисована слишком близко к глазам.

Его хаори слегка шевелился, хотя ветра не было.

А взгляд… нет, не взгляд — прищур.

Слишком узкий, чтобы увидеть, но слишком острый, чтобы не почувствовать.

— Значит, ты и есть тот самый, кого послали проверить “аномалию”, — сказал Гин, будто между делом. — Забавно. Обычно на такие прогулки посылают кого-нибудь попроще.

Масато не ответил. Он просто всмотрелся в искажения вокруг — и понял, что они больше не шевелятся.

Мир застыл.

Даже частицы пыли зависли в воздухе, не двигаясь.

— Иллюзия держится на тебе, — произнёс он тихо. — Или на том, что у тебя в руках.

— Ах, заметил? — Гин чуть склонил голову. — Не зря говорят, что врачи внимательные.

Он достал из рукава кристалл — прозрачный, с фиолетовым сердцем, которое медленно пульсировало.

Свет внутри него был не просто красивым — он жил.

Дышал, словно в нём заключено что-то, что хочет выбраться наружу.

Масато нахмурился.

— Артефакт?

— Подарок, — ответил Гин. — От Айзена-тайчо. Он сказал, что иногда в мире слишком много света. Который надо… приглушить.

Он слегка встряхнул кристалл, и воздух задрожал.

По земле поползла тень — не обычная, а вязкая, как чернила, растекающаяся из центра.

Всё вокруг начало тускнеть ещё сильнее.

Сначала звуки, потом запахи, потом само ощущение жизни.

Масато почувствовал, как холод медленно ползёт вверх по позвоночнику.

Не страх, нет.

Это было осознание — будто кто-то мягко вынимает из мира реальность, оставляя только форму.

— Интересная техника, — сказал он тихо. — Подавление через артефактную волну. Слишком точно, чтобы быть экспериментом. Значит, Айзен уже давно готовил подобные штуки.

Гин усмехнулся:

— А ты и правда наблюдательный. Айзен говорил, что тебе нельзя позволять смотреть слишком глубоко. У тебя глаза не те, знаешь ли.

— Нормальные у меня глаза, — спокойно ответил Масато. — И они не для того, чтобы смотреть на твоего придурка Айзена.

Он сделал шаг вперёд.

Воздух сгустился.

Мир отозвался хрустом, будто ломалось стекло.

— Айзен-тайчо не велел мне убивать, — продолжил Гин, — но если ты начнёшь сопротивляться, боюсь, у нас с тобой будет маленькое… медицинское недоразумение.

— И всё же, — ответил Масато, поднимая взгляд, — ты пришёл не для того, чтобы разговаривать.

Между ними повисла секунда.

Секунда, которая длилась дольше, чем целый день.

Где-то вдалеке треснул воздух — тонкий, как бумага, звук.

Коуки тихо зашипела, будто почувствовала, что мир вот-вот рухнет.

— Тогда начнём, — сказал Гин.

Он вонзил кристалл в землю.

Свет фиолетовым взрывом окутал улицу, и пространство дрогнуло.

Масато ощутил, как что-то ломается внутри — связь, нить, энергия, дыхание.

На мгновение всё вокруг стало прозрачным, как вода, и он понял: всё исчезает.

Свет взорвался без звука.

Он не ослепил — наоборот, поглотил зрение, утянув краски внутрь, будто втянул весь мир в собственное дыхание.

Фиолетовое сияние поднялось волной, и мгновенно стало трудно дышать. Не потому, что не хватало воздуха, а потому что воздух перестал быть воздухом.

Масато шагнул назад, инстинктивно пытаясь удержать равновесие. Земля под ногами дрожала — ровно, мерно, как сердце чудовища, спрятанного глубоко под ней.

Каждое биение отзывалось в теле вибрацией.

Он хотел выдохнуть, но вдох уже казался чужим.

— Айзен назвал это “Мурасаки”, — произнёс Гин, глядя на светящийся кристалл, будто на игрушку. — Забавная штука, правда? Подавляет духовную волну на всех уровнях. Ну, почти на всех.

Он слегка коснулся кристалла пальцами — и та же дрожь прошла по земле второй раз, глубже, почти под кожей.

Масато почувствовал, как его реяцу дёрнулась, будто пойманная сетью.

Мгновение — и всё.

Связь с Хоко оборвалась.

Не исчезла, не ослабла — просто перестала существовать.

Он замер.

Попробовал снова.

Пустота.

Как будто в голове выключили свет, оставив только форму памяти.

— Подавление дзампакто… — пробормотал он. — Через фрагментарную резонансную волну… Айзен действительно зашёл дальше, чем я думал.

Гин чуть улыбнулся, не отвечая. Его глаза оставались щуреными, но в них мелькнуло что-то похожее на любопытство.

— Ты и в самом деле всё анализируешь, да? Даже когда тебе уже нечем думать.

Масато поднял руку и попытался вызвать хотя бы слабую искру кидо.

Пальцы дрогнули, но вместо знакомого потока реяцу — тишина.

Не сопротивление, а именно пустота.

Кидо не просто не сработало — оно не существовало.

— Подавление… и ментальный резонанс, — тихо сказал он. — Мурасаки блокирует не только энергию, но и сам импульс волевой активации. Айзен… гений или безумец?

Гин пожал плечами.

— А есть разница?

Он говорил спокойно, с той ленивой интонацией, в которой чувствовалась уверенность человека, уже выигравшего игру.

— Видишь ли, Масато, Айзен-тайчо не любит оставлять следы. А ты — один сплошной след. Твоя реяцу, твои глаза, даже твоя тень всё время ищут правду. Это раздражает.

Масато молчал.

Он чувствовал, как мир вокруг постепенно теряет вес.

Шаги больше не отзывались звуком, воздух не касался кожи, а движение казалось замедленным, как во сне.

Он попробовал поднять меч — металл был тяжёлым, слишком тяжёлым, словно напитался гравитацией чужой воли.

Масато посмотрел на лезвие — отражение его лица дрожало, будто зеркало не могло решить, кто на него смотрит.

— Айзен создал артефакт, который делает невозможным всё, кроме покорности, — произнёс он. — Гениально. Если хочешь, чтобы мир слушался, просто лиши его голоса.

Гин ухмыльнулся.

— Именно. А теперь скажи, целитель… что ты можешь без рук, без слов и без своего дзампакто?

Масато опустил клинок и медленно вдохнул.

На секунду показалось, что он улыбается — тихо, почти грустно.

— Лечить.

— Лечить? — Гин приподнял бровь.

— Себя. — Масато выдохнул. — От иллюзий.

Фиолетовый свет вокруг вздрогнул, будто не ожидал такого ответа.

Он шагнул вперёд — и под ногами волны энергии вспыхнули едва заметным голубым отблеском, как отражение далёкого солнца под толщей воды.

Остаточная связь с Хоко ещё где-то теплилась, глубоко внутри.

Не сила — но эхо.

Гин чуть наклонил голову.

— Значит, всё-таки не сдашься.

— Я не воин, — ответил Масато, сжимая кулаки, — но я умею выживать.

Он отбросил меч в сторону. Металл глухо ударился о камень и затих.

Теперь он стоял с пустыми руками — без кидо, без дзампакто, без света.

Но в его взгляде впервые за долгое время не было страха.

Ветер прошёлся между ними, медленно, как дыхание старого мира, и всё вокруг снова замерло.

Фиолетовое сияние кристалла окутывало их обоих, отрезая от всего остального.

— Что ж, — произнёс Гин. — Тогда покажи, чему тебя научила твоя капитан.

Масато шагнул вперёд.

Ни реяцу, ни вспышек, ни кидо.

Только шаг — мягкий, бесшумный, выверенный.

Как движение хирурга перед первым разрезом.

Первым двинулся Гин.

Без предупреждения, без лишних слов — просто шаг, и воздух рванулся вместе с ним.

Масато ушёл в сторону, почти не глядя, — движение лёгкое, будто он знал, куда именно падёт лезвие.

Металл просвистел у виска, срезав несколько прядей волос.

Он не стал отступать.

Наоборот, приблизился — короткий рывок, низкая стойка, удар коленом в рёбра.

Гин принял его предплечьем, улыбаясь.

Ответ — хлёсткий, короткий, точно в солнечное сплетение. Масато отшатнулся, сгибаясь, но сразу же шагнул вперёд и, пользуясь моментом, вцепился в запястье врага, пытаясь вывернуть меч.

Гин легко освободился — слишком легко.

Пальцы, скользнув, оставили тонкий порез на ладони Масато.

Он даже не моргнул — только выдохнул, наблюдая, как кровь медленно катится вниз по пальцам.

— Унохана-тайчо, должно быть, гордится, — лениво произнёс Гин. — Её ученики теперь не только режут, но и терпят.

Масато ответил тихо:

— Она учила меня резать ровно, без излишков.

И ударил.

Не красиво, не благородно — коротко, в лицо.

Гин успел повернуть голову, кулак скользнул по щеке, но звук удара всё равно расколол тишину.

В ответ — лезвие блеснуло сбоку, и Масато инстинктивно закрылся локтем.

Острая боль.

Кровь.

Он не отступил.

Сделал шаг вперёд, другой, и теперь они оказались почти вплотную.

Глаза в глаза.

Улыбка против усталости.

Гин первым нарушил равновесие — короткое движение запястьем, удар гарды в подбородок.

Масато отбросило назад, он споткнулся, но удержался, скользнув по земле.

Пыль поднялась, осела, снова тишина.

— Всё ещё стоишь, — протянул Гин. — Ты бы стал неплохим подопытным.

— А ты — неплохим трупом, — ответил Масато, не поднимая голоса.

Он бросился вперёд, на этот раз агрессивно.

Плечом — в грудь, рукой — за рукоять меча. Гин ушёл в полубок, но Масато, используя инерцию, ударил коленом в живот, а потом кулаком по шее.

Гин дернулся, отшатнулся, хрипло засмеялся:

— Фух… вот за что люблю четвёртый отряд. Они знают, как сделать больно и чисто.

Масато не стал отвечать.

Он просто дышал.

Тяжело, глубоко, выверенно.

Руки дрожали от усталости, но он заставил их сжаться.

На губах — кровь, во рту — металлический привкус.

Гин снова атаковал.

Шунпо — короткий, но быстрый, в упор.

Масато успел только уйти корпусом, но лезвие всё равно вскользь рассекло плечо.

Резкий, выученный за годы инстинкт — шаг вперёд, в зону противника, где меч уже не опасен.

Удар в бедро, затем в колено. Гин потерял равновесие, отступил.

Масато толкнул его, и оба упали на камень.

Пыль, дыхание, близость.

Гин оказался сверху, прижимая Масато мечом к земле.

Металл у горла, улыбка — всё как надо.

Но Масато внезапно перестал сопротивляться.

Просто посмотрел в глаза.

И, когда Гин расслабился на долю секунды, ударил головой.

Глухой стук.

Гин отшатнулся, потеряв хватку.

Масато перекатился, встал.

На лбу кровь, но в глазах — огонь.

— Тебе не идёт играть с ножами, — сказал он, тяжело дыша. — У тебя руки хирурга, но разум вора.

Гин ухмыльнулся, смахивая кровь с губ.

— А у тебя — рот философа и рефлексы зверя. Айзен был прав, вы, медики, опаснее, чем кажетесь.

Он снова двинулся, на этот раз без улыбки.

Меч двигался по дуге — нешироко, но точно, как удар змеиной челюсти.

Масато пригнулся, шаг вперёд, и… снова вцепился в руку Гина, закручивая сустав.

Хруст.

Всё, что последовало, было больше похоже на драку, чем на бой.

Локти, колени, пыль, удары — хаос без формы, где инстинкт важнее техники.

Гин бил быстро и грязно — по глазам, по рёбрам, коленом в живот.

Масато отвечал не лучше — бросал пыль, бил по ногам, использовал всё, что попадалось под руку.

Ни один не выглядел красиво.

Зато оба — живыми.

И всё это время фиолетовое сияние “Мурасаки” тихо пульсировало вокруг, как равнодушный зритель.

В конце они разошлись — оба на ногах, оба измотаны, в крови и поту.

Тишина снова легла между ними, только дыхание нарушало её ритм.

Масато сжал кулаки.

Он чувствовал, как каждая мышца горит, как тело кричит “хватит”, но разум отказывался слушать.

Он сделал шаг.

Ещё один.

Гин поднял меч, держа его уже неровно.

Масато не атаковал. Он просто пошёл вперёд, пока между ними не осталось ничего — ни воздуха, ни пространства.

И тогда он сказал почти шёпотом:

— Ты знаешь, Гин… иногда, чтобы кого-то исцелить, нужно сперва его сломать.

И ударил.

Не быстро, не сильно — просто точно.

Ладонью под подбородок, потом локтем в шею, коленом в живот.

Гин рухнул на колено, но в его глазах всё ещё плясала тень улыбки.

— Айзен-тайчо… будет доволен, — выдохнул он, и, прежде чем Масато успел ответить, активировал шунпо и исчез, оставив после себя только дрожь воздуха и запах пыли.

Масато остался один.

Долго стоял, слушая собственное дыхание.

Потом медленно опустился на землю.

Руки дрожали, плечо кровоточило, губы разбиты.

Он посмотрел на кристалл, лежащий в трещине камня, — тот всё ещё мерцал фиолетовым, но свет постепенно угасал.

Масато провёл пальцем по ране на щеке.

Кожа уже чуть светилась голубым — остаточная реакция тела на зов Хоко.

Он усмехнулся.

— Похоже, даже запечатанный, я всё равно не бесполезный.

И поднялся.

Медленно, без героизма, без музыки.

Просто поднялся — потому что другого выхода не было.

Долгое время ничего не происходило.

Ни звука, ни движения.

Мир словно забыл, что только что здесь сражались двое живых людей.

Фиолетовое свечение постепенно угасло, втягиваясь обратно в трещину, где лежал кристалл.

Мурасаки будто выдохнул — последний раз, тихо, как человек, уставший от собственного существования.

Когда сияние окончательно исчезло, воздух стал плотнее, тяжелее, но — живее.

Цвета вернулись не сразу: сперва серый, потом слабый золотистый оттенок неба, затем — холодные голубые нити вдоль земли.

Мир возвращался медленно, будто не хотел просыпаться.

Масато стоял неподвижно.

Сколько прошло времени — минуту, час, день — он не знал.

Всё вокруг выглядело чужим, даже собственное дыхание казалось слишком громким.

Он медленно опустился на колено, провёл ладонью по камням.

Они были холодными, но под пальцами чувствовалось биение — слабое, как пульс раненого.

Сейрейтей дышал.

И это было достаточно.

Он посмотрел на кристалл.

Теперь это был просто камень.

Без света, без силы.

Обычная форма без содержания.

Впрочем, так можно было сказать и о большинстве людей.

— Айзен, — тихо произнёс он, глядя на камень, — ты строишь из иллюзий замки. А я просто чиню их руины. Наверное, мы и правда из разных миров.

Коуки вернулась незаметно.

Она мягко приземлилась на плечо, ткнулась в его щеку и тихо пискнула.

Масато усмехнулся, но устало, как человек, у которого не осталось сил даже на сарказм.

— Жива, значит. Уже что-то.

Он с трудом поднялся, чувствуя, как мышцы ноют, будто тело наконец вспомнило обо всех ударах сразу.

Шаги отдавались глухо, каждый звук казался громче, чем должен быть.

Он шёл без цели, просто уходил — прочь от места, где воздух ещё пах фиолетовым светом.

На полпути он остановился.

Ветер вдруг принес лёгкий аромат — смесь трав и лекарственных мазей.

Родной запах Четвёртого отряда.

Дом.

И в этом простом ощущении было столько покоя, что он позволил себе впервые за день расслабиться.

Где-то в глубине груди откликнулась едва ощутимая волна — слабое эхо связи, которую “Мурасаки” пытался навсегда оборвать.

Хоко.

Её присутствие было не ярким, не мощным — просто тёплым.

Как рука, положенная на плечо.

«Ты всё ещё здесь?» — подумал он.

Ответа не последовало, но воздух вокруг стал чуть теплее.

И этого хватило.

Он посмотрел на горизонт.

Солнце уже поднималось — бледное, усталое, будто и само участвовало в битве.

Мир снова дышал, снова жил.

И только где-то внутри всё ещё звенела тишина.

— Я не герой, — сказал Масато вслух. — Я просто не хочу, чтобы ложь выдавала себя за правду.

Он поднял кристалл, сжал в руке и спрятал в сумку.

Не как трофей — как доказательство того, что даже самые сильные иллюзии рано или поздно ломаются.

«Пусть Айзен прячет тени, сколько захочет — свет всё равно найдёт трещину.»

Коуки снова тихо пискнула, и он улыбнулся.

— Да, пойдём. Отчёт, перевязка, потом чай. Всё по распорядку.

Он шагнул в сторону Четвёртого отряда.

Позади медленно угасал след их боя — несколько капель крови, пара разбитых камней и слабое, едва заметное свечение там, где лежал Мурасаки.

Как будто сам воздух не хотел забывать, что здесь когда-то столкнулись два человека, лишённые всего, кроме воли.

И только его глаза на миг вспыхнули янтарным светом, отражая первое утро после долгой ночи.