Блич: Целитель

Глава 21. Свет не говорит

Утро в Четвёртом отряде пахло травами, мокрыми бинтами и кипящей водой.

Обычная жизнь, если не считать того, что каждый третий пациент пытался умереть прямо у тебя на глазах.

Масато шёл по длинному коридору, слегка прихрамывая, с подносом в руках. На нём — чашка чая, блокнот с записями и комок бинтов, который подозрительно шевелился.

— Коуки, я серьёзно, — шепнул он, прижимая поднос к груди. — Если ты опять выкрала пиявку из лаборатории, я тебя лично свяжу в узел.

Из-под бинтов показалась золотистая мордочка обезьянки. Она зевнула, как ни в чём не бывало.

— Ха. Конечно, тебе всё равно, — пробормотал Масато себе под нос. — Просто мой личный демон, выдающий себя за домашнего питомца.

Он поставил поднос на стол в процедурной и осмотрел палату. Всё было на своих местах: кровати, шкафчики с лекарствами, мерный капель звука капельниц. Даже солнце падало аккурат под тем углом, под каким всегда — словно кто-то заранее отрегулировал реальность.

Но именно это и настораживало.

С тех пор как он вернулся из восточного сектора, мир казался слишком… правильным.

Ни одной случайной царапины, ни одного сбоя в расписании, ни одной ссоры в очереди к целителям.

Даже пациенты лежали как по инструкции — тихо, смирно, будто заранее знали, что сегодня произойдет.

Масато сел за стол, записывая показания пациента, и поймал себя на том, что каждый звук кажется чужим.

Даже собственное дыхание.

— Хм… странно. Раньше я хотя бы разговаривал с собой, — пробормотал он, открывая блокнот. — Теперь даже голос внутренний куда-то делся. Сбежал, наверное, вместе с самоиронией.

— Возможно, он просто отдыхает, — тихо прозвучало за спиной.

Масато вздрогнул. Обернулся.

Айзен Сосуке стоял в дверях, как будто был здесь всегда. Безупречно спокойный, улыбчивый, с той самой мягкостью, которая одновременно грела и обжигала.

— Лейтенант Айзен, — произнёс Масато, чуть выпрямившись. — Прошу прощения, я не заметил, как вы вошли.

— Это хороший знак, — мягко сказал Айзен, подходя ближе. — Значит, у вас ещё не восстановилось внимание. Возможно, теперь вы будете менее… Любопытным.

Он говорил ровно, как врач, проверяющий пульс.

Масато не понимал, что в нём настораживает больше — спокойствие или искренность.

— Как ваше самочувствие после миссии? — продолжил Айзен, остановившись у окна.

— Трудно сказать. С телом всё в порядке, а вот с реальностью… не уверен. Иногда кажется, что стены дышат.

Он усмехнулся, пытаясь разрядить обстановку.

— Хотя, может, это просто аромат здешних трав так на меня действует, хах…

Айзен улыбнулся чуть шире, но глаза при этом остались неподвижными.

— Мир действительно иногда дышит, Масато-сан. Просто не все слышат его дыхание.

Эта фраза повисла в воздухе.

Слишком нейтральная, чтобы придраться, и слишком точная, чтобы случайная.

Масато кивнул, будто ничего не понял, и перевёл взгляд на окно.

Свет скользил по стеклу, ломаясь в бликах. В нём будто мелькнуло что-то — едва заметное искажение, тонкая трещина света.

Он моргнул — и всё исчезло.

— Вы видели…? — начал он, но Айзен уже повернулся.

— Что именно?

— Ничего, — быстро сказал Масато. — Наверное, просто пыль в глазах.

— Пыль — удивительное явление, — мягко заметил тот. — Она делает свет видимым. Без неё мы бы не знали, что он существует.

Айзен поправил очки, бросил короткий взгляд на поднос с бинтами, и взгляд его задержался на фиолетовом кристалле, лежащем в стеклянной банке на полке.

— Зачем вы храните эту находку? Это что-то ценное?

— Да, — осторожно ответил Масато. — Ну, наверное. Капитан Унохана приказала не выбрасывать, пока не разберёмся.

— Верно. Свет нельзя выбросить, даже если он потух.

Айзен слегка поклонился и направился к двери.

— Рад, что вы идёте на поправку. Отдохните, Масато-сан. Иногда тишина лечит лучше любых лекарств.

Он ушёл, так же бесшумно, как появился.

Масато стоял, глядя на пустой дверной проём, и чувствовал, как по спине пробегает тонкий холод.

Коуки выбралась из бинтов и тихо пискнула, словно спрашивая: «Всё нормально?»

Масато ответил, не отрывая взгляда от окна:

— Нормально… просто свет сегодня какой-то… слишком вежливый.

Вечер пришёл незаметно — как будто кто-то просто выкрутил ручку времени на «приглушённо».

Шум дневных забот стих, коридоры опустели. Даже лампы горели вполнакала, словно боялись нарушить покой.

Масато сидел за столом в пустой палатe, где обычно хранили чистые бинты.

Перед ним — стеклянная коробка с кристаллом.

Вокруг — тишина, которую слышишь ушами, кожей, даже дыханием.

Коуки устроилась на его коленях, дремала, уткнувшись носом в складку его хаори.

Он рассеянно гладил её по шерсти и смотрел на фиолетовое стекло, в котором отражался слабый, дрожащий огонёк лампы.

— Ну и что ты такое? — тихо спросил он, будто кристалл мог ответить.

Он наклонился ближе.

— А если ты — что-то большее… тогда хотя бы подмигни, ладно?

Ответом была тишина.

Но лампа рядом вдруг слегка вспыхнула — едва заметно, как дыхание.

Масато замер, потом усмехнулся:

— Хах. Отлично. Уже разговариваю с мебелью. Осталось только подружиться со шваброй — и можно открывать собственный психиатрический корпус.

Он потянулся, собираясь закрыть коробку, и вдруг почувствовал, как воздух чуть дрогнул.

Свет от лампы скользнул по стене и… задержался.

Будто не захотел уходить.

Он медленно растёкся по полу, под стол, поднялся по ножке стула — и остановился у его ладони.

Тепло.

Не обжигающее, как у Хоко, а тихое, почти человеческое.

Масато не шелохнулся.

— Знаешь, — прошептал он, — если это попытка меня напугать, то… поздно. Меня уже пугали все, кому не лень. Даже травы из аптечки.

Он выдохнул.

— Но если ты просто хочешь поговорить — я, кажется, всё ещё готов слушать.

Свет дрогнул. Словно действительно прислушивался.

И тут — короткий звон в коридоре. Металл о металл, где-то далеко.

Масато поднял голову.

— Кто-то остался? — крикнул он.

Ответа не было. Только эхо.

Он встал, аккуратно положил спящую Коуки на стол и вышел в коридор.

Светильники горели тускло, но в их мерцании было что-то живое — тени двигались чуть быстрее, чем нужно.

— Эй, — позвал он, уже мягче. — Если это снова вы, ребята из одиннадцатого, предупреждаю: у нас здесь не склад хрономагических экспериментов. Мне хватило прошлой недели!

Коридор промолчал.

Он прошёл дальше, босиком — шаги звучали чересчур громко.

Где-то в глубине здания тихо щёлкнула дверь.

Свет в конце коридора мигнул — раз, второй, третий.

И тут Масато увидел: у стены стояла фигура.

Неясная, будто сотканная из света.

Не Айзен, не кто-то из живых. Просто очертание — высокий силуэт, руки за спиной, лицо — белое пятно.

Он не двинулся.

— …Хоко? — спросил Масато шёпотом.

Фигура чуть качнулась, словно от ветра, и исчезла.

Свет снова стал обычным.

Масато долго стоял, не двигаясь.

Потом тихо сказал:

— Знаешь, если это был ты, то у тебя ужасное чувство юмора. Мог бы хотя бы привет сказать, для приличия.

Он вернулся в палату. Коуки уже проснулась и, кажется, возмущённо пищала на коробку с кристаллом.

Масато уселся обратно, потёр виски и хрипло рассмеялся:

— Прекрасно… Теперь ты тоже сходишь с ума… А мне что делать?

Он вздохнул, а затем погасил лампу.

Но когда закрыл глаза, в темноте всё равно пульсировал мягкий отблеск.

Ночь в лечебном корпусе имела особый звук.

Он не был похож ни на шорох ветра, ни на дыхание людей.

Это был звук чего-то другого — едва ощутимое потрескивание, будто кто-то шагал по тонкому льду, и этот лёд был временем.

Масато не спал.

Он сидел на кровати, облокотившись об стену, и смотрел в окно.

Луна стояла прямо над крышей Третьего отряда, огромная, белая, как чистый бинт.

В её свете стеклянная банка с кристаллом отливала мягким фиолетом.

Коуки спала, свернувшись клубком, у его ног.

Мир выглядел спокойно.

Слишком спокойно.

Он дотянулся до коробки, снял крышку и коснулся пальцами осколка кристалла.

На мгновение — холод.

Потом лёгкое биение. Не сердце. Что-то другое — будто внутри стекла кто-то дышал.

Масато начал чувствовать себя странно, но руку не убрал.

Внутри мелькнула искра.

И в тот же миг его глаза наполнились золотым светом.

Он не собирался активировать свои глаза. Они просто… открылись. Сами по себе.

Мир изменился, не шумно, а тихо, как вода, уходящая от берегов.

Он видел всё — не глазами, а сердцем, будто свет перестал отражаться и стал прозрачным.

Вместо стен — потоки энергии, плавные, как дыхание.

Вместо теней — линии судеб, расходящиеся тонкими нитями.

Каждая вещь — живая, каждая душа — дрожащая точка в бесконечном море.

И среди этого — одно пятно.

Тихое, ровное, без пульса.

Свет, который не двигался.

Айзен.

Он не стоял здесь.

Он был везде.

Незаметная сеть тонких линий, сплетённых из чужой реяцу, оплетала стены, двери, даже воздух.

Мир, в котором он находился, был не просто зданием — это была иллюзия, спроектированная с хирургической точностью.

Масато почувствовал, как по телу пробежал холод.

— Значит… всё это время?..

Он оглянулся — всё то же: бинты, лампа, спящая Коуки.

Только теперь он видел, что свет из лампы несёт в себе узор, похожий на кандзи “молчание”.

Каждая вспышка — часть печати.

— Чёрт, — прошептал он. — Даже свет… под его контролем.

Глаза начали болеть.

Мир становился слишком ярким, слишком реальным.

Он сжал веки, но свет не исчез — он теперь был внутри.

Вдруг — мягкий голос, не громкий, но абсолютно отчётливый, прямо в голове:

Ты смотришь туда, где слова умирают. Не открывайся полностью, иначе они поглотят тебя.

Масато вздрогнул.

— Хоко?..

Да. Эт я. Не смотри дольше. Ты лечишь — не рассуждаешь о мёртвом свете. Зачем тебе это?

Он кивнул, задыхаясь, и отпустил кристалл.

Всё исчезло.

Линии света растворились, воздух снова стал воздухом, а лампа — просто лампой.

Масато осел на пол, держась за виски.

В голове звенело, но боль странно успокаивала.

Он сидел на полу, в темноте, всё ещё чувствуя жжение под веками.

Воздух был густым, как после грозы.

Кристалл на столе мерцал еле-еле — будто дышал сквозь сон.

Масато посмотрел на него долго.

Никаких чудес — просто стекло.

Прозрачное, хрупкое, с маленьким трещинкой у основания.

— Ты красивый, — сказал он вполголоса. — Но, как и все красивые вещи, ты слишком дорого обходишься.

Он достал из сумки свиток с запечатывающими символами.

Пальцы дрожали — не от страха, от усталости.

— Не хочу знать, что внутри, — пробормотал Масато, обводя пальцем последний знак. — Просто… пусть спит.

Он произнёс тихое кидо, почти шёпотом.

Свет вокруг кристалла дрогнул и втянулся внутрь, будто закрыл глаза.

На миг стало совсем темно, и только потом — лёгкое, ровное дыхание света.

Спокойное. Молчаливое.

Масато опёрся спиной о стену.

— Вот и всё, — сказал он. — Свет не должен говорить. И я тоже не буду.

Он положил ладонь на запечатанную банку.

Тепла не было — только тишина.

Но в этой тишине было ощущение… облегчения.

Он выдохнул, устало, как человек, закончивший долгий разговор, и шепнул:

— Спи, пока кто-нибудь умнее меня не придумает, как с тобой делать.

Утро в Четвёртом отряде пахло рисом, зелёным чаем и лекарственными мазями — смесь, по которой можно было определить время суток точнее, чем по часам.

Масато шёл по двору, медленно, с чашкой в руках. Пар поднимался тонкой нитью, растворяясь в прохладном воздухе.

Солнце только поднималось, и свет падал косыми полосами на землю.

Он ловил их взглядом, будто проверял: всё ли на месте.

После вчерашнего тишина казалась живой, почти доброжелательной.

Коуки сидела на его плече и пыталась украсть рисовое зерно прямо из чашки.

— Эй, — сказал Масато, — мы, конечно, делим всё поровну, но я не помню, чтобы в наших правилах было “ешь быстрее, чем хозяин успеет заметить”.

Обезьянка пискнула, не чувствуя вины.

Он усмехнулся и сел под деревом.

На ветках над ним звенели стеклянные подвески — кто-то из младших целителей повесил их для красоты.

Каждый раз, когда ветер задевал их, по двору пробегал тихий, хрустальный звук.

Масато слушал. Просто слушал.

После ночи, полной шёпота света и теней, звуки мира были такими… настоящими, что хотелось смеяться.

Он прикрыл глаза, сделал глоток чая.

Всё было как всегда. Почти.

Если не считать лёгкого ощущения взгляда со стороны.

Он почувствовал его сразу, но не повернулся.

Просто улыбнулся в пустоту:

— Доброе утро, лейтенант Айзен.

— Доброе, Масато-сан, — раздался позади мягкий голос.

Айзен подошёл без спешки, будто случайно оказался во дворе.

В руках — тонкая папка, в которой, скорее всего, были какие-то отчёты.

— Рад видеть вас на ногах, — сказал он, оценивающе гляда на Масато. — Снова работали до поздна?

— Ну… я решил, что отдых — переоценённая роскошь.

— Опасная философия, — мягко заметил Айзен. — Впрочем, у каждого своя форма исцеления.

Он сел рядом, под то же дерево, оставив между ними символический полметра пространства — ни слишком близко, ни слишком далеко.

Тишина между ними была странно ровной.

— Кристалл вы больше не изучали? — спросил Айзен.

— Нет, — ответил Масато, глядя в чашку. — Кажется, он и сам устал от внимания.

Пауза.

— А вы? Всё ещё интересуетесь теми “аномалиями” в восточном секторе?

— О, — Айзен слегка улыбнулся, — мне кажется, они сами по себе исчезли. Так бывает, когда истина не выдерживает света.

Масато хмыкнул.

— А бывает, что свет просто не хочет говорить.

— И вы решили не спрашивать?

— Я решил — слушать. Иногда тишина рассказывает больше.

Айзен посмотрел на него — спокойно, с тем мягким вниманием, от которого у любого человека начинало биться сердце чуть быстрее.

— Мудрое решение.

— Нет, — сказал Масато. — Просто безопасное.

Айзен слегка кивнул, будто соглашаясь.

Потом встал, отряхнул одежду.

— Вы хороший целитель, Масато-сан. Жаль, что такие люди редко понимают, насколько они нужны.

Он развернулся и пошёл по дорожке.

Солнце уже касалось его плеча, делая тень длинной, почти прозрачной.

— Лейтенант, — вдруг сказал Масато.

Айзен остановился, обернулся.

— Да?

— Нет… Ничего.

Айзен улыбнулся, а затем ушёл.

Масато смотрел ему вслед, пока фигура не исчезла за поворотом.

Тень Айзена растворилась вместе с утренним светом — тихо, без следа.

Коуки фыркнула и ткнула его в щёку.

— Что? — спросил Масато. — Думаешь, я зря с ним разговариваю?

Она пищала коротко, недовольно.

— Знаю-знаю, — вздохнул он. — “Не доверяй тому, кто улыбается, но в душе жаждет твоей гибели”. Спасибо, что напомнила.

Он допил чай, поставил чашку рядом и прикрыл глаза.

Ветер колыхал подвески, звеня как вода.

И в этом звоне он вдруг ясно услышал тишину.

Но теперь она не была пустотой.

Она была ответом.