Блич: Целитель

Глава 63. Слежка по дороге домой

Тишина утра в классе перед первым уроком была особенной. Это была не ночная тишина и не тишина ожидания. Это был тихий гул предстоящего дня, смешанный со скрипом стульев, шуршанием учебников, лёгким кашлем и редкими, сонными перешёптываниями. Солнечный свет, бледный и косой, пробивался сквозь высокие окна, освещая клубящуюся в воздухе меловую пыль.

Масато сидел на своей последней парте, не открывая учебник. Он смотрел на класс не взглядом, а всем своим существом. Его восприятие, настроенное за дни наблюдения, уже не требовало сознательных усилий. Оно работало фоном, как дыхание, улавливая и анализируя потоки.

Перед ним разворачивалась чёткая, пусть и незримая картина. Картина аномалий, собранных в одном месте.

Ичиго Куросака. Эпицентр. Он сидел, откинувшись на стуле, и смотрел в окно. От него исходила не просто сила, а гравитационное поле. Всё в классе, так или иначе, ориентировалось на него. Не социально, а на каком-то более глубинном, духовном уровне. Его присутствие деформировало пространство нормальности.

Тацуки Арисава. Сидела недалеко от него, прямая, собранная. Её энергия была иной — острой, сконцентрированной, как лезвие. Масато отмечал, как её взгляд постоянно, почти незаметно, скользил по классу, оценивая обстановку. Это была не просто внимательность. Это была инстинктивная, боевая настороженность хищника, чувствующего потенциальную угрозу в любом движении. Она реагировала не на силу, а на намерение. И в этом была её уникальная аномалия.

Иноуэ Орихимэ. Сидела чуть поодаль, что-то старательно переписывая в тетрадь. От неё исходило странное, тёплое свечение, не имеющее ничего общего с духовной мощью. Это была аномалия другого рода — аномалия доброты. Неправильной, беззащитной, почти болезненной в своей искренности. Она была «светлой» точкой в этом поле напряжений, но её свет был таким хрупким, что само его существование казалось чудом.

Исида Урю. Сидел на своём месте с идеальной осанкой, его пальцы поправляли оправу очков с механической точностью. Его аномалия была в выстроенности. Всё в нём — от позы до дыхания — подчинялось некоей внутренней, жёсткой логике. Слишком правильной. Слишком… рассчитанной. Как будто он постоянно носил невидимый мундир и следовал уставу, которого никто, кроме него, не знал.

Ясутора «Чад» Садо. Молча сидел в углу, его массивная фигура казалась недвижимой скалой. Его аномалия была в стабильности. Давление, исходящее от него, было не мощным, а плотным. Незыблемым. Как якорь, брошенный в бурное море. Он не притягивал к себе внимание, но его присутствие было тем фундаментом, который не давал всей этой группе разлететься от внутренних напряжений.

Масато не давал оценок. Он просто фиксировал. Класс 1–3 был не просто группой учеников. Это была система. Хрупкая, странная, но система. И каждый элемент в ней играл свою роль, усиливая или компенсируя аномалии других.

Хирако, сидевший рядом, тихо фыркнул, прочитав по его лицу ход мыслей.

— Ну что, архивариус, — прошептал он, — каталогизировал коллекцию?

Масато кивнул, не отрывая взгляда от Тацуки, которая только что ловким движением поймала летевшую в неё со стороны Ичиго скомканную бумажку, даже не обернувшись.

— Это не просто группа одноклассников, — так же тихо ответил он.

— Ага, — Шинджи усмехнулся, его глаза за стёклами очков блеснули. — Это не школа, партнёр. Это набор плохо спрятанных сюжетных крючков, собранных в одном классе для удобства автора. Осталось только понять, кто этот автор и что он собирается на эти крючки ловить.

Его формулировка была грубой и смешной, но суть передавала точно. Они наблюдали не за одним Ичиго. Они наблюдали за целой экосистемой аномалий, собранной в одном месте. И их задача теперь усложнялась в геометрической прогрессии.

_____________***______________

Следующая возможность для наблюдения представилась в обед. Столовая гудела, как улей. Воздух был влажным и густым от пара, запахов еды и сотен голосов. Масато и Хирако взяли свои подносы — у Масато был простой рис, мисо-суп и жареная рыба, у Хирако — карри с котлетой и горой капусты — и начали искать место.

Сегодня Хирако выбрал тактику не шумного одиночества, а активного внедрения. Он направился прямо к столу, где уже сидели Ичиго, Тацуки, Чад и Орихимэ. Исида сидел за соседним столом, явно держа дистанцию, но в зоне слышимости.

— Место свободно? — бодро спросил Хирако, не дожидаясь ответа, и поставил свой поднос напротив Ичиго.

Ичиго, жующий булочку, лишь хмыкнул и кивнул. Тацуки оценивающе посмотрела на новичков, но ничего не сказала. Масато молча сел рядом с Хирако.

— Ну как, Куросаки, — начал Хирако с нарочитой невинностью, размахивая ложкой, — привыкаешь к тому, что мир вокруг иногда ведёт себя… ну, знаешь, враждебно? Будто сама судьба время от времени наступает на горло, просто чтобы проверить, не сломаешься ли ты?

Вопрос повис в воздухе. Ичиго перестал жевать. Его взгляд стал острым, почти колючим. Он явно не ожидал такого за обедом.

— О чём это ты? — спросил он, и в его голосе прозвучала не злость, а раздражённая настороженность.

— Да так, — Хирако пожал плечами, ковыряя карри. — Просто мысли вслух. Иногда кажется, что некоторым людям просто не дают спокойно жить. Как будто за ними кто-то следит. Или… что-то ждёт от них. Давит. Чувствуешь такое иногда?

Это была чистая провокация. Хирако проверял не ответ, а реакцию. И реакция не заставила себя ждать.

Ичиго отодвинул тарелку. Его плечи напряглись. Не физически, а духовно. Масато, сидевший рядом, почувствовал тот самый микроскачок — резкий, оборонительный всплеск давления, который тут же был подавлен. Но не полностью. Эхо этого скачка осталось в виде лёгкой дрожи в кончиках пальцев Ичиго, сжимавших ложку.

— Не чувствую, — отрезал Ичиго, и его голос стал низким, предупреждающим. — И тебе не советую выдумывать всякую чушь. Особенно за обедом.

Тацуки, сидевшая рядом, бросила на Хирако колючий взгляд. Чад просто продолжал есть, но его внимание тоже было приковано к разговору.

Масато в это время спокойно ел свой рис. Он не смотрел на Ичиго. Он смотрел в свою тарелку, но всё его существо было настроено на улавливание этих микровсплесков. Он фиксировал их без активации Глаз Истины, по едва уловимым изменениям в «фоновом шуме» столовой. Да, реакция была. Резкая, честная, почти животная. Вопрос Хирако попал в самую точку какой-то скрытой тревоги.

Именно в этот момент в разговор тихо вплелся другой голос.

— Шинджи-кун… — сказала Орихимэ, глядя на Масато своими большими глазами. — Ты… ты всегда такой спокойный. Даже когда все разговаривают так… напряжённо. Почему?

Все взгляды, включая настороженный взгляд Ичиго, переключились на Масато. Он медленно поднял глаза от тарелки и встретил взгляд Орихимэ.

— Я росто ем, — произнёс он просто. — Зачем мне беспокоиться? Ничего ведь не происходит.

— Да, именно! — Орихимэ слегка улыбнулась, её лицо просияло. — Ты просто ешь. Как будто… ничего не происходит. Это так… умиротворяюще.

В её словах не было насмешки. Было искреннее, почти детское восхищение этой способностью быть вне суеты. Пока Хирако провоцировал и тестировал границы, Масато своей немой, абсолютной нормальностью воспринимался как нечто… безопасное. Не угрожающее. Он был не участником, а нейтральным фоном. И в этом качестве он был идеальным наблюдателем. Потому что его не боялись. Его попросту не замечали, когда он этого не хотел. И это давало ему доступ к информации, которую никогда не получил бы тот, кого опасаются или на кого обращено внимание. Вот почему он не хотел привлекать много внимания. Именно поэтому он так заволновался когда увидел Маширо. У них с Хирако был четкий план — Хирако «танкует», всасывая в себя внимание, как урон, становится клоуном или чудаком, чтобы Масато смог остаться в тени и собирать информацию.

Шинджи, оценив ситуацию, хмыкнул и вернулся к своему карри.

— Ну, если Масато спокоен, значит, всё в порядке, — заявил он, снимая напряжение. — Он у нас как живой барометр нормальности.

Ичиго недовольно фыркнул, но напряжение слегка спало. Он снова взялся за свою булочку.

Масато же, доев последнюю ложку риса, отставил тарелку. Его внутренний журнал пополнился новыми данными: резкая реакция на тему давления судьбы, подтверждение роли Тацуки как «телохранителя», странная, светлая восприимчивость Орихимэ, и, самое главное, подтверждение его собственной роли — невидимого, безопасного регистратора событий в самом сердце этого странного, аномального класса.

_____________***______________

Последний звонок прозвенел, не принося облегчения, а лишь переводя суматоху из внутренних коридоров на улицу. Толпа учеников выплеснулась из школьных ворот, разбиваясь на ручейки, которые текли к автобусным остановкам, велопарковкам или просто расходились по тротуарам. Воздух, уже вечерний и прохладный, был наполнен смехом, криками «до завтра!», рёвом заводимых мопедов и далёким гудком поезда. Запах выхлопных газов смешивался с запахом осенней листвы и сладкой ваты от уличного ларька на углу.

Масато и Хирако вышли вместе, но уже на пороге школы между ними произошло безмолвное, почти телепатическое разделение. Они обменялись коротким взглядом, кивком — и их пути разошлись.

Шинджи Хирако выбрал тактику прямого действия. Он не стал прятаться. Напротив. Он громко попрощался с парой одноклассников, его голос звонко прозвучал над общим гулом, привлекая внимание. Затем он направился в ту же сторону, что и Ичиго Куросаки, который шёл впереди, засунув руки в карманы и слегка сутулясь под тяжестью не столько сумки, сколько собственного нежелания идти домой, где, вероятно, ждали скучные дела.

Шинджи не скрывался. Он шёл в двадцати метрах сзади, нарочито громко насвистывая какую-то незатейливую мелодию, время от времени останавливаясь, чтобы «полюбоваться витриной» или «завязать шнурок». Он был заметен. Ярко заметен. Его светлые волосы, тёмные очки, чуть слишком прямые плечи — всё кричало: «Я здесь! Смотрите на меня!». Он проверял границу. Чувствует ли Ичиго преследование? Реагирует ли на откровенное, почти нахальное внимание?

Ичиго шёл, не оборачиваясь. Но Масато, наблюдавший с другой точки, видел мельчайшие изменения. Видел, как плечи Ичиго стали чуть более жёсткими. Как его шаг из ленивого перешёл в более собранный, хотя скорость не изменилась. Как он один раз, почти незаметно, скосил глаза к витрине магазина, пытаясь поймать отражение того, кто идёт сзади. Он чувствовал. Не обязательно понимал, что это слежка. Но чувствовал на себе внимание. И это внимание его раздражало.

В то время как Хирако создавал шумовой фон, Масато выбрал полную противоположность. Он не пошёл за Ичиго по тротуару. Он свернул в первый же переулок — узкую, грязную щель между двумя старыми домами, пахнущую влажным бетоном и гниющими овощами из мусорных баков. Его движения изменились. В школе он был экономичен. Здесь он стал бесшумным. Его шаги не оставляли отзвука на асфальте, тело скользило вдоль стен, сливаясь с тенями, которые уже становились длинными и густыми.

Он использовал всё: пожарные лестницы, чугунные, скрипучие, но ведущие на крыши низких магазинов; глухие стены гаражей; мёртвые зоны между фонарями, где свет не доставал. Он не бежал. Он перемещался короткими, точными рывками, используя естественный шум города — грохот грузовика, визг тормозов, взрыв смеха из кафе — чтобы скрыть любой возможный звук своего движения.

Его главными инструментами стали отражения. Он не смотрел на Ичиго прямо. Он ловил его образ в боковых зеркалах припаркованных машин, в тёмных стёклах офисных зданий после рабочего дня, в витринах, где его фигура мелькала на секунду, чтобы тут же исчезнуть. Он вёл наблюдение не за человеком, а за его проекцией в мире. И это давало ему совершенно иную картину.

Он видел, как Ичиго, подойдя к перекрёстку, на секунду замер, его взгляд метнулся по сторонам, будто проверяя, не перекрыты ли пути. Видел, как пальцы в карманах слегка пошевелились, будто пробуя невидимую рукоять. Видел, как его дыхание, уловимое по клубам пара в холодном воздухе, на мгновение участилось, когда сзади раздался особенно громкий свист Шинджи.

А затем произошёл момент, который ярче всего показал контраст их методов.

Ичиго, наконец не выдержав, резко обернулся. Его взгляд, острый и раздражённый, пронзил пространство позади себя. Он смотрел прямо туда, где должен был быть источник раздражающего внимания — на Шинджи.

Но Шинджи в этот момент как раз «увлёкся» рассматриванием плаката на остановке, отвернувшись. Позади, кроме пары прохожих, никого не было. Ичиго нахмурился, его брови сдвинулись. Он явно ожидал увидеть того болтливого новичка прямо за спиной, а там была пустота. Это несоответствие — ощущение преследования и визуальное отсутствие преследователя — вызвало у него не просто раздражение, а лёгкое, инстинктивное беспокойство. Его рука непроизвольно вышла из кармана.

И в этот самый миг, в отражении лужы на асфальте, искажённом и тёмном, мелькнула тень. Не Хирако. Другая. Высокая, прямая, промелькнувшая на крыше одноэтажного магазина через улицу и тут же скрывшаяся за парапетом. Ичиго вздрогнул, его голова рванулась вверх, но крыша была пуста. Лишь голуби, вспархивающие в сером небе.

Секунду спустя, когда Ичиго ещё вглядывался в пустоту, сбоку раздался весёлый голос:

— Эй, Куросаки! Чо делаешь?

Шинджи вышел из-за угла, улыбаясь во весь рот, как будто только что подошёл с другой улицы.

— Думал, ты уже домой умчался. Куда путь держишь?

Ичиго перевёл на него взгляд. Напряжение на его лице не спало, а сменилось на глухое, сдерживаемое раздражение. Противоречие между ощущением и реальностью било по нервам.

— Домой, — отрезал он. — А тебе какое дело?

— Да так, — Хирако пожал плечами. — Просто иду в ту же сторону. Не против компании?

Он шагнул вперёд, намеренно сокращая дистанцию, становясь ещё более навязчивым. Ичиго фыркнул, развернулся и зашагал быстрее, явно пытаясь оторваться, но Шинджи с той же лёгкой, непринуждённой походкой держался рядом, продолжая болтать о чём-то несущественном.

А на крыше, за бетонным парапетом, прижавшись спиной к холодной штукатурке, лежал Масато. Он слышал их голоса внизу, затихающие в отдалении. Его собственное дыхание было ровным, спокойным. Он не гнался. Он наблюдал. И вёл ментальные записи.

«Реакция на прямое давление — раздражение, настороженность, лёгкая мобилизация. Реакция на несоответствие (отсутствие там, где должно быть присутствие, и намёк на присутствие там, где его не должно быть) — беспокойство, инстинктивный поиск угрозы. Первое провоцирует открытый конфликт. Второе — подрывает чувство безопасности, заставляет сомневаться в собственном восприятии».

Два стиля. Один — шумный, провокационный, выводящий цель из равновесия грубым толчком. Другой — тихий, неосязаемый, сеющий тихую тревогу призрачными намёками. Но результат, как понимал Масато, был схожим: давление на цель. Только разное по качеству. Синдзи давил как навязчивый сосед. Масато — как неслышный сквозняк в тщательно запертой комнате, источник которого невозможно найти.

Он поднялся, отряхнул с рукавов пыль и мелкий гравий с крыши. Внизу улица была уже почти пуста. Хирако и Ичиго скрылись за поворотом. Его работа на сегодня была сделана. Он спустился по пожарной лестнице в другой переулок, его шаги снова стали обычными, не привлекающими внимания. Он вышел на освещённую улицу как просто человек, идущий с работы или из школы. Ничего примечательного.

Но в его голове уже складывался чёткий протокол. Хирако будет работать с открытым забралом, проверяя реакции, собирая информацию через прямое взаимодействие. Он же, Масато, останется тенью, фиксирующей то, что происходит, когда цель думает, что её никто не видит. И вместе, создавая это двойное, противоречивое давление — явное и скрытое, — они заставят свою «цель», Ичиго Куросаки, либо окончательно раскрыться, либо совершить ошибку. А в этой ошибке, возможно, и проявится та самая «пауза», которую они искали.

_____________***______________

Было уже почти темно. Фонари на улице зажглись, отбрасывая на асфальт жёлтые, размытые круги света. Воздух окончательно остыл, в нём теперь явственно чувствовался вечерний холод и запах дыма от печных труб где-то в глубине квартала. Улица, по которой они шли, была тихой, жилой. По обеим сторонам стояли невысокие частные дома с аккуратными, теперь уже тёмными садиками. Изредка мимо проезжала машина, на мгновение освещая их фары, а затем погружая всё обратно в полумрак.

Шинджи уже почти двадцать минут неотступно следовал за Ичиго, поддерживая свой монотонный, назойливый поток бессмысленных вопросов и комментариев. Он говорил о погоде, о школе, о случайно увиденных по дороге кошках — обо всём и ни о чём. Его голос, звучавший в вечерней тишине, был особенно громким и неуместным.

Ичиго молчал. Он просто шёл, но Масато, наблюдавший с крыши гаража напротив, видел, как напряжение в его фигуре нарастает с каждым шагом. Плечи стали каменными, шея втянута в плечи, кулаки в карманах сжаты так, что ткань натянулась. Он был как пружина, которую сжимали всё сильнее.

И тут Шинджи совершил преднамеренную ошибку. Он не просто сократил дистанцию. Он её уничтожил. На пустом тротуаре он сделал два быстрых шага и оказался буквально в полуметре позади Ичиго, почти наступая ему на пятки. Его болтовня не прервалась, но его физическое присутствие стало вдруг слишком близким, слишком агрессивно личным.

Ичиго взорвался. Не криком. Движением.

Он резко, с силой, которой не ожидал, наверное, даже от себя, развернулся на каблуке. Его движение было не плавным, а сломанным, угловатым, как у дикого зверя, которого внезапно ткнули палкой. Его рука вырвалась из кармана не для жеста, а инстинктивно, полусогнутая, готовая к удару или захвату. Его глаза в полумраке вспыхнули не гневом, а чем-то более древним — чистой, животной готовностью к обороне. Инстинкт сработал раньше мысли, раньше любого вопроса.

Они замерли. Хирако, застигнутый врасплох этой внезапной, беззвучной яростью, отступил на полшага. Его улыбка застыла, став неестественной маской. Между ними повисла пауза, густая, звенящая, наполненная невысказанной угрозой. Было слышно только тяжёлое, прерывистое дыхание Ичиго.

И тут, нарушая эту напряжённую тишину, раздался голос. Не сзади, не спереди. Сбоку. Спокойный, ровный, абсолютно обыденный.

— Вы что-то уронили, Куросаки.

Оба — и Ичиго, и Хирако — рывком повернули головы. На тротуаре, метрах в трёх от них, стоял Масато. Он не подкрался. Не выскочил из темноты. Он просто появился, будто вышел из тени дома, где, возможно, и стоял всё это время. В его руках он держал… обычный школьный пенал. Синий, потрёпанный. Он протянул его в сторону Ичиго.

Ичиго несколько секунд смотрел на него, его мозг явно не успевал перестроиться с режима «угроза» на режим «бытовая ситуация». Его взгляд метался от яростного лица Хирако к спокойному лицу Масато, к пеналу в его руке.

— Что? — хрипло выдавил он.

— Пенал, — повторил Масато, слегка потряхивая им. — Вы его уронили, когда разворачивались. Он выпал из кармана сумки.

Это была ложь. Пенал был чистый, чужой, вероятно, «подобранный» Масато по дороге или специально припасённый. Но сказано это было с такой непоколебимой, скучной уверенностью, что в это невозможно было не поверить.

Напряжение в воздухе лопнуло, как мыльный пузырь. Ичиго медленно опустил руку, его плечи слегка расслабились. Он потянулся, взял пенал, сунул его в карман куртки, даже не глядя.

— А… спасибо, — пробормотал он, всё ещё сбитый с толку.

Хирако, почуяв возможность, выдавил из себя неуверенный смешок.

— Вот видишь, а я думал, ты сейчас вмажешь мне за то, что я слишком близко хожу. Ты… ты быстрый. Спортом, говоришь, не занимаешься? Ага, как же.

Ичиго посмотрел на него, и в его глазах теперь было не яростное недоумение, а усталое раздражение.

— Кто ты вообще такой? — спросил он, и в его голосе не было уже той готовности к драке, а лишь глубокая, измученная подозрительность. — И чего ты от меня хочешь? Ты второй день ходишь за мной, как привязчивый пёс.

Хирако открыл рот, чтобы выдать очередную порцию абсурда, но его опередил Масато.

— Мы просто одноклассники, — сказал он, и в его голосе не было ни оправдания, ни угрозы. Простая констатация. — Хирако… он просто такой. Общительный. Считает, что раз мы в одном классе, нужно дружить. Иногда перегибает палку.

Он посмотрел прямо в глаза Ичиго. И в этом взгляде не было лжи. Они действительно были одноклассниками. Хирако действительно был общительным и навязчивым. И он действительно перегибал палку. Вся правда была в этих словах. Просто не вся правда.

Ичиго почувствовал это. Он почувствовал, что ему не врут. И это, как ни странно, испугало его сильнее, чем откровенная ложь. Потому что если это правда, то значит, этот странный, слишком быстрый парень и этот болтливый, назойливый тип — просто часть его новой, нелепой школьной реальности. А с реальностью, какой бы странной она ни была, нужно как-то жить. И это было хуже, чем столкнуться с явным врагом.

Он снова фыркнул, с отвращением отвернулся.

— Ладно. Катитесь к чёрту. И… не ходите за мной так близко. А то в следующий раз пеналом не отделаетесь.

Он развернулся и зашагал прочь, на этот раз его шаги были быстрыми, решительными, будто он хотел как можно скорее оставить этот абсурд позади.

Они смотрели ему вслед, пока его фигура не растворилась в темноте перекрёстка.

Хирако выдохнул, и это был долгий, дрожащий выдох. Он провёл рукой по лицу.

— Чёрт… Он почти почувствовал. Почти понял что что-то не так.

— Он чувствует всегда, — тихо сказал Масато, поднимая с земли незаметно брошенный им же пенал. — Просто не понимает — что именно. Его инстинкты работают на полную мощность. Но сознание отстаёт. Оно пытается подогнать эти ощущения под что-то рациональное. Под «навязчивого одноклассника». Под «случайно уроненный пенал».

Он посмотрел в сторону, куда ушёл Ичиго, и в его глазах отразилось не удовлетворение от удачно предотвращённого конфликта, а та же аналитическая холодность, с которой он вёл свои записи.

— Его структура… душевная, духовная… она нестабильна. В ней нет цельности. Инстинкты, эмоции, сила — всё существует отдельно, не синхронизировано. Но она ещё не сломалась. Держится на чём-то. На упрямстве. На привычке быть человеком.

Хирако кивнул, и на его лице не было теперь и тени клоунады. Была лишь усталая серьёзность профессионала, который только что прошёл по лезвию бритвы.

— А мы тут сидим и трясём эту конструкцию, чтобы посмотреть, что отвалится первым. Весёлое занятие.

Масато не ответил. Он повернулся и пошёл в обратную сторону, к дому вайзардов. Хирако, помедлив, последовал за ним.

Внутри Масато росло тихое, но неумолимое ощущение. Они перестали быть просто наблюдателями. Они стали катализаторами. Каждым своим действием, каждой провокацией Хирако, каждым своим «успокаивающим» появлением он, Масато, не просто фиксировали реальность. Они меняли её. И ждали момента, когда эта неустойчивая конструкция под названием «Ичиго Куросаки» начнёт давать трещину под их тихим, настойчивым давлением. И когда это случится, им уже нельзя будет просто наблюдать. Придётся выбирать, что делать с обломками. А это чувство — чувство ожидания неминуемого обвала, которое ты же сам и приближаешь, — было самым тревожным из всех, что он испытывал за эти дни.