Блич: Целитель

Глава 7. Кидо без правил

Звон медных колокольчиков над Академией растекался по утреннему воздуху, как зыбкая волна, растворяясь где-то между белыми стенами и ветвями слив. Воздух пах влажной травой, свежей бумагой свитков и далёким дымком от утреннего подношения в храме — аромат чистоты и едва заметной тревоги, как у лекаря перед первым пациентом.

Солнце ещё не поднялось высоко, и Сейрейтей лежал в мягком серебристом свете, будто вся Академия спряталась в чьей-то ладони. Повсюду мерцали крошечные искры реяцу — дыхание тысяч учеников, сплетённое в ровное, гулкое биение.

Почему всё вокруг так… дисциплинировано? Даже воздух стоит по линейке, — подумал Шинджи Масато, плетясь в хвосте утреннего строя.

Он зевнул так широко, что Коуки, сидящая у него на плече, чуть не свалилась. Обезьянка возмущённо чихнула и тут же уцепилась за его волосы, выдёрнув парочку.

— Ай! Полегче, капитан хаоса! — прошипел он. — Если меня опять заметят с тобой, нас обоих отчислят, а мне — мне-то куда потом идти? В Руконгай, обратно к голодным собакам? Нет уж.

Коуки ответила коротким «иииик» и торжественно подняла хвост, как флаг.

Шинджи попытался натянуть свой голубой шарф(который он недавно приобрел)повыше, чтобы скрыть её, но шарф был слишком длинный и зацепился за пуговицу хаори. Пока он возился, прядь волос упала ему на глаза. Ну вот, теперь я выгляжу как призрак, который не выспался. Хотя, может, так даже лучше — меньше шансов, что кто-то заговорит.

Они двигались вдоль внутреннего двора Академии. Каменные дорожки блестели после ночного дождя, а по краям росли цветы, чьи лепестки ловили капли росы, будто старались выглядеть прилежнее самих студентов.

Слева возвышались корпуса для фехтования — строгие, с тёмной черепицей и деревянными стенами, пропитанными запахом масла и старого бамбука. Там, где кто-то невзначай ударил катаной по балке, блестели свежие зарубки.

Шинджи глянул на них и невольно передёрнул плечами.

Вот туда мне сейчас и идти. Великолепно. Чистилище для тех, кто боится острых предметов.

Перед входом в зал стоял высокий шинигами с сединой в волосах и бровями, как две метёлки. Его взгляд был настолько прямым, что у студентов по спине проходила волна, будто их одновременно ударили током.

— Быстрее, новички! — пророкотал он, и даже воздух дрогнул. — Меч — продолжение вашей души! А душа, если она дрожит, режет только вас самих!

Да уж, звучит вдохновляюще, — мысленно буркнул Шинджи, — если не считать того, что моя душа, кажется, против насилия.

Он вошёл в зал. Там пахло потом, маслом и железом. Пол, натёртый до блеска, отражал ряды стоящих студентов. Каждый стоял, как столб, с мечом в руке и взглядом, устремлённым в вечность.

Шинджи занял место где-то сбоку, ближе к стене — безопасная позиция для наблюдения и побега, если что.

Инструктор прошёлся вдоль рядов. Когда он остановился напротив Масато, воздух между ними стал вязким.

— Масато, — произнёс он ровно, — попробуйте на этот раз не поранить самого себя.

— Постараюсь, сэнсэй, — пискнул Шинджи.

— Это не просьба. Это приказ.

Ну вот, началось. Сейчас кто-то точно потеряет глаз. Надеюсь, не я.

Когда Саэ Амацука шагнула вперёд, зал как будто стал ярче.

Девушка, полная энергии, с глазами цвета янтаря, стояла напротив него, держа меч так, будто родилась с ним в руке. На губах играла уверенная, немного дьявольская улыбка.

— Ну что, Масато, готов умереть красиво?

— Я бы предпочёл жить уродливо, если можно.

Она рассмеялась, и звук её смеха был похож на вспышку хадо — резкий, но живой.

Инструктор махнул рукой:

— Начали!

Шинджи вздохнул, как человек, которому только что объявили приговор, и поднял деревянный меч. Доска показалась ему тяжёлой, как кусок судьбы.

Саэ двинулась первой. Быстрая, как ветер, пронеслась вперёд, и лезвие её боккэна просвистело у самого его плеча. Шинджи отшатнулся, сделал шаг назад — и тут же оступился.

— Ааа… подожди! Я не…

Удар!

Её меч скользнул по его руке, отбил боккэн и, по странной траектории, тот, отлетев, описал дугу и стукнул его по затылку.

— Ай! — вскрикнул он, хватаясь за голову. — Я же говорил, нельзя мне доверять оружие!

Смех пронёсся по залу, как волна. Саэ от смеха даже присела, утирая слёзы.

Инструктор, сдерживая раздражение, сказал:

— Масато… если бы враги могли умереть от смеха, вы уже были бы героем. Но, увы, не всё так просто. На сегодня хватит.

Шинджи медленно, с достоинством побеждённого философа, собрал меч, поклонился и направился к выходу.

Отлично. Ещё одно доказательство, что меня следовало зачислить на кафедру чтения свитков, а не на поле боя. Там хотя бы единственный риск — заноза в пальце.

В коридоре он остановился у окна, пропуская солнечный луч через пальцы. Снаружи сад казался безмятежным — цветущие вишни, тихий шелест воды, пара студентов, спорящих о структуре реяцу. Всё было таким идеальным, что ему стало даже немного обидно.

Все они — будущие герои. А я… я просто хочу дожить до выпускного. Вот и вся моя амбиция.

Он тихо усмехнулся и направился дальше, туда, где ожидало следующее испытание — урок кидо.

Коридоры Академии Кидо всегда казались Шинджи какими-то слишком правильными.

Слишком прямыми, слишком белыми, слишком… сияющими, словно кто-то каждый вечер натирал стены до блеска. Даже воздух здесь был особенный — пах чернилами, пергаментом, лёгким озоном и чем-то похожим на старую магию, будто само пространство хранило следы тысяч произнесённых заклинаний.

Когда он шёл по этим коридорам, казалось, что звуки шагов множатся эхом — тук, тук, тук — и это эхо, будто живое, вторило его мыслям.

Вот интересно, — подумал он, — если бы я был заклинанием, то, наверное, сразу бы рассыпался. Меня ведь даже концентрация пугает. А эти слова, формулы, числа… кто вообще придумал, что сила должна быть точной?

Он остановился у входа в зал для практики.

Дверь была массивная, с медными ручками, украшенная выжженными рунами. На них переливались слабые линии реяцу — будто кто-то когда-то вложил сюда кусочек солнца, и тот до сих пор тихо дышит.

Шинджи глубоко вдохнул.

Ладно, Масато. У тебя был позорный бой. Может, хоть здесь получится не взорвать потолок. Главное — не думай о том, что всё может пойти не так. Хотя, если подумать, у меня это обычно и выходит лучше всего.

Он открыл дверь.

Зал был просторный, залитый мягким светом из высоких окон. Воздух чуть дрожал, будто наполненный невидимыми нитями энергии. По стенам бегали тени от мерцающих кристаллов, установленных в нишах. Каждая из этих сфер содержала внутри по капле заклинания, застывшего в янтаре времени.

Студенты стояли в шеренгах, и их дыхание сливалось в единый ритм — тяжёлый, уверенный, правильный.

Шинджи, конечно, выбрал место в последнем ряду, чуть сбоку. Здесь безопасно. Сюда даже взгляд учителя не дотянется.

Но судьба, как обычно, решила иначе.

На кафедру поднялся преподаватель — мастер Хондзё. Седые волосы были аккуратно уложены, а очки на переносице блестели холодным светом. Его взгляд можно было сравнить с лезвием ножа, заточенным до зеркальности.

— Сегодня, — произнёс он, и каждое слово отозвалось лёгкой вибрацией в воздухе, — мы продолжим изучение хадо тридцать третьего — Сокатсуй. Простое по структуре, но опасное в обращении заклинание. Повторяю — опасное.

При этих словах у Шинджи внутри что-то нехорошо дрогнуло.

Опасное. Отлично. А может, просто начнём с чего-то вроде «освежающего бриза» или «миниатюрного фонарика»? Нет, конечно же, сразу взрыв, огонь, разрушение… у них явно проблемы с воображением.

Хондзё продолжал:

— Заклинание требует точного чтения формулы. Любое изменение порядка слов или интонации приведёт к… нежелательным эффектам.

Нежелательным эффектам, — мысленно повторил Шинджи. — Прекрасно сказано. Обычно после таких слов кто-то теряет брови. И я, как человек, не особенно дорожащий своими, должен быть настороже.

По очереди студенты выходили на площадку.

Каждый произносил формулу, и воздух вспыхивал ровным голубым светом. Заклинания били по мишеням на дальней стене — красиво, точно, по учебнику.

Каждый раз, когда вспыхивала энергия, сердце Шинджи ёкало, будто вспоминало, как это — быть живым, но стоять слишком близко к буре.

Когда очередь дошла до него, зал притих.

Даже Хондзё слегка приподнял бровь, словно заранее ждал катастрофы.

— Масато, — холодно произнёс он. — Только не импровизируйте. Кидо — не искусство вдохновения, это наука точности.

— Конечно, господин преподаватель, — сказал Шинджи и мысленно добавил: А ещё — наука страха и случайностей.

Он шагнул вперёд.

На площадке воздух был плотнее, чем в остальной части зала. Потоки реяцу стекались к центру, словно реки в озеро, и чувствовались даже кожей — лёгкое покалывание, электрический холод.

Шинджи вытянул руку, ладонь направлена вперёд. Его дыхание сбилось — не от волнения, а от слишком громких мыслей.

Так, Масато, соберись. Ты просто выдыхай, концентрируйся и читай слова. Не спеши.

…Хотя, если немного изменить поток… может, он станет устойчивее? В прошлый раз энергия ведь у меня «пересеклась» не из-за ошибки, а из-за того, что структура не совпала с ритмом. Ритм! Вот в чём суть! Они ведь не слышат её, эту мелодию в заклинании…

Он почувствовал, как по его руке побежали искры.

— О, господин, маска из плоти и крови… истинность и трезвость… — начал он, но слегка поменял интонацию, переставив пару слогов.

Для остальных это прозвучало как обычное произнесение, но реяцу внутри зала дрогнула, словно кто-то дёрнул за нить, соединяющую пространство и силу.

Шинджи сделал шаг вперёд. Его пальцы начали светиться, и вместо привычного голубого шара в ладони загорелось нечто иное — кольцо света, чистое, вращающееся, будто состоящее из десятков прозрачных лепестков.

— Что за… — начал Хондзё, но договорить не успел.

Взрыв не случился.

Вместо этого кольцо сорвалось с ладони и, словно подчиняясь воле самого воздуха, ударило в стену, оставив идеально ровный обугленный круг.

Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то в углу тихо заскрипел мел.

Шинджи опустил руку.

Живой. Вроде живой. Никто не сгорел. И даже потолок на месте.

Подождите… я только что усилил заклинание?

— Масато, — выдохнул Хондзё, — вы… что… сделали?

— Э-э… ничего особенного… просто… немного изменил ритм формулы… случайно.

— Случайно?! — в голосе учителя дрожала смесь ужаса и любопытства. — Вы исказили структуру, а заклинание не только не развалилось — оно стабилизировалось!

Так и знал, — мрачно подумал Шинджи. — Когда делаешь всё правильно — взрываешься. Когда ошибаешься — получается открытие. Вся моя жизнь — доказательство, что хаос работает эффективнее порядка.

В зале начали перешёптываться.

Саэ прыснула со смеху:

— Вот это да! Наш Масато теперь изобретатель кидо! Сначала бьёт себя мечом, теперь — улучшает заклинания!

Шинджи смущённо пожал плечами.

— Ну… я стараюсь развиваться.

Хондзё провёл рукой по лицу.

— На сегодня с вас хватит, Масато. И чтобы я не видел больше подобных… экспериментов без разрешения.

— Разумеется! — выдохнул он, пятясь к двери. — Больше никакого кидо без правил!

И, не дожидаясь дополнительных указаний, вышел из зала, чувствуя на себе десятки взглядов — удивлённых, завистливых, и, возможно, даже немного восхищённых.

Ну вот. Кажется, теперь меня будут либо бояться, либо заставят повторить. А я ведь просто хотел, чтобы получилось хоть раз нормально…

Он шагал по коридору, чувствуя, как дрожат пальцы. Где-то в глубине сознания продолжала звучать та мелодия — невидимая, мягкая, из которой, казалось, и рождаются все заклинания мира.

Не зря я тогда поменял слоги. Просто потому, что чувствовал. Потому что видел, куда хочет течь энергия.

Правильность — это не всегда точность… иногда это просто понимание направления.

Вечер в Академии Кидо всегда наступал слишком быстро.

Как будто солнце, едва коснувшись небес, сразу уставало от всей этой учебной суеты и решало уйти спать раньше всех.

Небо окрашивалось в медно-золотой оттенок, а лучи, преломляясь о окна корпусов, превращали белые стены в зеркала, отражающие тёплое дыхание уходящего дня.

Шинджи Масато сидел в своей комнате.

Она была крошечной — квадрат шесть на шесть, две бумажные ширмы, стол, низкая койка, да полка, забитая свитками, половина которых принадлежала библиотеке и была «временно позаимствована для личных исследований».

На столе царил беспорядок.

Листы бумаги, исписанные мелкими пометками, лежали слоями, как геологические породы.

Карандаш валялся поперёк чернильницы, и от этого на бумаге расплывалось тёмное пятно, похожее на миниатюрную чёрную дыру, поглощающую все идеи, которые он не успел записать.

Шинджи вяло вертел перо в пальцах.

— «Если изменить направление потока — сила возрастает», — пробормотал он, читая строчку, записанную несколько минут назад. — «Причина: не сопротивление, а согласие энергий.

Вывод: формула — не закон, а совет».

Он откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

Формула — не закон, а совет.

Эта мысль крутилась в голове, как неугомонный комар.

Но разве все эти древние мастера не писали формулы именно как законы? Разве не говорили, что каждое слово священно, что его нельзя менять?

А если они просто… боялись?

Он приоткрыл один глаз и посмотрел на потолок.

Там, в щели между балками, пряталась маленькая паутина.

Паук медленно ползал по ней, перебирая нитями, как музыкант на лютне.

Вот он не боится менять направление. Каждую секунду перестраивает линии, делает паутину прочнее. Может, магия — такая же паутина. И я просто увидел, где нужно потянуть ниточку, чтобы она не порвалась, а зазвучала.

Коуки в этот момент, довольная и сонная, сидела у него на плече и грызла сушёный боб.

— Ты, кстати, даже не представляешь, как я сегодня рисковал жизнью, — сказал ей Шинджи с притворной серьёзностью. — Если бы Хондзё был чуть злее, я бы сейчас не записывал теории, а считал звёзды на потолке из медкабинета.

Коуки пискнула, уронила боб и уставилась на него, будто спрашивая: «И стоило ли?»

— Нет, не стоило. Но получилось же. Значит, всё не зря.

Он взял один из свитков, аккуратно развернул и провёл пальцем по старым строчкам — древние символы хадо светились едва заметно, словно дышали.

Иногда я думаю, что эти слова просто спят. Они ждут, пока кто-то скажет их не по инструкции, а как… песню. И тогда просыпаются.

Снаружи доносился тихий шелест листвы.

В саду, за окном, ветер касался ветвей сакуры, и с каждой ветки осыпались несколько лепестков. Они падали медленно, будто ленились касаться земли.

Каждый лепесток отражал свет фонаря, превращаясь на миг в искру, парящую в воздухе.

Шинджи наблюдал за этим зрелищем и вдруг понял, как странно спокойно ему стало.

Может, всё и правда не так сложно? Может, я просто слишком стараюсь быть правильным. А правильность ведь у всех разная…

Он взял перо и добавил новую строку в свой блокнот:

— «Настоящая сила — это не подчинение закону, а понимание его дыхания».

Он сидел так долго, что не заметил, как ночь окончательно вступила в свои права.

Сквозь тонкие бумажные стены проникал лунный свет, мягкий, серебристый, как дыхание холодного шёлка.

Луна, казалось, парила прямо над крышей Академии — огромная, молчаливая, всевидящая.

Шинджи встал, подошёл к окну и распахнул створки.

Ночной Сейрейтей был тих. Только вдали слышались редкие шаги патруля да стрёкот цикад.

Всё вокруг словно погрузилось в сон, но этот сон был не мёртвым — живым, наполненным невидимыми движениями.

Он долго смотрел на луну.

В её отражении, на гладкой поверхности стекла, мелькнул слабый янтарный свет — отблеск его собственной реяцу.

Он улыбнулся, едва заметно.

— Мир спасают не герои, а осторожные исследователи, — прошептал он, повторяя уже ставшую привычной фразу.

Коуки зевнула, свесив хвост, и шлёпнулась прямо ему на плечо. Она смотрела ему в глаза, словно говоря: «Да, да, ты герой. Только не забудь завтра встать вовремя.»

Он рассмеялся тихо, так, чтобы не разбудить соседей, и снова сел за стол.

Перо заскрипело, оставляя на бумаге новые линии, похожие на невидимые нити судьбы.

Где-то за окном ветер тронул колокольчики, и они отозвались звоном — тем самым, что звучал утром.

Круг замкнулся. День закончился. Но в воздухе оставалось ощущение чего-то нового, ещё не осознанного — как будто сама Академия, стены и воздух, знали: Шинджи Масато сделал первый шаг в совершенно иной путь.

И где-то там, за горизонтом его мыслей, будущее уже начало шевелиться.