Блич: Целитель

Глава 54. Прорыв

Ощущение мимолётного, безмолвного наблюдения со стороны вайзарда висело в воздухе подвала ещё несколько дней. Урахара, узнав о нём (Масато не стал скрывать), лишь хмыкнул и ушёл в свои расчёты ещё глубже. Его озабоченность стала более сфокусированной, почти лихорадочной. Он проводил часы за своими приборами, что-то чертя на старых свитках, что-то собирая из медных трубок и стеклянных колб, которые начинали тихо гудеть, когда он подносил их к груди Масато.

Наконец, однажды, когда Масато, сидя на своём привычном месте на каменном полу, пытался в сотый раз выровнять поверхностные слои реяцу, Урахара подошёл к нему с решительным видом.

— Довольно калибровки на холостом ходу, Масато-сан, — заявил он. Его глаза горели тем странным, холодным огнём, который зажигался в нём, когда он приближался к границе известного. — Пора переходить к фазе, которую я, со всей ответственностью, должен назвать опасной. Но необходимой.

Масато медленно открыл глаза. Слово «опасная» в устах Урахары звучало особенно весомо.

«Что может быть опаснее, чем то, что уже происходит?»

— Что вы хотите сделать? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Увидеть пределы, — просто ответил Урахара. Он присел на корточки перед ним, его взгляд был прикован к центру его груди, где под рубашкой скрывался стабилизатор. — Не ваши пределы. Пределы системы. Стабилизатора. И того, что он сдерживает. Для этого нужно создать стресс. Искусственно повысить внутреннее духовное давление. Не давая ему вырваться наружу в виде атаки, а просто… сжав его внутри. Как если бы вы накачивали воздух в баллон, у которого мы не знаем точной прочности стенок.

Масато почувствовал, как холодная волна пробежала по спине.

— И если «баллон» лопнет?

— Тогда Тессай, — Урахара кивнул в сторону массивного шинигами, который уже занял свою позицию, — постарается мгновенно заморозить процесс. А я… попытаюсь залатать дыру. Это риск. Но альтернатива — сидеть и ждать, когда система выйдет из строя сама, под давлением естественного роста того, что внутри, мне не нравится. А оно растёт, Масато-сан. Медленно, но верно. Стабилизатор… — он нахмурился, — он светится слабее, чем должен при текущем уровне сдерживания. Часть его энергии уходит не на блокировку, а на… что-то вроде абсорбции. Оно учится его обходить. Не проламывая стену, а находя в ней микротрещины.

Он встал и отступил на шаг.

— Итак. Ваша задача — начать медленно, очень медленно повышать уровень своего реяцу. Не выпуская его. Концентрируя внутри. Сосредоточьтесь на образе. На чём-то простом. Например… на капле. Капле пламени Хоко. Той самой, голубой, целительной. Попробуйте просто представить её, почувствовать её тепло внутри, и позволить вашему реяцу естественным образом отозваться на этот образ. Мы будем наблюдать.

Масато сглотнул. Он посмотрел на Тессая. Тот стоял неподвижно, его руки были скрещены на груди, но пальцы уже были готовы сложиться в печать. Его лицо было каменным, но в глазах читалась предельная концентрация.

«Капля пламени Хоко. Моё пламя. То, что было моей сутью. До всего этого.»

Он закрыл глаза. Гул в груди был привычным фоном. Он попытался отодвинуть его на задний план, найти ту самую, слабую серебристую ноту своего истинного «я». Она была там, тонкая, как паутинка. Он ухватился за неё. Затем он представил. Не мощный столб огня, не крылья феникса. Просто каплю. Маленькую, искрящуюся, тёплую голубую каплю, висящую в пустоте его внутреннего мира, рядом с тем местом, где когда-то было пламя Хоко.

И он начал. Медленно, осторожно, как сапёр, обезвреживающий мину, он позволил своему реяцу отозваться на этот образ. Он не направлял его. Он просто разрешил ему течь чуть сильнее, сгущаться вокруг этого мысленного образа, питать его.

Сначала ничего. Лишь слабое, едва ощутимое потепление где-то в глубине груди. Затем, когда концентрация реяцу достигла определённого, очень низкого порога, стабилизатор отозвался. Не подавлением, а… изменением режима. Его слабое, внутреннее свечение, которое Масато чувствовал лишь как точку холода, участило пульсацию. И из этого ритма, будто в противофазе, начал вырываться наружу неконтролируемый выброс.

Не его реяцу. Не голубое пламя. Что-то иное. Тонкая струйка искажённой духовной энергии, окрашенная в серо-бирюзовые, болезненные тона. Она вырывалась с каждым его выдохом, как пар из перегретого котла, и тут же растворялась в воздухе, оставляя после себя лёгкий, тошнотворный запах озона и тления. Это было эхо. Эхо той трансформации, что пыталась произойти, но была заперта.

«Не обращай внимания. Концентрируйся на капле», — приказал он себе.

Он усилил концентрацию. Реяцу потекло чуть активнее. Мысленная капля пламени замерцала ярче. И в этот момент, в его правом плече, чуть ниже ключицы, впилась острая, пронзительная боль. Не мышечная. Не костная. Боль на границе между плотью и духом, будто что-то внутри пыталось разорвать ткань реальности, чтобы вырваться наружу. Он ахнул, его концентрация дрогнула.

Открыв глаза, он посмотрел на своё плечо. Сквозь тонкую ткань рубашки было видно, как кожа на небольшом участке приобрела странный, зеркально-серый оттенок, будто её покрыли тончайшим слоем жидкого металла или пепла. От этого участка расходились тонкие, тёмные прожилки, похожие на трещинки в стекле. Боль пульсировала в такт ускоренному сердцебиению.

И именно тогда, сквозь боль и шум в ушах, он услышал. Не отдельное слово. Не смех. Целую фразу. Она пришла не как звук, а как сгусток намерения, одетый в подобие речи, искажённой до неузнаваемости, но сохранившей интонацию. Интонацию нетерпеливого, голодного требования.

«Дай. Мне. Двигаться.»

Фраза прозвучала не извне. Она прозвучала изнутри той самой боли в плече, из того места, где проступал серый налёт. И самое ужасное — интонация была… узнаваемой. Не чужой. Она была похожа на ту, с которой он сам иногда, в моменты крайнего раздражения или усталости, мысленно требовал от своего тела подчиниться: «Двигайся же!». Только здесь эта интонация была лишена разума, лишена цели, кроме одной — чисто физического, животного желания действовать, выпустить наружу скопившуюся энергию, вырваться из оков.

«Оно… оно говорит так же, как я думаю, когда не сдерживаюсь», — с ужасом осознал он. Это был не диалог с чужим. Это было монологом его же темной, примитивной половины, получившей на миг голос.

Урахара тут же оказался рядом. Он не трогал Масато. Он смотрел на его плечо через какое-то сложное увеличительное стекло с несколькими линзами.

— Интересно… локальная материализация на клеточном уровне под воздействием стресса. Не полноценная трансформация. Скорее… проступание внутренней структуры наружу. Боль — это реакция организма на чужеродное изменение. Стабилизатор! — крикнул он, не отрывая взгляда. — Давление в узле?

— Растёт, но в пределах расчётных, — донёсся спокойный голос Тессая. — Система сдерживания держит. Но локальный прорыв… он вне её прямого контроля. Это реакция плоти.

— Прекращайте, Масато-сан, — приказал Урахара. — Медленно. Очень медленно отпускайте концентрацию. Не рвите.

Масато, стиснув зубы от боли, начал мысленно отводить реяцу от образа капли. Боль понемногу стихла. Серый налёт на плече поблёк, прожилки стали менее заметными, но не исчезли полностью. Осталось лёгкое, тянущее ощущение, будто кожа там онемела и теперь медленно отходит. Искажённые выбросы с дыханием прекратились. Гул внутри вернулся к обычному, фоновому уровню, но в нём теперь чувствовалось что-то новое — не просто присутствие, а… ожидание.

_____________***______________

Следующие попытки были вариациями на ту же тему. Урахара заставлял его снова и снова, с перерывами на «отдых», который был лишь мучительным ожиданием следующего раунда, повышать внутреннее давление, пытаясь вызвать всё тот же образ — но теперь не капли, а крошечного язычка голубого пламени. Цель была не в силе, а в контроле. В попытке удержать чистую форму своей силы хоть на мгновение, несмотря на противодействие системы.

И однажды, на седьмой или восьмой попытке, когда боль в плече стала уже привычным спутником, а искажённые выбросы с каждым вдохом окрашивали воздух перед ним в серо-бирюзовые тона, случилось нечто новое.

Масато, собрав всю свою волю, сумел на долю секунды — может, на одну полноценную секунду — удержать в уме ясный, чёткий образ не просто капли, а маленького, но настоящего пламени Хоко. Голубого, чистого, живого. И его реяцу, пробиваясь сквозь помехи, отозвалось.

Из его ладони, которую он держал перед собой, вырвался слабый, дрожащий язычок голубого огня. Он был бледным, нестабильным, но он был им. И в тот же миг, как будто притянутое этой чистотой, из центра его груди, от узла стабилизатора, хлынула встречная волна. Не для подавления. Для… смешивания.

Голубое пламя на ладони дрогнуло и изменило цвет. К нему добавились прожилки того же серо-бирюзового свечения, что вырывалось у него с дыханием. Цвета смешались, создавая странный, болезненный гибрид — голубое, прорезанное ядовито-бирюзовыми всполохами. А по левой стороне его лица, от виска вниз, по щеке, поползла тень.

Не просто ощущение. Визуальная тень. Воздух над его кожей исказился, заплыл маревом, и из этого марева начала проступать форма. Костяная, бело-кремовая, с глубокими чёрными трещинами. Половина клюва. Та самая. Она материализовалась не как осколок, а как нечто, растущее прямо из его плоти. Кость медленно поползла по щеке, от виска к углу рта, а над левым глазом наметилась зубчатая, неровная линия, будто край маски.

И в этот самый миг, глубоко внутри, в самой сердцевине его сознания, где обитали Глаза Истины, что-то дрогнуло. Древний, врождённый дар, подавленный и заблокированный, на мгновение взбунтовался против всего этого хаоса. Он попытался активироваться, чтобы увидеть, что происходит, чтобы проанализировать этот чудовищный гибрид.

Глаза Масато на миг вспыхнули. Не оранжево-золотым сиянием, каким он помнил, а тусклым, болезненным золотым отсветом, как последний проблеск угасающего угля. Он увидел. Не потоки реяцу. Он увидел себя изнутри. Увидел сплетённые, как ядовитые лианы, нити своего и чужого реяцу. Увидел, как стабилизатор, этот узел, пылает алым от перегрузки, пытаясь удержать границу, которая вот-вот рухнет. Увидел тень в левом углу внутреннего мира, которая перестала быть тенью и теперь имела форму — смутную, пульсирующую, но форму.

И этого мгновения хватило. Контроль, и так висевший на волоске, рухнул окончательно.

Гибридное пламя на ладони взорвалось бесшумной вспышкой, обдав его лицо волной духовного жара. Костяная полумаска на щеке застыла, достигнув своего максимума, и начала излучать давящее, тяжёлое присутствие, то самое, что заставляло трещать камень. Боль стала невыносимой, но это была уже не локальная боль в плече. Это была боль всего существа, разрываемого на части двумя противоборствующими силами.

— Тессай, действуй! — раздался резкий, как удар хлыста, голос Урахары.

Тессай, стоявший всё это время в полной готовности, двинулся. Он не стал складывать сложных печатей. Он просто шагнул вперёд, и его собственное, колоссальное, но абсолютно сдержанное реяцу обрушилось на Масато не атакой, а тяжёлым, глухим надавливанием. Как если бы на него сверху положили невидимую, но невероятно тяжёлую плиту. Это было чистое, грубое подавление.

Маска на щеке, не успев полностью сформироваться, затрещала и рассыпалась, как сахарная голова под молотком. Гибридное пламя погасло. Боль отступила, сменившись оглушающей, всепроникающей тяжестью и тошнотворной пустотой. Масато рухнул на колени, потом на бок, свернувшись калачом на холодном камне. Сознание уплывало, но не в обморок, а в какое-то серое, безвоздушное пространство истощения.

Когда он пришёл в себя, он уже лежал на своей кровати. Тело не болело. Оно было пустым. Пустым и… занятым.

Он лежал и смотрел в темноту. И знал. Он не просто слышал гул. Он не просто чувствовал давление. Он чувствовал взгляд.

Изнутри. Из той самой глубины, откуда приходили слова и боль, на него теперь смотрели. Не глазами. Нечем-то конкретным. Всей своей чужеродной, искажённой сутью. Наблюдали. Изучали. Оценивали. Присутствие больше не было пассивным фоном, спящим зверем за стеной. Оно проснулось. Оно знало о нём. И теперь оно наблюдало за каждым его движением, за каждой мыслью, за каждым проблеском эмоции изнутри его же собственного сознания. Он был не просто носителем. Он был клеткой, а заключённый в ней теперь не просто бился о решётку — он встал и смотрел на тюремщика через дверной глазок. И в этом взгляде не было ненависти. Не было ярости. Был холодный, безэмоциональный, бесконечно чуждый интерес.

Граница между «им» и «не-им» не просто пошатнулась. Она была грубо, насильственно стёрта в том месте, где на мгновение появилась полумаска. И теперь, в тишине подвала, под приглушённый гул стабилизатора, Масато Шинджи впервые осознал всю глубину своего одиночества. Он был один в своей собственной голове. Но он был не одинок.

Неделя, прошедшая после того, как полумаска отпечаталась на его щеке, была временем призрачного, шаткого затишья. Урахара сократил интенсивность тренировок до минимума, сосредоточившись на диагностике и «тонкой настройке» стабилизатора. Подвал теперь постоянно наполнялся тихим, почти неслышным жужжанием приборов и мерцанием индикаторов на странных панелях, которые Урахара собрал из подручного хлама. Воздух пах озоном, перегретым металлом и сладковатым, лекарственным ароматом травяных настоев, которые Тессай заставлял его пить три раза в день.

Но самым большим изменением было не внешнее. Оно было внутри. Ощущение взгляда не покидало его ни на секунду. Оно было фоновым, как и гул, но гораздо более навязчивым. Когда он закрывал глаза, чтобы попытаться уснуть, ему казалось, что в темноте за его веками кто-то ещё тоже открывает свои — невидимые, пустые, но невероятно внимательные. Когда он делал вдох, он чувствовал, как это присутствие отслеживает движение воздуха в его лёгких. Это был не страх в привычном смысле. Это была глубинная, экзистенциальная тревога от осознания, что ты больше не хозяин в собственном доме. Что за каждым твоим углом кто-то стоит и молча наблюдает.

Однажды утром, после беспокойного, прерывистого сна, он встал с кровати и, движимый каким-то смутным, почти мазохистским импульсом, подошёл к небольшому, запылённому зеркалу, которое Урахара прикрепил к стене в дальнем углу ниши — вероятно, для каких-то своих экспериментов. Масато редко смотрелся в него. Сейчас же он почувствовал потребность увидеть.

Он стёр пыль с поверхности рукавом. Стекло было старым, с лёгкой волнистостью, искажавшей отражение. В тусклом свете одинокой лампы он увидел своё лицо. Оно было бледным, с тёмными кругами под глазами, которые казались ещё глубже из-за резких теней. Волосы, собранные в небрежный хвост, выбивались прядями. Он выглядел измотанным, постаревшим на годы за считанные недели.

И тогда он заметил её. Не саму маску, а её след. На левой щеке, от виска и почти до уголка рта, тянулась бледная, едва заметная полоса. Она была не цветом, а скорее текстурой — кожа на этом участке казалась слегка более гладкой, блестящей, будто её покрыли тончайшим слоем воска или фарфора. По краям этой полосы угадывались мельчайшие, похожие на паутинку, тёмные линии — воспоминания о тех трещинах. И самое жуткое — когда он повернул голову под определённым углом к свету, эта полоса на миг отсвечивала тусклым, молочно-белым светом, как перламутр, или как… кость.

Он стоял и смотрел на этот шрам, на этот физический знак вторжения, впившийся в его плоть. Рука непроизвольно потянулась, чтобы коснуться, но он остановил её в сантиметре от кожи. Боялся ли он боли? Или того, что почувствует под пальцами не свою кожу, а что-то иное?

И в этот момент, пока его внимание было полностью поглощено отражением, в глубине сознания, прямо за тем местом, где обычно звучал гул, раздался голос. Не громкий. Не требовательный. Тихий, почти шёпот, но настолько чёткий, что каждое слово отпечаталось в мозгу, как выжженное клеймо.

«Мы делим один череп. Тебе не удержать его одному.»

Голос был тем же — искажённой пародией на его собственный, но лишённой теперь даже намёка на эмоцию. Это была констатация. Простой, безжалостный факт. И он нёс в себе такую леденящую, окончательную ясность, что у Масато перехватило дыхание.

Он отпрянул от зеркала, как от раскалённого железа. Спиной ударился о каменную стену. Сердце заколотилось, выбивая в рёбра паническую дробь. Он смотрел уже не на отражение, а на пустую стену перед собой, но видел лишь эти слова, висящие в сознании: «Мы делим один череп».

Это был не страх перед болью, не страх перед превращением в монстра. Это был страх перед потерей себя. Перед тем, что «он» — Масато Шинджи — это уже не единственный обитатель его собственного разума. Что его мысли, его воспоминания, его страхи и надежды теперь находятся под постоянным, безмолвным наблюдением другого разума, пусть примитивного, чужеродного, но разума. И что этот другой теперь заявлял права на общее пространство. Не силой. Простым указанием на реальность, которую уже нельзя было отрицать.

Рядом с ним, на полу, с тихим, высоким звоном треснула одна из каменных плиток, составлявших пол ниши. Трещина была небольшой, но идеально прямой, будто её провели лезвием. От неё в стороны расходились более мелкие ответвления. Масато посмотрел на неё, затем на свои руки. Он не делал ничего. Он даже не концентрировал реяцу. Это треснуло само. От напряжения. От того давления, которое теперь исходило не только изнутри него, но и, видимо, непроизвольно выплёскивалось наружу, как пар из перегретого котла.

«Я стал… я…», — с ужасом подумал он. Маяком. Который нельзя выключить.

_____________***______________

Новая фаза тренировок, которую Урахара окрестил «стабилизацией фонового излучения», была, по сути, попыткой научить Масато существовать в состоянии перманентного, низкоуровневого стресса, не теряя при этом связи с тем самым серебристым тоном своего «я». Это была изнурительная, монотонная работа. Сидеть в центре площадки, окружённый приборами Урахары, и пытаться медитировать, в то время как стабилизатор в груди тихо гудел, а из глубины на него давил тот самый безмолвный, изучающий взгляд.

В один из таких сеансов, когда усталость уже накатила тяжёлой, свинцовой волной, а концентрация рассеялась, Масато допустил ошибку. Он не уснул. Он провалился.

Это было не похоже на обычную потерю внимания. Это было ощущение внезапного, резкого провала в какую-то внутреннюю пустоту, словно пол под ним исчез на долю секунды. Его сознание, и без того истощённое, на миг отключилось от реальности, погрузившись в короткий, беспробудный мрак, лишённый даже снов.

И в этот самый миг, когда контроль ослаб до нуля, а внутренние барьеры, поддерживаемые его волей, рухнули, оно получило шанс.

Не для того чтобы захватить контроль. Не для формирования маски. Для чего-то более простого и более страшного в своей простоте: для выдоха.

Из тела Масато, неподвижно сидящего с закрытыми глазами, вырвалась волна духовного давления. Она была короткой, мгновенной, как вспышка фотоаппарата. Но её характер…

Это было не реяцу шинигами. Не чистая сила. Это было что-то грубое, неотфильтрованное, искривлённое. Ощущение, будто слой реальности в этом месте на миг порвался, и из-под него выглянуло нечто древнее, голодное и бесконечно чуждое. Давление не было сильным в смысле разрушительной мощи. Оно было иным. Оно вибрировало на частотах, которые нормальная духовная субстанция не должна была излучать. Оно прошло сквозь стены подвала, сквозь защитные барьеры магазина Урахары, которые были настроены на сдерживание мощных выбросов, а не на фильтрацию таких призрачных, качественно чуждых «всплесков».

Волна прокатилась на несколько кварталов вокруг, тонкой, почти неощутимой рябью для обычных людей и духов, но для тех, кто был чувствителен к определённого рода аномалиям, она прозвучала как короткий, хриплый рёв на краю слуха.

_____________***______________

На крыше пятиэтажного офисного здания в трёх кварталах от магазина Урахары, с которого открывался вид на его крышу и прилегающие улочки, стояла небольшая группа людей. Вернее, существ. Они не пытались скрываться, но и не привлекали внимания — для случайного взгляда это была бы просто компания странно одетых людей.

Хирако Шинджи сидел на краю парапета, болтая ногами в воздухе. Во рту у него был круглый, ярко-красный леденец на палочке, который он перекатывал с одной щеки на другую. Он смотрел в сторону магазина, но взгляд его был расфокусированным, будто он слушал что-то очень далёкое. Рядом, прислонившись к вентиляционной шахте, стояла Хиори, её маленькое лицо было искажено гримасой раздражения. Мугурума сидел на корточках, методично точа свой нож на небольшом бруске, который он достал откуда-то из складок одежды. Оторибаши стоял поодаль, записывая что-то в маленький блокнотик.

Именно в этот момент та самая волна, искажённого, «чужого» давления, докатилась до них. Все, кроме, возможно, Роджуро, вздрогнули почти синхронно. Кенсей прекратил точить клинок. Хирако перестал болтать ногами. Хиори выпрямилась, её глаза сузились до щелочек.

— Что это было? — прошипела она первой. — Опять эта… гадость.

— Давление, — тихо сказал Роджуро, не отрываясь от блокнота. — Короткое. Нестабильное. Но очень… грубое. Как будто силу не очистили, не обточили, а просто вырвали кусок души и выпустили наружу.

Кенсей фыркнул, вставая.

— Приятного мало. Такое ощущение… Ну, как ножом по стеклу водят. Наш любезный хозяин магазина опять балуется с тем, чего не понимает?

Хирако наконец вынул леденец изо рта. Он не выглядел встревоженным. Скорее, заинтересованным. На его лице играла та самая, чуть кривая, задумчивая улыбка.

— Нет, — сказал он после паузы. — Не думаю, что это Кискэ. У него… почерк другой. Даже когда он делает гадости, там есть изящество. Эта штука… — он махнул леденцом в сторону магазина, — она дикая. Сырая. Как будто не он её создал. Как будто он её… поймал. И теперь пытается удержать в банке, а она царапается изнутри.

Он облизнул леденец, размышляя.

— Помните, как мы чувствовали что-то похожее пару недель назад? Родственное, но сломанное? Похоже, наша бомбочка не просто тикает. У неё случаются перебои в питании. Искры летят.

— И что, мы будем просто стоять и смотреть, как эта искра в конце концов что-нибудь подожжёт? — проворчала Хиори, скрестив руки на груди.

— А что ты предлагаешь? — спокойно спросил Хирако. — Вломиться к Кискэ с проверкой? «Здравствуйте, мы почувствовали, что у вас тут что-то не так пахнет, можно посмотреть?» Он нас даже на порог не пустит. А если и пустит… то, что там, внутри, может оказаться куда интереснее и неприятнее, чем эта вспышка.

Он снова положил леденец в рот.

— Нет. Мы пока наблюдаем. Собираем данные. Эта аномалия… она не похожа на провал эксперимента. Слишком много в ней… индивидуальности. Слишком много отчаяния. И слишком много силы, которая просто валяется без дела и иногда вырывается наружу. — Он посмотрел на своих товарищей. — Так что расслабьтесь. Пока что это просто… странный запах из соседского дома. Интересно, чем всё это пахнет вблизи. Но подходить близко пока рано. Очень рано.

_____________***______________

Дни слились в одно непрерывное, изматывающее полотно. Промежутки между тренировками, которые Урахара теперь называл «сеансами калибровки», стали короче, а сами сеансы — более напряжёнными. Цель сместилась: теперь речь шла не о поиске серебристого тона, а о простом удержании. Удержании границы между «собой» и тем безмолвным, наблюдающим присутствием, которое, казалось, с каждым часом становилось всё более… осознанным. Оно не атаковало. Оно просто было. И в своей ненавязчивой, постоянной «бытийности» оно было невыносимым.

Масато проводил свободное время, сидя на своей кровати или на холодном камне площадки, спиной к стене, стараясь ни на что не смотреть. Но даже с закрытыми глазами он чувствовал это. Ощущение, будто за его спиной, в углу ниши, в тени между стеллажами, кто-то стоит. Не Урахара, не Тессай. Кто-то другой. Кто-то, кто просто наблюдает. Он поворачивал голову — там никого не было. Но ощущение не исчезало. Оно переползало в другое место, всегда оставаясь на периферии, всегда вне поля прямого зрения, но всегда здесь.

Однажды, во время одного из таких моментов вынужденного бездействия, когда он сидел, уставившись в трещину на каменном полу, пытаясь заставить свой разум опустеть, его Глаза Истины отреагировали сами по себе. Не активацией. Скорее, всплеском. Как короткое замыкание в повреждённой системе.

Перед его внутренним взором, поверх реального изображения пола, на миг вспыхнули два силуэта. Они были нечёткими, размытыми, как образы в запотевшем стекле. Он не видел лиц, деталей одежды. Он видел ощущение. Ауру. Духовный отпечаток. И этот отпечаток… он был знаком. Не лично. По «звуку». Так же, как музыкант может узнать инструмент по тембру, даже не видя его, он узнал природу этих силуэтов.

Это была та же самая, искажённая, гибридная вибрация, что исходила от него самого, но… облагороженная. Прошедшая через горнило, отшлифованная, сдержанная. В ней не было дикой, сырой грубости его собственного внутреннего гула. В ней была дисциплина. Контроль. И печать глубокой, старой боли, с которой смирились и превратили в часть себя. Эти двое носили свои «маски» не как открытые раны, а как шрамы, вросшие в плоть. Но шрамы от того же самого оружия.

Вспышка длилась меньше секунды. Силуэты исчезли. Но осадок остался. И вместе с ним — немой вопрос, который пришёл не от него, а изнутри, от того самого присутствия.

«Это… как я? Или хуже?»

Вопрос был лишён эмоций. Это был запрос данных. Аналитический интерес одного чудовища к другому, более старому и, возможно, более удачливому. И в этом вопросе Масато с ужасом осознал, что оно не считает себя «хуже». Оно считало этих двоих… вариантами. Альтернативными формами существования того же самого явления. И ему было интересно, как у них всё устроено.

Он не стал делиться этим видением с Урахарой сразу. Что он мог сказать? «Мне померещились два вайзарда, и моя внутренняя тварь заинтересовалась их дизайном»? Это звучало бы как бред. Но ощущение наблюдения, теперь уже двойное — изнутри и, возможно, извне — стало невыносимым.

_____________***______________

Перелом наступил два дня спустя, во время очередного сеанса, когда Урахара пытался «подтянуть» расшатавшиеся, как ему казалось, связи стабилизатора. Он использовал новый прибор — нечто вроде тонкого, игольчатого щупа, подключенного к панели с мерцающими кристаллами. Игла была из того же тёмного, не отражающего свет металла, что и его хирургические инструменты.

— Глубокое сканирование, — пояснил он, не глядя на Масато, сосредоточенный на показаниях кристаллов. — Нужно понять, как именно духовная цепь обвивается вокруг ядра стабилизатора. Где точки наибольшего напряжения. Может быть болезненно.

Он был прав. Когда игла, направляемая едва уловимыми импульсами реяцу самого Урахары, коснулась точки чуть ниже ключицы, рядом с тем местом, где сидел стабилизатор, боль была не просто острой. Она была… разъедающей. Как будто игла была не металлической, а изо льда и кислоты одновременно, и вонзалась не в плоть, а в самую субстанцию его духовного тела. Масато стиснул зубы, но не закричал. Он научился не кричать.

Урахара водил иглой с микроскопической точностью, его брови были сдвинуты в глубокой концентрации. Кристаллы на панели меняли цвет: с тускло-зелёного на жёлтый, затем на тревожный оранжевый. Внезапно один из них, самый крупный, дёрнулся и треснул с тихим, чистым звуком, похожим на звон хрустального бокала.

Урахара мгновенно отдернул иглу. Его лицо, обычно такое невозмутимое, исказилось гримасой глубочайшего, холодного разочарования, смешанного с досадой.

— Чёрт, — выдохнул он, отставляя прибор в сторону. — Именно этого я и боялся.

Масато, всё ещё корчась от остаточной боли, с трудом поднял на него взгляд.

— Что?

— Стабилизатор, — Урахара провёл рукой по лицу. Он выглядел внезапно уставшим, по-настоящему уставшим. — Он не просто ослабел. Он трещит. Буквально. Духовные связи, которыми он пришит к вашей цепи, начинают расходиться. Как нитки на старом, перегруженном шве.

Он подошёл к своей рабочей станции, взял тот самый увеличительный прибор и снова наклонился над Масато, изучая точку входа иглы.

— Видите эти микровыбросы? — он указал на воздух над кожей, где действительно вились тонкие, почти невидимые струйки серо-бирюзового «пара». — Это не просто утечка. Это признаки структурной усталости. Устройство было собрано наспех, из материалов, которые не предназначены для долгосрочной, высоконагруженной работы. Оно выходит из строя. Не сразу. Не одномоментно. Оно расслаивается. И каждое такое расслоение даёт тому внутри ещё немного пространства для манёвра. Ещё одну микротрещину, через которую оно может… дышать. И наблюдать.

Он отложил прибор и сел на корточки, глядя Масато прямо в глаза. В его взгляде не было утешения. Была лишь суровая, неприкрытая правда.

— Мы проигрываем гонку, Масато-сан. Я пытаюсь чинить корабль во время шторма, используя изоленту и жевательную резинку. А шторм только усиливается. И, похоже, мы привлекли внимание других… мореплавателей.

Масато молчал. Слова о «трещинах» и «расслоениях» отзывались в нём леденящим эхом. Он думал о той треснувшей каменной плитке. О своём собственном, трескающемся изнутри существе.

— Кто? — наконец спросил он. — Те кого…? Кого я… почувствовал?

Урахара вздохнул, встал и прошёлся по площадке, его сандалии шаркали по камню.

— Вайзарды, — сказал он просто. — Точнее, мои… бывшие пациенты. Те, кому мы когда-то помогли сбежать. Их группа обосновалась в Каракуре. Они чувствительны к подобного рода аномалиям. Особенно к тем, что пахнут… их собственной историей.

Он остановился, повернувшись к Масато.

— То, что вы почувствовали — это, скорее всего, Хирако Шинджи и кто-то из его людей. Они давно ощущают ваше присутствие. Эти всплески, эти утечки… для них как маяки. Они знают, что здесь что-то не так. Что-то, что имеет к ним прямое отношение. И они не из тех, кто будет сидеть сложа руки.

— Они придут сюда? — голос Масато звучал ровно, но внутри всё сжалось. Встреча с вайзардами, с теми, кого он когда-то косвенно защищал, но в чьём нынешнем состоянии он ничего не понимал… это было новым, непредсказуемым уровнем опасности.

— Рано или поздно — да, — кивнул Урахара. — Не с войной. С вопросами. С требованием объяснений. Или… с предложением «помощи». Что в их исполнении может быть ещё хуже. Скрывать вас дальше бессмысленно. Стабилизатор сам выдаёт ваше местоположение каждым своим сбоем. Вы стали… источником помех. И на такие помехи рано или поздно приходят проверить антенну.

Он подошёл к своему столу, взял сложенный лист бумаги с какими-то схематичными рисунками, посмотрел на него, затем смял и отшвырнул в угол.

— Значит, план меняется, — произнёс он, и в его голосе снова появились отзвуки той самой, решительной деловитости. — Мы больше не можем просто чинить стену. Нам нужно… эвакуировать жильца, пока дом не рухнул ему на голову. Или найти архитектора, который понимает, как этот дом вообще построен. — Он посмотрел на Масато. — И для того, и для другого, нам, как это ни парадоксально, могут понадобиться именно они. Вайзарды. Они — единственные, кто на собственном опыте знает, через что вы проходите. Пусть и в другой форме.

«Через что я прохожу», — эхом прозвучало в голове Масато. Он посмотрел на свои руки, на ту едва заметную, перламутровую полосу на щеке, отражённую в тёмном стекле одного из отключённых приборов. Он думал о безмолвном наблюдателе внутри, о его аналитическом интересе к «сородичам». О трескающемся стабилизаторе. О других наблюдателях, теперь уже внешних.

Тишина подвала, даже наполненная гулом приборов и его собственным, искажённым дыханием, внезапно показалась ему не убежищем, а преддверием. Дверь, которую они так отчаянно пытались держать закрытой, вот-вот должна была распахнуться. И за ней стоял не только внутренний монстр. Стоял весь внешний, сложный, опасный мир, часть которого уже знала о его существовании и готовилась к встрече. А он сидел здесь, на холодном камне, чувствуя, как трещины бегут не только по устройству в его груди, но и по самой его душе.

Атмосфера в подвале сгустилась до состояния тяжёлого, электрического тумана. Воздух, обычно наполненный запахами пыли, металла и травяных настоев, теперь нёс в себе привкус озона, перегретой меди и чего-то сладковато-гнилостного — запаха духовного разложения. Приборы Урахары, расставленные по периметру тренировочной площадки, гудели на высоких, тревожных частотах, их индикаторы мигали алыми и ядовито-зелёными огнями. Сам Урахара стоял перед Масато с таким выражением лица, какое бывает у сапёра, который видит, что проводов у бомбы больше, чем он рассчитывал, и все они переплетены.

Масато сидел в центре площадки, скрестив ноги, стараясь дышать ровно. Но ровное дыхание стало невозможным. Каждый вдох теперь был похож на попытку втянуть воздух сквозь плотную, горячую вату. Его реяцу, даже в спокойном состоянии, пульсировало неровно, срывалось, и с каждым выдохом из его губ вырывалось небольшое облачко того самого серо-бирюзового пара. Стабилизатор в груди был похож на кусок раскалённого угля, вшитый под кожу — он не горел, но от него исходила глухая, ноющая боль и ощущение тревожного, нестабильного жара.

— Последний тест, Масато-сан, — сказал Урахара. Его голос был лишён всякой игривости, даже той, что он обычно использовал как маску. Он звучал сухо, как техническое руководство к катастрофе. — Мне нужно увидеть, как реагирует система на граничное состояние. Не на полную трансформацию. На… преддверие. Попробуйте снова вызвать тот образ. Полумаски. Но не позволяйте ей материализоваться. Просто ощутите её давление. Как если бы вы поднесли руку к огню, но не обожглись. Понимаете?

Масато кивнул. Он понимал. Он также понимал, что это безумие. Играть с огнём, когда весь дом уже пропитан бензином. Но другого выбора не было. Урахаре нужны были данные. Данные о том, как скоро всё взорвётся.

Он закрыл глаза. Внутренний мир предстал перед ним не в виде отполированных плит и тихого пламени. Он был похож на помещение после землетрясения. Пол покрыт сеткой трещин, из которых сочился тусклый, серый свет. В левом углу тень больше не была бесформенной. Она пульсировала, медленно дыша, и в её глубине угадывался контур — сидящей на корточках, скрюченной фигуры с опущенной головой. И она смотрела на него.

Он попытался сделать то, о чём просил Урахара. Сконцентрироваться на ощущении давления. На том, как когда-то кость пыталась прорасти сквозь кожу на щеке. Он представил это чувство — холод, жжение, чужеродность.

И тело отреагировало мгновенно. Но не так, как он ожидал.

Не на щеке. На его правой руке, от запястья и вверх по предплечью, кожа вдруг побелела, стала плотной, глянцевой. Затем на ней проступили линии — не трещины, а словно бы под кожей начал формироваться чужеродный скелет. Костяные пластины, острые, угловатые, несимметричные, поползли вверх, к локтю. Процесс был быстрым, беспорядочным, лишённым той отточенной, пусть и ужасной, формы полумаски. Это было похоже на то, как если бы его тело в панике пыталось слепить броню из первого попавшегося материала, не заботясь о форме. Боль была огненной, разрывающей.

И тогда, сквозь боль, пришёл голос. Не шепот. Не искажённый выкрик. Спокойный, уверенный, почти… разумный. Он звучал не в ушах, а в самой сердцевине его сознания, занимая всё пространство мысли.

«Ты — не один в этом теле. Нас трое. Только вот, я — лучше. Оставь тело мне.»

В этой фразе не было ни злобы, ни ненависти. Была холодная, безэмоциональная констатация превосходства и простое, прямолинейное требование. Как если бы более совершенный механизм потребовал у устаревшей модели уступить место. И в этой простоте крылась чудовищная, неоспоримая убедительность.

Контроль, и так висевший на волоске, порвался окончательно. Масато не «отпустил» тело. Он его потерял.

Стабилизатор в его груди вспыхнул ослепительно-ярким, алым светом, будто внутри него взорвалась крошечная звезда. Одновременно раздался отчётливый, сухой треск — звук ломающегося хрусталя или лопнувшей кости. Боль во всём теле достигла апогея и вдруг… исчезла. Её сменило чувство ледяной, абсолютной пустоты.

Он выгнулся дугой, спина неестественно прогнулась, кости хрустнули. Левая половина его лица, где уже была перламутровая полоса, вздулась, кожа натянулась и порвалась. Не кровоточа, а будто отодвигаясь, как занавес. Из-под неё, быстро, как вырастающий кристалл, выросла вторая половина маски. Не постепенно, а сразу, резко, с хрустом и щелчками. Теперь она была целой — бело-кремовый, костяной клюв, охватывающий нижнюю часть лица, глубокие чёрные трещины, расходящиеся к вискам. А глаза… глаза, которые он открыл, были пусты. Не в смысле отсутствия эмоций. В них не было радужки, не было зрачка. Только два ровных, матовых диска цвета тёмного мёда, из глубины которых струился тот самый серо-бирюзовый свет.

Масато Шинджи перестал существовать. На площадке поднялось существо, которое носило его облик, но было им не больше, чем манекен похож на живого человека.

Оно выпрямилось. Движение было плавным, лишённым суеты, но от него исходила такая мощная волна духовного давления, что воздух в подвале завихрился. Пыль, лежавшая на стеллажах, взметнулась вверх. Стеклянные колбы на столах Урахары задрожали и начали лопаться одна за другой с хлопками, похожими на выстрелы. Каменные стены затрещали, из старых швов посыпалась крошка.

Пустой-Масато повернул голову, его пустые глаза скользнули по Урахаре, по Тессаю, который уже шагнул вперёд, его руки взметнулись, складывая печать с такой скоростью, что они превратились в размытое пятно.

— БАКУДО № 99: КИН! БАНКИН! — прогремел голос Тессая, заглушая гул разрушения.

Вокруг существа с хлопком схлопнулись толстые, сияющие духовные ремни, пытаясь сковать его руки, ноги, тело. Барьер уровня, который использовали для сдерживания катастроф. Но Пустой-Масато даже не вздрогнул. Он просто… посмотрел на ремни. Его пустые глаза вспыхнули ярче, и ремни, коснувшись его кожи, не сжались, а начали темнеть, покрываться той же костяной коркой, что была на его руке, и рассыпаться в песок.

Тессай, не меняя выражения лица, перешёл ко второй фазе. Воздух сгустился, превратившись в плотную, дрожащую ткань, которая обволокла существо. Песнь первая: «Шириу» — колеблющееся полотно. Но ткань не обездвижила его. Она начала впитываться, втягиваться в серо-бирюзовое свечение, исходящее из его глаз и трещин маски, будто питая его.

Барьер гнулся, как бумага под напором урагана. Каменный пол под ногами Пустого-Масато начал плавиться, превращаясь в блестящую, тёмную стекловидную массу. Он сделал шаг вперёд. Не рывок. Не атака. Просто шаг. И этого было достаточно, чтобы вся сложная, многослойная конструкция бакудо Тессая взорвалась с оглушительным рёвом, отбросив самого Тессая к стене. Гигант шинигами ударился спиной о камень, из его губ брызнула кровь, но он тут же поднялся, готовясь к следующему, уже отчаянному шагу.

Это было не зверство. Не слепая ярость голодного Пустого, как раньше. Движения существа были экономными, точными, как у хирурга. Оно не тратило лишней энергии. Оно просто было, и само его существование в этой форме разрывало реальность вокруг. Это был сознательный пустой. Холодный, расчётливый, лишённый всего, кроме воли к существованию и подавляющего, абсолютного превосходства.

Урахара не двинулся с места. Он стоял, наблюдая, и на его лице впервые за все эти недели, за все годы, что Масато его знал, читался не расчёт, не интерес, не досада. Читался страх. Холодный, чистый, аналитический страх человека, который только что осознал, что выпустил на волю не бомбу, а нечто бесконечно худшее.

Его губы шевельнулись, произнося слова не для других, а для самого себя, как итоговый отчёт:

— Масато… может уничтожить квартал. И даже всю Каракуру. Если Йоруичи была права… Если её данные, которые она получила наблюдая за той битвой… его регенерация в этом состоянии близка к абсолютной… оно почти убило капитана… Это чудовище уровня капитана Готей 13, если не выше… Он давно превзошёл даже Васто Лордов. И самое ужасное… оно учится. Адаптируется. Эволюционирует в реальном времени. Смотри, как оно разобрало бакудо Тессая… не силой, а… ассимиляцией. Катастрофа… неизбежна.

Он посмотрел на треснувший стабилизатор в груди существа, который теперь светился не алым, а тем же серо-бирюзовым цветом, будто заражаясь. Урахара понял — его творение не просто вышло из-под контроля. Оно подчинило себе единственное, что должно было его сдерживать.

Пустой-Масато повернул свои пустые глаза на Урахару. В них не было угрозы. Был интерес. Холодный, чужой интерес к тому, кто его создал. Оно подняло руку — ту самую, покрытую костяными пластинами. Пальцы медленно сжались в кулак. Воздух вокруг кулака закипел, сгустившись в шар искажённой, готовой к выбросу энергии. Оно собиралось не атаковать. Оно собиралось… экспериментировать. Проверить пределы этого мира и своего места в нём.

И в этот самый миг, когда барьер Тессая лежал в обломках, а Урахара замер перед неминуемым, в подвале раздался щелчок.

Не громкий. Не угрожающий. Похожий на звук, которым человек щёлкает языком, привлекая внимание кошки. Звук пришёл не спереди, не сзади. Он пришёл сверху, из пустоты у потолка.

Все, включая Пустого-Масато, инстинктивно подняли головы.

На краю одного из высоких, грубо сколоченных стеллажей, среди склянок и медных трубок, сидел человек. Он не спрыгнул, не материализовался в вспышке света. Он просто появился, будто сидел там всё это время, просто его никто не замечал. Хирако Шинджи. Бывший капитан Пятого отряда. Лидер вайзардов. Он сидел, свесив ноги, и смотрел на происходящее снизу с выражением ленивого, слегка ироничного интереса, как зритель на не очень удачном спектакле.

— Ну и ну, — произнёс он, и его голос, бархатистый, с лёгкой хрипотцой, заполнил подвал, странным образом заглушая гул разрушения. — Кискэ, старина. Ты опять сделал то, что делать было нельзя. И, как обычно, вышла у тебя не конфетка, а… — он махнул рукой в сторону Пустого-Масато, — вот это вот всё. Импозантно, не спорю. Но, на мой взгляд, чересчур.

Пустой-Масато медленно развернулся к нему. Его пустые глаза замерли на фигуре на стеллаже. Реакция была мгновенной, но иной. Не интерес, как к Урахаре. Не игнорирование, как к попыткам сдерживания. Это была реакция зверя, который уловил присутствие другого хищника. Более старого, более опытного, несущего в себе тот же самый, но обузданный запах чуждости. Кулак, сжатый для удара, разжался. Вся его холодная, расчётливая агрессия сфокусировалась теперь на новой цели.

Хирако ничуть не смутился. Он спрыгнул со стеллажа, приземлившись бесшумно, как кошка, в нескольких метрах от существа. Он даже не принял боевой стойки. Он просто стоял, засунув руки в карманы своего длинного пальто, и смотрел на маску, на костяные наросты, на пустые глаза.

— Давай-ка мы это остановим, ладно? — сказал он, и в его голосе не было ни угрозы, ни страха. Была усталая, почти отеческая убедительность. — Шоу, конечно, зрелищное, но пол подвала ты уже испортил. И, боюсь, если продолжишь, придётся перестраивать весь район. А у меня на него свои планы.

И случилось нечто необъяснимое. Внутри того, что когда-то было Масато Шинджи, в самом центре того холодного, чужого сознания, которое захватило контроль, воцарилась тишина. Не потому что оно испугалось. Потому что оно… задумалось. Аналитический интерес к «сородичу» пересилил слепую волю к экспансии. Оно замерло, изучая Хирако, его ауру, его абсолютную, непоколебимую уверенность.

Хирако улыбнулся. Широко, открыто, показывая зубы. Но в улыбке этой не было дружелюбия. Была готовность.

— Молодец. Видишь, можно и без криков. — Он медленно поднял правую руку, не из кармана, а просто перед собой. Его пальцы сложились в странный, непохожий на печать Кидо жест — что-то среднее между щелчком и знаком «тише». — А теперь, парень, давай-ка приляг. Пора отдохнуть. Нам с тобой ещё много о чём поговорить. Но сначала… сон.

Он щёлкнул пальцами. Звука не было. Но по подвалу прошла волна. Не силы. Не давления. Искажения. Искажения самого восприятия, реальности, мысли. Воздух заколебался, цвета стали неестественно яркими, затем потускнели до оттенков серого. Звуки — гул, шипение, собственное дыхание — смешались в невнятный, монотонный гул. Это была не атака. Это было изменение правил игры. Первый шаг к тому, чтобы вырубить сознание, не нанося удара по телу, в котором оно сидело.

Пустой-Масато замер, его пустые глаза расширились — впервые выразив нечто, отдалённо напоминающее замешательство. Он попытался поднять руку, но движение было медленным, тягучим, будто он плыл в густом сиропе. Внутренний гул, бывший основой его существования, начал сбиваться, распадаться на отдельные, бессмысленные частоты.

Хирако стоял, улыбка не сходила с его лица, но глаза его были холодными и абсолютно сосредоточенными. Он смотрел на треснувший стабилизатор, на костяные наросты, на пустые глаза, и в его взгляде читался не страх, а понимание. Понимание того, с чем он имеет дело. И готовность сделать следующий шаг.