Блич: Целитель

Глава 56. Коллектив

Две недели прошли с той поры, как Масато Шинджи переступил порог заброшенного цеха и остался. Две недели без срывов, без кризисов, без новых открытий о своей природе. Две недели, наполненных не эпичными битвами или глубинными медитациями, а самой обыденной, приземлённой рутиной. И в этой рутине таилась суть его новой, начинающейся жизни— не силы, не трансформации, а адаптации.

Этот этап его жизни не имел ничего общего с образом героя, скрывающегося перед решающей битвой, или с экспериментом, за которым пристально наблюдают учёные. Он был чем-то гораздо более простым и гораздо более сложным одновременно. Масато здесь был человеком, которого оставили — миром шинигами, его прежней жизнью, даже иллюзией о возможном излечении. И впервые за долгое, очень долгое время он не пытался от этого бежать. Он просто… оставался.

Мир живых за стенами цеха жил своей шумной, неспешной жизнью, доносясь до них гулом машин, редкими сиренами, криками детей где-то вдалеке. Внутри же царила своя, замкнутая вселенная со своими ритмами и правилами.

Всё началось без событий. Нарочно. Принципиально. Не было тревожных звоночков о деятельности Айзена, не было катастрофических всплесков его собственной энергии, не было даже серьёзных тренировок. Была только жизнь.

Раннее утро в цеху было самым тихим временем. Свет, бледный и холодный, пробивался сквозь запылённые стеклянные панели в верхней части стен, рисуя на бетонном полу длинные, косые полосы, в которых медленно кружилась пыль. Воздух был прохладным, пахнущим металлом, сыростью и остатками вчерашнего костра. Масато просыпался одним из первых — старый, въевшийся в кости режим дежурного медика. Он вставал с жесткого матраса на импровизированных нарах в своём отгороженном ящиками углу, надевал простые, поношенные, но чистые штаны и футболку (одежды у вайзардов хватало на всех, добытой непонятно где) и шёл к импровизированной кухне.

Кухня — это был отдельный угол, отгороженный листами ржавого железа, с походной газовой плиткой, ведром с водой и набором потрёпанных кастрюль и сковородок. Первым делом он ставил на плитку большой, почерневший от копоти чайник. Звук шипящего газа, затем тихое закипание воды — эти звуки стали для него утренним ритуалом, якорем в новом дне. Пока вода грелась, он методично, автоматическими движениями, до боли напоминавшими подготовку к обходу в Четвёртом отряде, мыл несколько кружек, проверял запасы — чай в жестяной банке, дешёвый растворимый кофе в пакетике, немного сахара.

Он не делал этого по приказу. Никто его не просил. Он просто делал. Потому что так было правильно. Потому что в хаосе этого места хоть какая-то упорядоченность давала ощущение контроля. Пусть и над такими мелочами, как чистая кружка и горячий чай.

К тому времени, как чайник начинал свистеть тонким, пронзительным звуком, в зале начинали шевелиться и другие. Первой обычно появлялась Хиори, злая и сонная, как и все утром. Она, не говоря ни слова, брала свою кружку, которую Масато уже поставил на стол, сыпала в неё пакетик с кофе и ждала, пока он нальёт кипятка. Её благодарностью было отсутствие ворчания. Иногда рядом возникал Роджуро, с вечной, ленивой ухмылкой, брал чай, кивал и уходил курить на развалины у входа. Зато, он всегда получал благодарность от Хачи.

Масато почти не говорил без необходимости. Его ответы сводились к «да», «нет», «готово». Он не лез в разговоры, не задавал лишних вопросов. Он наблюдал. И за ним наблюдали.

Его не избегали. Но и не принимали окончательно. Он был чем-то вроде временного жильца, чьё присутствие терпели, но чей статус ещё не определён. Когда после завтрака Маширо и Кенсей уходили на свои «патрули» — что на деле означало блуждание по окрестностям и проверку, не появились ли незваные гости или источники духовной активности, — они не предлагали ему идти с собой. Когда Роджуро садился в своём углу с гитарой и начинал тихо наигрывать меланхоличные мелодии, Масато не подходил слушать, а оставался на своём месте, занимаясь своими делами. Но и не выгоняли его, если он оказывался рядом.

Его обязанности росли органично. Увидев, что куча мусора у одного из выходов мешает, он взял лопату и отгрёб её в сторону. Заметив, что одна из опор навеса над «спальным» районом треснула и скрипит на ветру, он нашёл среди хлама обрезки трубы и металлические пластины и, пользуясь старыми навыками из Руконгая и базовым пониманием структур, подпер и укрепил её. Он не ждал похвалы. Он просто устранял проблему. Как делал бы в своём отряде.

Однажды днём, когда холодный осенний дождь снова забарабанил по крыше, а внутри было сыро и неуютно, он обнаружил в одном из ящиков старый, потрёпанный, но работающий переносной телевизор с DVD-проигрывателем. Покопавшись, нашёл и коробку с дисками — в основном дешёвыми боевиками и дурацкими комедиями, оставшимися, видимо, от предыдущих «жильцов». Он почистил контакты, подключил телевизор к генератору, и вечером в цеху, впервые за долгое время, зазвучали не только гитара Роджуро или ругань Хиори с кем-нибудь, а плоский, с хрипотцой звук из динамиков. Никто не сказал спасибо. Но в тот вечер все, даже обычно уединявшийся Хачиген, так или иначе оказались в радиусе видимости экрана, молча наблюдая за немыслимыми трюками голливудского героя.

Шинджи Хирако в эти две недели держался особняком. Он не игнорировал Масато, но и не искал с ним контакта. Он появлялся, исчезал, иногда что-то обсуждал с другими вайзардами тихим, серьёзным тоном, совсем не похожим на его обычную насмешливую манеру. Масато часто ловил на себе его взгляд — не оценивающий, не подозрительный, а… наблюдающий. Холодный, аналитический взгляд человека, который ждёт.

Однажды вечером, когда Масато зашивал порванный брезент, которым закрывали один из проломов в стене, Хирако подошёл и сел на ящик рядом. Он молча смотрел на его работу несколько минут.

— Аккуратно шьёшь, — наконец заметил он. — Не как сапёр, а как… портной.

— В Четвёртом отряде часто приходилось, — не поднимая головы, ответил Масато. — Одежду, перевязки, иногда кожу. — Он сделал очередной ровный стежок. — Это зашить проще, чем людские души.

Хирако хмыкнул.

— Дыры в душах редко когда зашивают. Чаще всего, просто латают. Коряво. Кровоточит ещё долго. — Он помолчал. — Тебе не скучно?

Вопрос прозвучал неожиданно. Масато на секунду остановился.

«Скучно? После всего?» — мысль казалась абсурдной.

— Нет, — ответил он вслух. — Я бы предпочел слово «спокойно». Как я люблю.

— Спокойно, — повторил Хирако, как бы пробуя слово на вкус. — Интересное определение. Большинство на твоём месте рвало бы на себе волосы от бездействия. Или пыталось бы тренироваться до потери пульса. А ты… чинишь брезент. Варишь чай. Смотришь дурацкие фильмы.

Масато закончил стежок, откусил нитку.

— Я устал рвать на себе волосы. И тренироваться… пока что я не знаю, как это делать, не навредив. А безделье… оно хуже любой работы.

Хирако кивнул, встал и, уже уходя, бросил через плечо:

— Неплохо. Продолжай в том же духе. Только брезент тот всё равно прохудится через месяц. Металл здесь всё проедает.

Он ушёл, оставив Масато одного. И тогда до него дошёл истинный смысл этих двух недель, этого нарочитого отсутствия событий. Это была проверка. Не на силу. Не на потенциал. На выдержку. На способность существовать в этой серой, неопределённой зоне, где ты не больной, не герой, не изгой, принятый в стаю, а просто… временный обитатель. Хирако намеренно держал дистанцию, создавая этот вакуум, чтобы посмотреть: если станет скучно — уйдёт ли он? Если не будет прямых указаний — сбежит ли обратно в иллюзию старой жизни или в панику новой? Выдержит ли он тишину, в которой слышен только шелест собственных мыслей и гул чужеродного присутствия внутри, ставшего теперь просто частью фона, как шум в ушах?

Масато отложил иглу и посмотрел на аккуратно зашитый брезент, на свой шов, ровный и прочный. Он не сбежал. Он не заскучал. Он просто жил. День за днём. Чиня, убирая, наблюдая, молча участвуя в этой странной, ущербной, но живой коммуне выживших. И в этой рутине, в этой «скуке», он начал понимать кое-что очень важное: адаптация — это не громкий прорыв. Это тихое, ежедневное возвращение иглы в ткань, заваривание чая, наблюдение за дождём за окном. Это принятие того, что ты больше никому не принадлежишь, и впервые за долгое время — не попытка убежать от этого факта, а просто жизнь с ним.

Третья неделя пребывания Масато в цеху ознаменовалась первым небольшим, но значимым нарушением рутины. Не из-за внутреннего кризиса или внешней угрозы. Всё было проще и обыденнее. Хачиген, вернувшись с одного из своих обходов, сообщил, что на старой промзоне в нескольких километрах отсюда, возле полузаброшенных элеваторов, скопилось несколько слабых пустых. Не опасных для города, но создающих «помехи» и привлекающих лишнее внимание. Проблему нужно было устранить. Рутинная зачистка.

Хирако, выслушав доклад, кивнул и обвёл взглядом зал, который в тот момент был почти пуст — Хиори, Кенсей и Маширо ушли по своим делам, Лав что-то изучал в дальнем углу, а Роджуро пропадал где-то на «кухне».

— Ладно, разомнём кости, — сказал он, потягиваясь. — Масато, собирайся. Поехали.

Фраза была брошена так же небрежно, как если бы он предложил сходить за хлебом. Масато замер на секунду, откладывая тряпку, которой вытирал пыль со стола.

«Со мной? На вылазку? Не как наблюдателя, а… на работу?»

Он кивнул, не задавая вопросов, и пошёл к своему углу. Оружия у него не было — Хоко, его дзампакто, был потерян, а может, уничтожен ещё во время трансформации в Сейрейтее. Он просто надел поверх футболки тёмную куртку, доставшуюся ему из общих запасов, и вышел следом за Хирако в прохладный, предвечерний воздух.

Дорогу до элеваторов они преодолели пешком, двигаясь не спеша, по безлюдным промзонам и пустырям. Хирако шёл впереди, засунув руки в карманы пальто, иногда насвистывая какую-то бесхитростную мелодию. Он не читал лекций, не давал инструкций. Это была не тренировка. Это была просто дорога. Масато шёл следом, ощущая под ногами неровную землю, покрытую щебнем и жёсткой пожухлой травой, и слушая далёкие звуки города — гудки поездов, рёв грузовиков где-то на трассе. Воздух пах пылью, дизельным выхлопом и осенней сыростью.

Элеваторы представляли собой несколько огромных, ржавых цилиндрических башен, соединённых лентами полуразрушенных транспортеров. Место было мрачным, заброшенным и идеальным для заселения слабыми духами, тянущимися к остаткам человеческого страха и одиночества. Уже на подходах Масато почувствовал знакомое, тошнотворное давление — не сильное, но рассредоточенное, исходящее из нескольких точек сразу. Это были действительно слабые пустые, едва ли не простейшие, но их было штук пять или шесть.

Хирако остановился у края асфальтовой площадки перед башнями, осмотрелся.

— Ну что, мы красавцы, Масато — пробормотал он. — Стандартная схема. Я зайду слева, ты — справа, соберём их в центр и прихлопнем. Никаких фокусов. Просто работа. — Он посмотрел на Масато. — Справишься?

Вопрос не был проверкой силы. Он был проверкой понимания. Масато кивнул. Справится. Со слабыми пустыми он справлялся и до всего этого кошмара, ещё в Рукногае.

Они разошлись. Масато обоёл правую башню. Давление пустых стало ближе, ощутимее. Он увидел их — три бесформенных, пульсирующих сгустка тьмы с белыми масками, копошащихся у основания элеватора, будто что-то выискивая в мусоре. Они его не заметили.

И тут начались проблемы. Не с силой. С решением. С ритмом.

Масато замер, оценивая ситуацию. Его аналитический ум, его Глаза Истины, даже в подавленном состоянии, автоматически начали просчитывать варианты: угол атаки, возможные пути отступления пустых, их реакцию. Он привык действовать так — взвешенно, осторожно, с минимизацией рисков. Но здесь, в этой ситуации, эта осторожность стала помехой. Пока он оценивал, один из пустых, почуяв что-то, поднял свою бесформенную «голову» и издал шипящий звук.

С левой стороны послышался резкий, отрывистый звук — не крик, а что-то вроде щелчка. Хирако уже начал действовать. Масато понял, что запаздывает. Он рванулся вперёд, пытаясь скомпенсировать задержку, но его движение было слишком прямолинейным, слишком предсказуемым. Он направил ладонь, пытаясь сконцентрировать реяцу для простого духовного удара, но концентрация давалась с трудом — не из-за слабости, а из-за внутреннего барьера, страха непроизвольно вызвать не то.

Его удар ударил по воздуху рядом с пустым, лишь слегка отбросив его. Два других с шипением развернулись к нему. Их атаки были примитивными — выбросы сгустков духовной слизи, но их было несколько, и они летели с разных сторон. Масато, вместо того чтобы парировать или увернуться, инстинктивно отпрыгнул назад, пытаясь выиграть время для нового замаха. Он снова ошибся в ритме — его отскок пришёлся как раз на момент, когда один из сгустков должен был пролететь мимо, и тот задел его по плечу, обжигая кожу холодным, липким огнём.

Боль была несильной, но она ещё больше сбила его с толку. Он увидел, как из-за угла башни вылетел Хирако. Тот двигался не с феерической скоростью капитана, а с экономичной, почти ленивой эффективностью. Он почти не использовал свой дзампакто, даже не использовал Шикай. Он просто делал лёгкие, точные движения рукой, размахивая своим клинком в воздухе. Всего за несколько взмахов, он разрубил двух пустых. Он работал чисто, без усилий, как опытный мясник, разделывающий тушу.

Масато, придя в себя, попытался помочь. Он снова выбросил ладонь, на этот раз собрав реяцу более сфокусированно. Голубоватый сгусток энергии вырвался и ударил в одного из уже повреждённых пустых, добив его. Но его движение было резким, несогласованным с действиями Хирако, и он едва не попал заклинанием в другого Шинджи, целясь в пустого.

Бой, если это можно было так назвать, длился меньше минуты. Три пустых с правой стороны были уничтожены: два — Хирако, один — Масато. Ещё пара, которых добил Хирако с левого фланга, уже рассыпалась в прах.

Тишина, наступившая после, была густой и неловкой. Масато стоял, тяжело дыша, чувствуя жгучую холодную боль на плече и ещё более жгучую досаду внутри. Он облажался. Запаздывал, ошибался в расчётах, был слишком осторожен там, где нужна была решительность, и слишком резок там, где нужна была координация. Он подвёл. Не катастрофически, но подвёл.

Хирако подошёл, отряхивая несуществующую пыль с рукава. Он не выглядел ни злым, ни разочарованным. Он выглядел… обычным. С той самой улыбкой.

— Ну, с задачей справились, это главное, — констатировал он. — Местность чиста. Мы молодцы. Пойдём обратно.

Масато молча кивнул, готовый к отчёту, к разбору ошибок, к заслуженному выговору. Он привык к этому. Унохана могла быть безжалостной в разборе промахов. Он ожидал чего-то подобного.

Но Хирако просто развернулся и пошёл обратно по тому же пути, каким они пришли. Масато, сбитый с толку, последовал за ним. Они прошли метров сто в тягостном, как ему казалось, молчании. Потом Хирако, не оборачиваясь, заговорил. Его голос был спокойным, без тени упрёка.

— В следующий раз не тормози, — сказал он. — В битве со слабаками думать вредно. Видишь — бьёшь. Всё. — Он сделал паузу, доставая из кармана пачку сигарет. — Но, даже если затормозишь… — он закурил, выдохнул струйку дыма, которая тут же развеялась в прохладном воздухе, — я подстрахую. Мы не в Готее. Здесь не снимают баллы за технику. Здесь важно, чтобы в конце дня все были живы и цель выполнена. Ты свою цель выполнил. Пусть и криво.

Он шёл дальше, оставляя эти слова висеть в воздухе за собой.

Масато шёл следом, и эти простые, лишённые пафоса фразы ломали в его голове больше, чем любая похвала или любая критика. Его не отчитали. Его прикрыли. Не потому что он слабый и нуждается в защите. Потому что он был частью операции. Пусть неумелой, пусть запаздывающей, но частью. И если эта часть спотыкается, её не выбрасывают — её подстраховывают, чтобы операция в целом была выполнена.

В этих словах не было снисхождения. Было принятие. Принятие того, что он может ошибаться. Что он ещё не отточил свои новые навыки (или отсутствие старых) до блеска. И что это нормально. Потому что они были не идеальной армией, а сборищем выживших, где каждый когда-то начинал с подобных косяков.

Они шли обратно, и Масато уже не чувствовал на себе того давящего взгляда оценки, который ловил в первые дни. Он чувствовал… просто присутствие другого человека, идущего рядом. Человека, который взял на себя ответственность за его спину на поле, пусть и условном. И впервые с тех пор, как он оказался здесь, тягостное ощущение себя как «временного», как «гостя на испытательном сроке», начало рассеиваться. Его не приняли в стаю. Но ему дали понять, что у него есть место в строю. Кривое, неустойчивое, но место. И это значило больше, чем любое формальное признание.

После той первой, неуклюжей вылазки что-то в атмосфере цеха изменилось. Не глобально. Не было торжественного принятия в круг или объявления о начале официальных тренировок. Изменилось отношение. Теперь, когда Масато мыл кружки по утрам или подметал бетонный пол старым, растопыренным веником, на него уже не смотрели как на призрака из другого мира. На него смотрели как на… того парня, который был с Хирако на элеваторах. Который лажал, но не сбежал. И которому Хирако прикрыл спину.

И началось обучение. Но не то, к которому он привык в Академии шинигами или под крылом Уноханы — с чёткими методиками, теорией, расписанием и целями. Это было неформальное, почти хаотичное обучение, вплетённое в самую ткань быта. Каждый вайзард «цеплял» его по-своему, как будто передавая свой собственный, выстраданный кусочек знания о выживании.

Первым подошёл Мугурума Кенсей. Это случилось на следующее утро после вылазки. Масато, как обычно, пытался привести в порядок груду металлолома в одном из дальних углов — сортировал ещё годные куски от полной ржавой трухи. Кенсей молча подошёл, взял из его рук тяжёлую ржавую балку, которую Масато, чьё тело ещё полностью не восстановилось, с трудом тащил, и отшвырнул её в сторону с лёгким щелчком запястья.

— Ты тянешь, как будто боишься, что она укусит, — констатировал он своим низким, спокойным голосом. — Тело твоё зажато. Не от усталости. От ожидания удара. Изнутри.

Он не стал ничего объяснять дальше. Он просто начал… работать. Не с Масато, а рядом с ним. Таскать железо, разбирать завалы. Но делал он это с такой лёгкой, почти кошачьей грацией, что каждое его движение казалось естественным продолжением мысли. Он не напрягался. Он просто делал. И через такой «работы» он внезапно остановился, посмотрел на Масато, который уже покрылся потом и еле держался на ногах, и сказал:

— Достаточно. Отдохни.

Масато, ошеломлённый, опустился на груду относительно чистых досок. Кенсей сел рядом, не глядя на него.

— Не в силе дело, — произнёс он, глядя куда-то в пространство перед собой. — В пустоте. Между мыслью и движением. Ты слишком много думаешь, прежде чем сделать. «А если вылезет маска? А если случится срыв? А если не получится?» Пока думаешь — противник уже сделал. Нужно, чтобы тело решало само. А для этого нужно довести его до состояния, когда думать уже нет сил. Остаётся только действовать. Инстинктом. Даже если этот инстинкт кривой, он всё равно твой.

Он замолчал, дав Масато отдышаться. Физическая усталость была колоссальной, но странным образом, в этой усталости, внутренний гул, постоянный спутник, отступил, стал тише. Тело, доведённое до предела простой физической работой, перестало «бояться резких решений». Оно просто существовало.

Через день с ним заговорил Оторибаши Роджуро. Тот сидел на своём обычном месте с гитарой, но не играл. Он просто сидел и дышал. Масато, проходя мимо, задержался на секунду, наблюдая за его ровными, глубокими вдохами и выдохами.

— Садись, — тихо сказал Роджуро, не открывая глаз.

Масато сел на ящик напротив.

— Дыши, — скомандовал Роджуро. — Не как на тренировке. Не для концентрации. Просто дыши. И слушай.

Масато попытался. Первые минуты были мучительными — он ловил себя на том, что пытается контролировать глубину вдоха, его ритм. Потом усталость и монотонность взяли своё. Он просто начал дышать. И слушать. Сначала только своё дыхание и далёкий шум города. Затем он начал различать другие звуки: тихое потрескивание дров в печурке, скрип железа на ветру снаружи, ровное, едва слышное гудение самого Роджуро — не звук, а вибрация его реяцу.

— Слышишь ритм? — спросил Роджуро. — У всего есть ритм. У дыхания. У сердцебиения. У реяцу. И у того, что внутри тебя. Оно не хаотично. Оно просто идёт в своём, чужом темпе. Ты пытаешься его заглушить, перебить своим. Не надо. Попробуй подстроиться. Вдох — твой. Выдох… позволь ему быть чуть длиннее. Чуть грубее. Не подавляй. Встрой. Как вторую партию в музыке.

Масато попробовал. На выдохе он мысленно «приоткрыл» ту самую внутреннюю дверь не настежь, а на щель. И вместо того чтобы вырваться наружу искажённой волной, гул изнутри просто… вышел вместе с выдохом. Не как атака. Как часть процесса. Давление в груди чуть ослабло. Он не пытался подавить маску. Он просто позволил её ритму существовать параллельно своему. И в этом странном, дисгармоничном дуэте была своя, неуклюжая стабильность.

Лав подходил к делу с другой стороны. Однажды, когда Масато, сидя у костра, пытался, следуя совету Роджуро, уловить и выровнять внутренний ритм, Лав внезапно бросил в огонь пустую консервную банку. Металл упал в угли с громким, резким лязгом и шипением. Масато вздрогнул, концентрация разлетелась в прах.

— Зачем? — не выдержал он, с раздражением глядя на Лава.

Тот, не отрываясь от чистки своих очков, ухмыльнулся.

— А ты зачем так сосредотачиваешься? Ждёшь, когда с потолка упадёт ответ на все вопросы? Жизнь, браток, она любит подкидывать консервные банки в самый неподходящий момент. Если ты каждую такую мелочь будешь воспринимать как конец света — сойдёшь с ума. Расслабься. Контроль — это не когда всё тихо. Контроль — это когда всё орет, грохочет и пахнет горелым, а ты всё равно делаешь то, что нужно.

Он встал, потянулся.

— Ты слишком привык к порядку. К предсказуемости. К «если я сделаю А, случится Б». Здесь так не работает. Здесь в любой момент тебе в голову может прилететь банка. Или что-то похуже… И тебе нужно быть готовым не к конкретной угрозе, а к тому, что твоё красивое равновесие в любой момент может кто-то или что-то испортить. И это нормально. Абсурдно, но нормально.

После этого Лав начал делать это регулярно. То неожиданно громко кашлял рядом, когда Масато медитировал. То спрашивал какой-нибудь дурацкий вопрос невпопад. То включал на полную громкость тот самый потрёпанный телевизор с какой-нибудь идиотской комедией. Он ломал концентрацию специально, нарушал тишину, вносил хаос. И постепенно, через раздражение и злость, Масато начал учиться. Учиться не цепляться за контроль как за спасательный круг. Учиться сохранять внутренний стержень даже когда внешний мир (или Лав) устраивал цирк.

Самой жёсткой была Хиори. Она не учила. Она просто говорила правду. Без попыток смягчить.

Однажды, после особенно изматывающего дня, когда Масато, пытаясь повторить упражнение с ритмом, не справился и у него на несколько секунд проступила маска, вызывая у всех лёгкое напряжение, Хиори подошла к нему, когда он сидел, и села на корточки, опустив голову на руки.

— Устал? — спросила она, её голос был ровным, почти безэмоциональным.

— Да, — признался он.

— И будешь уставать дальше, — констатировала она. — Это не закончится. Не будет такого дня, когда ты проснёшься и скажешь: «Всё, я справился, я контролирую». Не будет. Это навсегда. Как шрам. Иногда будет чесаться. Иногда — ныть. Иногда — кровить. Ты либо с этим живёшь, либо сходишь с ума. Третьего нет.

Она посмотрела на него своими острыми глазами.

— Не жди, что мы будем тебя жалеть или подбадривать. «Ты справишься» — это ложь. Может, справишься. Может, нет. Но мы здесь не для того, чтобы держать тебя за ручку. Мы здесь потому, что иначе будет хуже. И ты здесь по той же причине. Запомни это. И не ной. Нытьё здесь не любят.

Она развернулась и ушла, оставив его с этой голой, беспощадной правдой. И в этой правде не было жестокости. Была честность. Та самая честность, которой не хватало в утешениях Урахары или в молчаливой надежде на чудо. Здесь не обещали. Не требовали героизма. Просто констатировали факт: ты в дерьме. Или учишься в нём плавать, или тонешь. Выбор за тобой. Но мы, те, кто уже немного научился, можем показать, как двигать руками. Не более.

И постепенно, через физическую пустоту Кенсея, через ритм Роджуро, через абсурд Лава и жёсткую правду Хиори, Масато начал понимать. Вайзарды — это не команда в привычном смысле. Не отряд с чёткой иерархией и общей целью. Они даже не «товарищи по несчастью» в сентиментальном значении.

Они были людьми, которые выжили. Рядом. Не вместе против чего-то, а просто рядом. Каждый нёс свой груз, свою боль, свою искажённую природу. И они нашли способ существовать в этом соседстве, не уничтожая друг друга. Не из любви или долга. Из прагматичного понимания, что в одиночку — хуже. Они делились не силой, а опытом выживания. Не требуя взамен лояльности или благодарности. Просто потому что это делало их общее существование чуть менее невыносимым.

И именно поэтому здесь, в этом холодном цеху, среди ржавчины и призраков прошлого, было то, чего не было ни в Готее с его дисциплиной, ни в подвале Урахары с его опекающей заботой. Здесь не требовали стать кем-то. Здесь не обещали светлого будущего.

Здесь просто оставались. Давая понять, что пока ты сам не сдашься, пока ты борешься, пусть и неумело, пусть и с кровью из носа и дрожью в коленях — у тебя есть место у этого костра. И есть люди, которые, не поворачиваясь, прикроют твою спину от летящей в твою голову банки или слабого пустого. Не из героизма. Из того же прагматичного расчёта: сегодня — твоя, завтра — моя. Так проще выжить. Всем.

Прошли ещё недели. Холодный осенний воздух окончательно сменился почти зимним, хотя зимы ещё не было, пронизывающим до костей. В цеху стало ещё холоднее, несмотря на постоянно тлеющий костёр и приспособленные где-то обогреватели, которые гудели и потрескивали, отвоевывая у сквозняков небольшие островки тепла. Пыль, поднятая ногами, теперь смешивалась с мелкой золой от костра, оседая на всех поверхностях серым, бархатистым слоем. Масато научился различать новые запахи: запах мокрой шерсти, когда кто-то возвращался с улицы под дождём или снегом; запах дешёвого бензина от генератора; и всё тот же, сладковато-гнилостный привкус, который теперь витал не только вокруг него, но и едва уловимо — вокруг других вайзардов, когда они были особенно напряжены или уставшими.

Тренировки, если их можно было так назвать, сместили акцент. Теперь речь шла не о том, чтобы «вызвать маску» или «контролировать её». Это этап считался пройденным, пусть и на самом базовом уровне. Новая цель была более тонкой и куда более сложной: научиться не паниковать, когда она уже есть.

Это было нечто в корне отличное от всех предыдущих попыток. Раньше сам факт проявления маски был сигналом тревоги, знаком надвигающейся катастрофы, которая требовала немедленного подавления или привела к потере контроля. Теперь же Хирако и другие начали создавать ситуации, где маска была не побочным эффектом, а… рабочим инструментом. Которым нужно было пользоваться. Сохраняя при этом голову.

Первые попытки проводились в относительной изоляции — Масато сидел в своём углу, пытаясь удержать маску на лице, просто глядя на стену. Но этого оказалось недостаточно. Маска в тишине и пустоте вела себя сносно, её присутствие было почти нейтральным. Но стоило появиться внешнему раздражителю…

Поэтому тренировки перенесли в центр зала, в самое «оживлённое» место. Не в смысле опасности, а в смысле присутствия жизни. Теперь Масато садился на старый автомобильный аккумулятор, служивший табуреткой, прямо рядом с костром, вокруг которого обычно кипела какая-то деятельность. Хиори могла точить свой клинок с раздражающе резким скрежетом. Лав — громко спорить о чём-то с Роджуро, который в ответ тихо наигрывал на гитаре что-то диссонирующее. Маширо и Хачиген могли рядом отрабатывать какие-то тихие, не сложные жесты бакудо, от которых воздух едва заметно дрожал. А Хирако просто стоял рядом, покуривая и наблюдая, его взгляд, обычно насмешливый, становился острым и невероятно внимательным.

Задача была проста на словах, но невыносимо сложна на деле: вызвать маску. И удерживать её. Не для чего-то. Просто удерживать. Дышать. Существовать. При этом оставаясь собой. И не реагировать на внешние раздражители.

Первые попытки были катастрофой. Как только костяная структура начинала проступать на его лице, а холодное, чуждое давление заполняло грудину, паника, старая, въевшаяся в подкорку, накрывала с головой. Сердце начинало колотиться, дыхание сбивалось, и маска, уловив этот всплеск страха, тут же пыталась «углубиться», прорасти дальше, стать плотнее. Его собственное реяцу в ответ инстинктивно пыталось её подавить. Возникала внутренняя борьба, которая через несколько секунд заканчивалась либо болезненным срывом, либо тем, что маску приходилось «сбивать» вмешательством извне.

Но он продолжал. День за днём. Снова и снова.

Он учился дышать в маске. Это было первое и самое важное. Дыхание — основа всего. Хирако, стоя рядом, иногда просто говорил: «Вдох. Выдох. Медленнее. Не ты дышишь. Дышит тело. Ты просто наблюдаешь». Масато пытался. Он чувствовал, как холодный воздух, втягиваемый через нос, проходит мимо костяной пластины, прилегающей к щеке, и этот контакт вызывал приступ омерзения. Он заставлял себя не обращать внимания. Вдох. Выдох. Просто механический процесс.

Он учился двигаться экономно. Первые разы, когда маска была на лице, он сидел, скованный как статуя, боясь пошевелиться, чтобы не «разбудить» её ещё сильнее. Потом Хирако заставил его делать простые действия: взять кружку, поднести её к губам, поставить обратно. Движения были деревянными, неуклюжими, но он их делал. И маска… не реагировала. Она была просто ещё одним органом чувств, пусть и чужим. Постепенно движения становились плавнее. Не такими, как раньше, но приемлемыми.

Самым трудным было не давать Пустому «повышать тон». Потому что оно было не пассивным. Оно реагировало. На резкий звук, на внезапное движение, на всплеск чужого реяцу. И его реакция была простой и примитивной: агрессия, желание ответить, «повысить тон» в ответ, выпустить больше своей чужеродной энергии. Масато учился гасить эти импульсы. Не подавлением, а… перенаправлением. Как опытный всадник гасит первый рывок вздыбленной лошади не грубой силой, а мягким, но твёрдым смещением центра тяжести и успокаивающим голосом. Он мысленно «сглаживал» эти всплески, признавая их: «Да, я вижу. Но сейчас не надо. Потом. Не сейчас.»

Результаты пришли не сразу и были скромными.

Пять секунд. Это был первый стабильный результат. Пять секунд, в течение которых маска была на лице, он дышал ровно, тело было относительно расслаблено, а внутренний гул оставался на фоновом, управляемом уровне. Пять секунд без паники. Это было ничто в масштабах боя, но всё в масштабах его личной войны.

Затем семь. Восемь. С каждой дополнительной секундой напряжение нарастало в геометрической прогрессии. Это было похоже на удержание всё более тяжёлого веса на вытянутых руках. Мышцы души начинали дрожать, концентрация рассыпалась, и на девятой, десятой секунде обычно случался срыв — маска пыталась «рвануть», а ему приходилось с усилием её «гасить», что отзывалось головной болью и носовым кровотечением.

Десять секунд стал твёрдым, непреодолимым пределом. Пределом, за которым начинались «последствия» — не срыв, но состояние глубокого, выматывающего истощения, после которого он мог только сидеть и тупо смотреть в стену, не в силах даже мысли собрать.

Но был и другой, куда более важный результат. Постепенно, с каждым днём, момент снятия маски переставал быть следствием срыва или исчерпания лимита. Он становился… выбором.

Однажды, после особенно удачной попытки, когда он продержался восемь секунд, и маска вела себя относительно спокойно, Хирако, наблюдавший, как всегда, с сигаретой в зубах, просто кивнул и сказал:

— Достаточно. Убери.

И Масато, собрав остаток воли, не потому что не мог больше, а потому что получил команду, медленно, осознанно начал «закрывать» маску. Не резко, не в панике. Плавно. Как сворачивают знамя после церемонии. Костяная структура стала терять чёткость, свечение угасло, давление отступило обратно в глубины. Через пару секунд на его лице остался лишь бледный шрам и лёгкая испарина на лбу.

Он сидел, тяжело дыша, но в сознании. Он сам её снял. По своему выбору. Не потому что она его победила, а потому что он решил, что на сегодня хватит.

Именно в этот момент он почувствовал на себе взгляды. Не пристальные, не оценивающие. Просто взгляды. Он обвёл глазами зал. Хиори, сидевшая у костра, на секунду оторвалась от точения клинка, посмотрела на него, потом кивнула, один короткий, деловой кивок, и вернулась к своему занятию. Лав, лежавший на матрасе, хмыкнул, но не сказал ничего едкого. Роджуро тихо перебрал струны, и звук был не диссонирующим, а скорее… разрешающим. Маширо и Кенсей, стоявшие в стороне, просто развернулись и пошли по своим делам, их осанка была чуть менее напряжённой, чем обычно. Хачи просто улыбнулся. Лиза, которую Масато почти не видел, всего-навсего поправила очки

Хирако затушил сигарету, раздавив окурок ботинком об бетон.

— Нормально, — произнёс он. Его голос был лишён восторга, но и критики в нём не было. Была простая констатация факта, как если бы он сказал «дождь пошёл» или «чай закипел». — Завтра попробуем с движением посерьёзнее. Не бойся упасть — поднимем.

И это было всё. Никаких аплодисментов. Никаких «молодец, ты справился». Никаких анализов ошибок. Просто «нормально» и план на завтра. И это… это значило для Масато больше, чем любые похвалы. Потому что это значило, что его прогресс, пусть микроскопический, был замечен. И признан как нечто само собой разумеющееся. Как часть общего процесса. Он не был больше «проблемой, над которой работают». Он был тем, кто работает. И его маленькая победа — десять секунд контроля и осознанное снятие маски — была просто ещё одним шагом в длинной череде таких же шагов, которые делали все остальные. Ничего особенного. Просто работа.

Он остался сидеть у потухающего костра, чувствуя, как усталость медленно разливается по телу, но в этой усталости не было отчаяния. Было пустое, ровное спокойствие. Он посмотрел на свои руки, на те самые, чуть светящиеся вены, которые теперь казались ему не клеймом, а просто… особенностью. Как шрам. Он больше не паниковал при мысли о маске. Он учился с ней жить. Не как с врагом. Не как с болезнью. Как с частью себя. Неприятной, опасной, но частью. И этот факт, признанный не только им, но и теми, кто жил рядом, был самым важным итогом этих долгих, холодных недель. Он нашёл не исцеление. Он нашёл способ существования. И этого, как оказалось, было достаточно, чтобы не сойти с ума.

Зима в Каракуре окончательно вступила в свои права. Холодный, колючий воздух снаружи цеха стал таким плотным, что его, казалось, можно было резать ножом. Внутри, несмотря на все усилия, царил пронизывающий, сырой холод, который пробирался сквозь слои одежды и оседал ледяной пылью на лёгких. Генератор, работавший на пределе, чтобы обеспечить энергией обогреватели и лампы, гудел теперь на новой, более низкой и тревожной ноте, будто протестуя против перегрузки. Его звук смешивался с постоянным сквозняком, свистящим в щелях стен и выбитых оконных рамах, создавая гулкий, беспокойный фон.

Тренировки продолжались, вписываясь в этот суровый зимний ритм. Место у костра стало почти священным — единственным по-настоящему тёплым пятном во всем огромном, промёрзшем пространстве цеха. Пламя, питаемое всем, что могло гореть — старыми досками, обломками ящиков, даже прессованными брикетами из какого-то непонятного горючего материала, которое добывал Хачиген, — отбрасывало на стены и потолок гигантские, пляшущие тени, которые делали знакомое помещение чужим и немного пугающим.

Именно здесь, в этом круге тепла и света, Масато провёл свою очередную попытку. Цель была всё та же: удержание. Но сегодня что-то было иначе. Может, сказывалось привыкание. Может, наконец-то начали срабатывать те самые, вымученные неделями навыки. Может, просто тело и дух, доведённые до предела холодом и постоянным напряжением, нашли какой-то новый, более глубокий ресурс.

Он сидел на том же автомобильном аккумуляторе, спиной к стене, чтобы не отвлекаться на происходящее в зале. Перед ним горел костёр. Он смотрел не на пламя, а на тёмный, потрескавшийся бетон пола между своими ногами. Вдох. Выдох. Не глубокий, не прерывистый. Ровный, как стук метронома. Он позволил маске проявиться. Она пришла привычно, без сопротивления, как старая, нелюбимая, но знакомая одежда. Холодок по щеке, лёгкое давление в груди, тусклое, серо-бирюзовое свечение на периферии зрения от костяной пластины на левой стороне лица.

Пять секунд. Дыхание ровное. Тело расслаблено, насколько это возможно. Гул внутри — фоновый, монотонный, почти убаюкивающий.

Восемь. Напряжение начало нарастать, знакомыми волнами, подступая к вискам. Он не стал с ним бороться. Он просто наблюдал за ним, как за течением реки. «Да, есть напряжение. Оно здесь. Но оно — не я.»

Десять. Старый предел. Тот рубеж, за которым обычно всё начинало рушиться. Голова начинала кружиться, в ушах звенело, маска «дергалась», пытаясь углубиться. Сегодня… сегодня этого не произошло. Напряжение было, оно было сильным, выжимающим пот из пор и заставляющим мышцы спины и шеи каменеть. Но паники не было. Не было того животного, первобытного страха потери себя. Была только усталость. Глубокая, всепроникающая, но управляемая усталость.

Он сделал ещё один вдох. И выдох. Одиннадцатая секунда.

Маска была всё ещё на месте. Она не росла. Не пыталась захватить контроль. Она просто была. Частью его. Неприятной, холодной, чужеродной, но частью. И он сидел с ней. Дышал с ней. Существовал с ней. Одиннадцать секунд.

Сигналом стала не боль и не срыв, а простое осознание: достаточно. Он достиг нового рубежа. И это был хороший рубеж. Не нужно его ломать сегодня. Нужно остановиться на успехе.

Он медленно, с ощущением, будто отрывает от кожи кусок замороженного мяса, начал «сворачивать» маску. Процесс был более плавным, чем когда-либо. Не резкое обрушение, а постепенное угасание. Свечение поблёкло, костяная текстура стала прозрачной, как лёд, и растаяла, оставив после себя лишь бледный шрам и глубокую, вымотанную пустоту.

Маска исчезла. Масато сидел, обливаясь холодным, липким потом, который тут же начал леденеть на коже в пронизывающем холоде. Дыхание было тяжёлым, хриплым, каждый вдох обжигал лёгкие. Всё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью — не от страха, а от невероятного напряжения, которое только что отпустило. Голова была тяжёлой, мысли вязкими, как смола. Он чувствовал себя так, будто только что пробежал марафон по горной тропе с грузом на плечах. Было опустошающе. И в то же время… ясно.

Он не стал сразу вставать. Он просто сидел, опустив голову, слушая, как его сердце постепенно успокаивается, а в ушах вместо звона возвращается привычный гул генератора и потрескивание костра.

Движение в углу зрения заставило его поднять голову. Хиори, сидевшая на ящике по другую сторону костра и, казалось, полностью погружённая в процесс натирания рукояти своего короткого меча какой-то маслянистой тряпкой, вдруг оторвалась от своего занятия. Она посмотрела на него. Не пристально. Не оценивающе. Просто посмотрела. Её маленькое, вечно раздражённое лицо было, как обычно, бесстрастным.

Затем, не говоря ни слова, не меняя выражения, она наклонилась к груде тряпья и старой одежды, сваленной рядом с её ящиком, вытащила оттуда смятое, но относительно чистое полотенце из грубой, вафельной ткани. Она сложила его в несколько раз, чтобы получился плотный прямоугольник, и, не вставая с места, резким, точным движением кисти швырнула его через костёр.

Полотенце, оперевшись о воздух, описал невысокую дугу и упало Масато прямо на колени. Удар был мягким, почти невесомым. Он лежало там, тёплое от близости к огню, с лёгким запахом старого мыла и дыма.

Хиори уже не смотрела на него. Она вернулась к своему мечу, её пальцы снова начали методично двигать тряпкой по деревянной рукояти. Она не сказала ни слова. Не крикнула «На, протрись!». Не бросила что-нибудь вроде «Не разлей воду вокруг». Ничего. Просто кинула полотенце. И всё.

Масато посмотрел на этот смятый кусок ткани на своих коленях. Потом на Хиори, которая делала вид, что его не существует. Потом на костёр, на тени на стенах, на фигуры других вайзардов, занимавшихся своими делами в полумраке за пределами круга света. Никто не смотрел на него. Никто не комментировал его одиннадцать секунд. Никто не хлопал по плечу.

Он медленно взял полотенце, развернул его и вытер лицо. Ткань была грубой, она немного царапала кожу, но тепло от неё было невероятно приятным. Он вытер шею, руки. Потом просто сидел, держа его в руках, и смотрел на огонь.

В этот момент до него окончательно дошло. Для вайзардов его одиннадцать секунд, его пот, его дрожь — это была мелочь. Сущая безделица. Они сами прошли через вещи пострашнее и пожестче. Они видели, как он борется изо дня в день, и его микроскопический прогресс был для них не победой, а просто… очередным днём работы. Как подмести пол. Как починить протекающую крышу. Как сходить на рутинную зачистку слабых пустых. Часть рутины выживания.

Но этот молчаливый бросок полотенца… это было не про его успех. Это было про его присутствие. Про то, что он здесь. Что он промок, устал, и ему нужно вытереться, чтобы не простудиться и не стать обузой. Это было признание того, что он занимает место в этом кругу у огня. Что его состояние — его пот, его усталость — имеют значение. Не как герою или ученику. Как части общей системы. Которая, хоть и кривая, хоть и скрипучая, но работает.

Масато сидел, и в его уставшей, опустошённой голове, наконец, сформировалось то самое ощущение, которым должна была завершиться эта долгая, тихая линия адаптации.

Он всё ещё был чужим. Он не говорил на их языке шуток и намёков, не делился прошлым, не до конца понимал все тонкости их странных, выстраданных взаимоотношений. Он был другим. И всегда им останется.

Но он больше не был лишним. Ему было где сидеть у этого огня. Ему бросали полотенце, когда он потел. Его не боялись (уже). Его не опекали как больного. Его просто… учитывали. Как один из факторов в уравнении их коллективного выживания. Со своими проблемами, со своей силой, со своей опасностью. Но — фактор. Не угроза извне. Не временное неудобство.

Он положил полотенце рядом на аккумулятор, откинулся спиной к холодной стене и закрыл глаза. Холод цеха, гул генератора, запах дыма и металла, тихие звуки жизни вокруг — всё это было теперь не враждебной средой, а просто… окружающим миром. Миром, в котором у него было своё, пусть и очень маленькое, очень неустойчивое место. И этого, как оказалось после всех этих недель страха, боли и одиночества, было более чем достаточно, чтобы сделать следующий вдох. А затем, его плечи слегка задрожали и он начал тихо, но искренне, впервые за долгое время, смеяться.