Блич: Целитель

Глава 23. Благородный синяк

Утро в Сейрейтей всегда начиналось одинаково — с запаха мокрых камней и звука метлы, скользящей по каменной дорожке.

Но внутри лазарета Четвёртого отряда царил собственный мир — тихий, размеренный, с запахом лекарственных трав, сушёных бинтов и чьего-то вечного раздражения.

— Нет, нет, нет, — бормотал Масато, сидя посреди беспорядка, — если маревые цветы положить рядом с волчьим корнем, весь настой пойдёт прахом. Опять.

Он вздохнул и потёр переносицу.

— Коуки, не трогай это… Коуки, я сказал — не трогай!..

Поздно. На пол уже падала бутылочка с антисептическим раствором. Она разбилась с тихим “плинк” — и по комнате потянуло чем-то вроде лимона, с примесью мела и духов.

На полке над ним дрожала свеча, почти потухшая, и казалось, что даже пламя устало смотреть на этот бардак.

В углу — свитки, травы, стопка неотправленных отчётов и записка от Уноханы с её почерком:

«Не забудь покормить обезьяну. И себя».

Масато откинулся на спину, глядя в потолок.

— А ведь кто-то в этом мире просыпается, чтобы творить подвиги.

Коуки, сидевшая на балке под потолком, зевнула, перекувыркнулась и упала прямо в кучу бинтов, из которых выглянула только голова.

Масато посмотрел на неё с укором:

— Да, спасибо, демон дисциплины. Сразу видно — дух организации.

Обезьянка невозмутимо отряхнулась, схватила один бинт и начала его жевать.

— Нет, это не еда. Это… ну, ладно, хотя бы не яд.

Он улыбнулся — уставшей, но живой улыбкой, той, что бывает у людей, которые давно смирились со своей ролью, но всё ещё пытаются играть её с достоинством.

И вдруг в коридоре раздались шаги. Мерные, чёткие, словно у человека, привыкшего ходить по залам, где камни выложены не руками, а статусом.

Дверь открылась без стука — и в проёме показался молодой шинигами в строгой форме с белой перевязью через плечо.

— Третий офицер Шинджи Масато?

— Хм, иногда, — осторожно ответил Масато, поднимаясь. — Если я ничего не натворил.

Гонец, не уловив иронии, протянул запечатанный свиток с гербом — чёрным цветком на белом фоне.

— Вам приглашение. От имени госпожи Шихоин Йоруичи, по поручению клана Кучики.

— Ши… кто? — Масато чуть не подавился воздухом. — Подожди, та самая Шихоин? Быстрая как молния, сильная как смерть и с чувством юмора как у молотка?

— В письме нет уточнений, сэр.

— Вот и плохо, — буркнул он, принимая свиток двумя пальцами, будто это могла быть бомба.

— Передано лично капитаном Уноханой.

— Что?! — Масато взвыл. — То есть капитан знала и не предупредила меня?!

— Она сказала: «Пусть идёт. Ему полезно».

Молодой шинигами поклонился и вышел, оставив Масато в тишине, где звенело только собственное сердцебиение.

Коуки скользнула с полки на плечо, уцепившись за воротник и уставившись на него большими тёмными глазами.

Масато выдохнул:

— Да, да, я понял. Лицо паники не украшает офицера.

Обезьянка тихо повисла на его шее, уткнувшись лбом в подбородок — будто пытаясь подбодрить.

Он осторожно похлопал её по спине.

— Нет, сбежать не получится. От капитана не бегают. Даже если очень стараешься.

Он развернул свиток.

Почерк был резкий, но уверенный:

> «Шинджи Масато.

Приглашаю тебя в поместье Кучики.

Не для боёв, не для экзаменов.

Просто приведи в порядок одну гордую руку.

— Й.Ш.»

Масато застыл, потом медленно усмехнулся.

— "Одну гордую руку", — повторил он. — Как будто я не знаю, что излечить руку благородного — это всё равно что подписать приговор.

Он собрал бинты, кинул в сумку несколько пузырьков, два амулета и одну сушёную лепёшку «на всякий случай».

На мгновение задержался у зеркала — глянул на своё отражение.

Тот же парень с вечно лохматыми волосами и усталым взглядом, только теперь за спиной — символ Четвёртого отряда, и в глазах — тёплый янтарный отблеск.

Коуки ловко запрыгнула на его плечо и устроилась, как на насесте.

Масато посмотрел на неё в зеркало и тихо сказал:

— Знаешь, если меня сегодня убьют, ты, пожалуйста, не ври капитану, что я сопротивлялся.

Обезьянка наклонила голову, словно закатывая глаза.

— Вот и договорились, — хмыкнул он.

Он шагнул за порог, и воздух сразу сменился — пахло утренней прохладой, мокрым камнем и жасмином.

Путь до верхних округов был долгим. Внизу — шумный, живой Сейрейтей, где голоса звенели, как чайники на солнце. Чем дальше он шёл, тем тише становилось. Дома — чище, стены — белее, лица — строже.

Прохожие кланялись коротко, сдержанно, а он, в своём поношенном сером хаори с пятнами от зелёной мази, выглядел как человек, случайно забредший в музей.

— Ну вот, — пробормотал он, обходя фонтан с лотосами. — Ещё пара шагов — и я официально почувствую себя грязным пятном на белом ковре.

Коуки что-то недовольно пискнула и стукнула хвостом по его плечу.

— Ладно, ладно, не ной, — выдохнул он. — Мы должны выглядеть благородно. Хотя бы на вид.

Он выпрямился, втянул живот, расправил плечи.

Проходя мимо моста с выгравированными журавлями, услышал отдалённый гул — что-то вроде грома, но резче.

В небе мелькнула тень — кто-то двигался так быстро, что воздух застонал.

Через секунду прямо перед ним на дорожке, подняв облако пыли, приземлилась Йоруичи Шихоин.

Масато рефлекторно отступил, выронив сумку.

— А-а… здравствуйте?..

Йоруичи посмотрела на него сверху вниз, щурясь.

— Шинджи Масато. Третий офицер. Целитель.

— Это я, — осторожно подтвердил он. — Пока жив.

— Сомневаешься?

— Ну, после такого приветствия… немного.

Йоруичи усмехнулась, легко скрестив руки.

— Расслабься. Если бы я хотела тебе навредить, ты бы уже упал.

— Утешили, спасибо.

— Пойдём, птенец с мягким клювом, — сказала она с лукавым блеском в глазах. — У нас один упрямец сломал руку, и теперь делает вид, что не больно.

— Прекрасно, — Масато вздохнул. — А я мечтал о спокойном дне.

Йоруичи рассмеялась и пошла вперёд, не оборачиваясь.

Масато поднял сумку, бросил взгляд на небо и пробормотал:

— Почему каждый раз, когда я хочу тишины, мне дают сюжет?

Масато шёл следом за Йоруичи, стараясь не отставать, хотя каждая её тень двигалась быстрее, чем его шаг.

Она будто не касалась земли — просто перескакивала с камня на камень, от стены к стене, не обращая внимания, что её сопровождающий не умеет летать.

Он, наоборот, цеплялся за реальность — за ремешок сумки, за воздух, за остатки самообладания.

— Вы, кстати… — выдохнул он, догоняя. — Не слишком ли быстро для… эм… сопровождения?

Йоруичи бросила на него взгляд из-под ресниц, даже не сбавляя шаг.

— Для кого?

— Для человека, у которого нет встроенного двигателя, — пробормотал он, поправляя ворот.

Йоруичи усмехнулась, но ничего не ответила. Её плечи двигались с такой лёгкостью, будто мир вокруг был создан только для того, чтобы она могла по нему бегать.

Иногда, когда ветер задирал край её плаща, Масато замечал золотистые нити на подкладке — почти незаметные, как молнии вдалеке.

Всё в ней дышало уверенностью и опасной, чуть насмешливой свободой.

Они шли вдоль старых улиц верхнего округа. Камни здесь были отполированы годами дождей, крыши — черепичные, с выгнутыми краями, на которых лежала утренняя пыльца сакуры.

В воздухе висел аромат ладана и чего-то холодного, будто утро ещё не решило, будет ли сегодня день тёплым или нет.

Коуки сидела на плече Масато, наклонив голову набок, и глядела на всё вокруг — на гравированные ворота, каменных журавлей, шуршащие занавеси.

— Никогда не думал, что у знати даже листья лежат в порядке, — пробормотал Масато. — У нас в лазарете они хотя бы летают, как нормальные.

Йоруичи обернулась через плечо, чуть приподняв бровь.

— Боишься испачкать дорогу своим присутствием?

— Я скорее боюсь, что дорога испачкает меня уровнем ожиданий.

Она хмыкнула, и на мгновение в уголках её губ мелькнула искренняя улыбка.

— Ты забавный. Для целителя.

— Мы такие, да. Мы лечим тела, пока все остальные лечат амбиции.

Йоруичи фыркнула.

— Ты всё время шутишь?

— Только когда страшно, — ответил он честно.

Она на секунду обернулась.

— Тогда тебе, похоже, страшно всё время.

— Не без оснований. Обычно после таких прогулок меня кто-то бьёт.

Йоруичи рассмеялась — коротко, но громко, так, что даже птицы вспорхнули с забора.

Масато смущённо потёр шею и добавил, уже тише:

— Я просто констатирую факты.

Путь тянулся всё выше — через мосты и переулки, где дома становились всё тише, а воздух всё чище.

Здесь не пахло ни кровью, ни мазями, ни травами. Здесь пахло властью, вымытым камнем и соснами.

Масато всё время ловил себя на мысли, что идёт слишком громко. Даже его шаги звучали как извинение.

— И долго нам ещё? — осторожно спросил он, заметив впереди ворота из белого дерева с выгравированным гербом — цветком на полумесяце.

— Мы почти пришли, — сказала Йоруичи. — Поместье Кучики начинается с тишины.

И действительно — стоило им подойти ближе, как город растворился.

Шум Сейрейтей остался где-то за стеной.

Ветер стих, птицы исчезли. Даже воздух стал плотнее, будто сам требовал, чтобы с ним говорили тише.

Йоруичи, шагая первой, остановилась перед воротами, и двое стражей, заметив её, синхронно поклонились.

— Госпожа Шихоин.

— Пропустите. Гость со мной, — коротко сказала она.

Масато попытался ответить поклоном, но один из стражей глянул на его сумку, и взгляд был достаточно выразителен, чтобы тот сразу почувствовал себя торговцем мазями, случайно попавшим в парламент.

— Я просто целитель, — тихо произнёс он.

— Вот именно, — сухо ответил другой страж, но Йоруичи уже шагнула вперёд, не давая продолжения.

Когда ворота распахнулись, Масато невольно задержал дыхание.

Перед ним открылся сад.

Не просто красивый — другой.

Тишина в нём была не пустотой, а правилом. Ветви старых сливовых деревьев изгибались над каменными дорожками, пруд отражал белое небо, а каждая капля воды на листьях лежала как положено — отдельно, идеально.

Где-то вдали стоял дом — высокий, с деревянными стенами, покрытыми чёрным лаком, и узким балконом, откуда свисала цепочка колокольчиков.

— Вот это да, — прошептал Масато. — У нас в Четвёртом отряде так же… только наоборот.

Йоруичи хмыкнула.

— Не запоминай. Здесь всё временно. Даже гордость.

— Ага, — выдохнул он, поправляя сумку. — А тишина — постоянна.

Коуки тихо переступила с плеча на плечо, будто чувствуя, что сюда нельзя шуметь. Её шерсть взъерошилась, глаза расширились — даже она притихла.

Масато шагнул за Йоруичи вглубь сада.

Он чувствовал, как его реяцу непроизвольно приглушается — будто сам воздух требовал уважения.

Каждый шаг отзывался в теле лёгким напряжением, как перед осмотром у капитана.

Он хотел что-нибудь сказать — хоть что-нибудь, чтобы разрядить обстановку, но слова застряли в горле.

Йоруичи, не оборачиваясь, вдруг сказала:

— Не бойся смотреть.

— Я… не боюсь. Просто… стараюсь не дышать громко.

— Привыкнешь. У Кучики даже дыхание — предмет гордости.

Масато кивнул, хотя она этого не видела.

— Отлично. Значит, я уже не подхожу.

Йоруичи усмехнулась.

— Подходишь. Они давно не видели кого-то, кто не кланяется духам за каждый вдох.

Она свернула в сторону каменного двора, и Масато заметил впереди детскую фигуру.

Белая форма, длинные волосы, тонкие плечи.

Мальчик стоял в центре двора, выполняя резкие, точные движения с деревянным мечом, а за ним — старая женщина с веером в руках, наблюдавшая, не говоря ни слова.

Воздух вокруг звенел от напряжения и гордости.

— Это он, — негромко сказала Йоруичи. — Бьякуя Кучики. Наследник.

— Эта малявка? — Масато удивлённо поднял брови.

— Пока. Но гордый уже сейчас. Так что приготовься.

Она обернулась к нему и добавила, с лёгкой улыбкой, в которой пряталось предвкушение:

— А вот теперь начинается самое интересное.

Двор был залит мягким дневным светом. В воздухе ещё стоял лёгкий запах дождя, перемешанный с ароматом камелий.

Масато остановился на краю площадки, не решаясь переступить невидимую границу между садом и тренировочным кругом.

Даже трава здесь лежала идеально ровно, будто боялась вырасти не под тем углом.

Мальчик, стоявший в центре, двигался с той выверенной точностью, которую редко видишь даже у взрослых офицеров.

Деревянный меч скользил по воздуху, рассекая тишину — и каждый удар отзывался эхом.

Бьякуя Кучики выглядел младше, чем Масато ожидал: лет тринадцать, может, четырнадцать. Но во взгляде — уже взрослое упрямство.

Такая смесь встречается только у тех, кому с детства объяснили, что на их плечах фамилия, а не просто имя.

Йоруичи стояла сбоку, скрестив руки, наблюдая, как он заканчивает упражнение.

— Упорный, — сказала она вполголоса. — И всё время молчит, даже когда падает.

— Падает? — осторожно переспросил Масато.

— Иногда. Но когда падает — делает вид, что просто решил полежать.

Мальчик остановился, перевёл дыхание и только тогда заметил их.

Йоруичи помахала рукой, а Масато машинально попытался улыбнуться.

Ответа не последовало.

Бьякуя повернулся к ним, выпрямился и произнёс сдержанно, как взрослый:

— Госпожа Шихоин. Я не закончил упражнение.

— Закончишь позже, — легко ответила Йоруичи. — У тебя гость.

— Гость? — В голосе мальчика не было интереса. Скорее — лёгкое раздражение, будто его отвлекли во время медитации.

Йоруичи махнула в сторону Масато.

— Это Шинджи Масато. Целитель из Четвёртого отряда.

— Целитель? — Бьякуя чуть приподнял подбородок. — Я не ранен.

— Тогда почему твоя рука перебинтована? — с улыбкой уточнил Масато, сделав шаг вперёд.

— Это мелочь. Не требует вмешательства.

— Ах, ну конечно, — кивнул Масато. — Что там — всего-то перелом запястья, пустяк. У нас некоторые и с такими руками еду палочками берут.

Йоруичи хмыкнула, прикрыв рот рукой.

Бьякуя же не улыбнулся. Он посмотрел прямо, чуть холодно — взгляд, который, будь он постарше, мог бы замораживать воздух.

— Боль — часть силы, — произнёс он спокойно.

Масато на секунду задумался, потом пожал плечами.

— Возможно. Но сила, которая мешает держать ложку, — сомнительная инвестиция.

Йоруичи тихо рассмеялась, но Бьякуя не сдвинулся.

— Я не нуждаюсь в жалости.

— Хорошо, — спокойно сказал Масато. — Тогда считай это профилактикой. От упрямства. Оно, кстати, лечится тяжелее всего.

Йоруичи повернулась к нему, усмехнувшись:

— Ты смелее, чем кажешься.

— Это не смелость, — буркнул он, проверяя сумку. — Это профессиональная деформация.

Бьякуя сжал кулаки, глядя на Йоруичи.

— Мне не нужно лечение.

— А мне нужно, чтобы ты перестал упрямиться, — спокойно сказала она. — Так что считай это тренировкой смирения.

Масато достал свиток бинтов, небольшой кристалл с мягким голубым свечением и сел на колени напротив мальчика.

— Разрешишь хотя бы посмотреть?

Бьякуя секунду молчал. Взгляд был прямой, колючий, но не злой — скорее испытующий. Потом коротко кивнул.

Масато осторожно снял бинты. Под ними запястье оказалось чуть припухшим, с синеватым оттенком, на котором ещё проступали следы старого кайдо.

— Кайдо кто накладывал?

— Я сам, — ответил Бьякуя.

— Понятно, — вздохнул Масато. — Вот почему он не сработал.

Йоруичи фыркнула:

— И что, великий Кучики промахнулся?

— Нет, — сказал Масато, не поднимая головы. — Просто он слишком давил. Кайдо не терпит гордости.

Бьякуя хотел что-то ответить, но промолчал.

Масато, тем временем, поднёс ладони к запястью. Голубое сияние мягко потекло по коже, разливаясь тонким слоем тепла.

Воздух стал чуть гуще, будто на мгновение перестал двигаться.

Мальчик не шелохнулся, только стиснул зубы, стараясь не показать, что больно.

— Не напрягайся, — тихо сказал Масато. — Боль уйдёт быстрее, если не пытаться с ней спорить.

— Я не спорю.

— Тогда просто дыши.

Бьякуя молчал, но его дыхание стало глубже.

Йоруичи прислонилась к стене, наблюдая за ними. В её взгляде промелькнуло что-то мягкое — редкое для неё выражение, когда уважение прячется за насмешкой.

— Удивительно. Ты умеешь заставлять даже Кучики слушаться.

— Нет, — Масато улыбнулся. — Просто он понял, что я не пытаюсь нравоучать его. Иногда это всё, что нужно целителю.

Он говорил спокойно, но руки его двигались точно. Сияние кайдо постепенно становилось ярче, наполняя двор мерцающим светом.

Коуки, сидевшая на ограждении, заворожённо следила за движением его пальцев — как будто тоже понимала, что это не просто работа, а часть чего-то большего.

Через минуту свет стал мягче.

Масато убрал ладони, и Бьякуя осторожно пошевелил пальцами.

Боль ушла. Осталась только лёгкая слабость.

На запястье — ни следа от перелома, только тонкий фиолетовый оттенок, похожий на синяк, но светящийся изнутри.

— Вот, — сказал Масато. — Побочный эффект. Иногда сила оставляет отметины.

Бьякуя нахмурился.

— Это останется?

— Да, но ненадолго. Зато будешь помнить, где сломался в первый раз.

Мальчик посмотрел на него долгим, внимательным взглядом — уже без высокомерия.

Йоруичи медленно подошла, глядя на запястье.

— Хм. Благородный синяк. Красиво.

Масато усмехнулся:

— Хотите — запишу как новую форму лечения.

Она фыркнула.

— Не зазнавайся, птенец.

— Я и не собирался. Просто рад, что никто не умер, включая моё достоинство.

Йоруичи тихо рассмеялась. Бьякуя едва заметно отвёл взгляд, но уголки его губ дрогнули — почти незаметно, но достаточно, чтобы Масато это заметил.

Он собрал вещи, поднялся, и, оборачиваясь к Йоруичи, тихо сказал:

— Ну что ж, пациент выжил. Можно считать, день удался.

— Ещё не вечер, — ответила она с лукавой улыбкой. — Посмотрим, как ты выдержишь ужин с благородными.

Масато едва заметно побледнел.

— Ужин?..

— Ага, — Йоруичи кивнула. — У Кучики никогда не отпускают гостей без еды. Или без допроса.

— Потрясающе, — выдохнул он. — Надеюсь, я не перепутаю тарелку с анализами.

Йоруичи снова засмеялась и пошла вперёд, оставив за собой аромат ветра и весёлую, почти кошачью лёгкость.

Масато посмотрел ей вслед, потом на Бьякую.

Тот стоял прямо, но уже не так напряжённо.

— Спасибо, — тихо произнёс он, почти не двигая губами.

Масато кивнул.

— Не за что. Просто береги руку. Она ещё пригодится — чтобы держать меч… или, знаешь, чашку чая.

Бьякуя посмотрел на него, будто впервые увидел человека, который говорил с ним не как с наследником, а просто как с мальчишкой.

И на секунду в его взгляде мелькнуло что-то тёплое — не улыбка, но её тень.

Бьякуя ушёл, как и пришёл — не оборачиваясь.

Его лёгкие шаги почти не звучали, только короткий шелест одежды скользнул по воздуху, словно тень упала на камни.

Йоруичи проводила его взглядом, потом негромко вздохнула:

— Даже в детстве он шагал, как взрослый. Ни единого лишнего движения. Ни одной улыбки просто так.

— Похоже, это семейное, — отозвался Масато, убирая бинты в сумку. — У него даже походка будто прошла военную подготовку.

Он сел на каменный бортик фонтана и вытянул ноги. Сумка с глухим звуком опустилась рядом.

Воздух был неподвижен, только с ветки уронило каплю на воду — и круги пошли, отражая небо.

Йоруичи подошла ближе и остановилась рядом, скрестив руки.

— Ты говорил с ним так, будто он обычный мальчишка.

— А он им и является, — спокойно ответил Масато. — Просто никто не решился ему это напомнить.

Йоруичи чуть склонила голову.

— Большинство с ним говорят иначе: «наследник», «господин», «честь клана».

— Ну да. А потом удивляются, что он не смеётся.

Йоруичи хмыкнула, но взгляд её стал мягче.

— Ты не боишься говорить с благородными, как с равными?

— Я боюсь, — Масато усмехнулся. — Просто делаю вид, что нет. Это мой дар.

— Дар?

— Притворяться уверенным, пока не упаду в обморок.

Йоруичи рассмеялась, и смех её был звонкий, почти юный.

Коуки, до этого сидевшая в тени, встрепенулась, вскарабкалась по плечу Масато и с любопытством заглянула ему в сумку, будто ища, чем бы поживиться.

— Эй, не трогай! — Масато аккуратно отодвинул её. — Там мазь, не еда. Если съешь — будешь светиться три дня.

Йоруичи фыркнула:

— Может, и мне съесть немного? Буду освещать себе путь в темноте, когда станет скучно.

— Нет уж, — сказал он, улыбаясь. — От вас и так исходит достаточно света. Даже слишком.

Йоруичи посмотрела на него краем глаза.

— Это ты сейчас комплимент сделал или жалобу подал?

— Сам не уверен, — признался он.

Она усмехнулась и опустилась рядом, сев прямо на бортик фонтана.

Между ними повисла тишина — та самая редкая, спокойная, где слова уже не нужны.

Вода отражала их силуэты: высокий, гибкий контур Йоруичи и сутулый, чуть усталый профиль Масато.

Казалось, они были из разных миров — она, как вспышка молнии, и он, как её отражение в луже.

— Ты хорошо лечишь, — сказала она вдруг. — Без пафоса. Без этих “мантр о душе и потоке реяцу”. Просто — раз, и всё работает.

— Это комплимент?

— А ты как думаешь?

— Опять не уверен.

Йоруичи усмехнулась.

— Скажем так: я видела сотни целителей. Некоторые лечат раны, но оставляют людей пустыми. Ты — наоборот. После тебя остаётся ощущение, будто кто-то напомнил, что жить — не страшно.

Масато моргнул, не зная, как ответить.

— Если честно, я просто делаю то, что умею.

— Именно. И это редкость.

Она на секунду задумалась, глядя на отражение воды.

— Когда я была моложе, мне казалось, что боль — это просто показатель слабости.

— И?

— Потом поняла, что без боли человек становится… каким-то глухим. Пустым. Не чувствует ни страха, ни радости, ни вины. Только гордость.

— Похоже, у вас с Бьякуей уже одинаковая философия, — заметил Масато.

— Разница в том, что я научилась с ней жить. А он — только учится.

Он кивнул, молча.

Коуки тем временем свесилась с его плеча и коснулась лапкой воды в фонтане. Круги пошли вновь, отражая небо и лицо Йоруичи.

— Знаешь, — тихо сказала она, — ты странный человек, Шинджи.

— Спасибо.

— Это не комплимент.

— Я понял.

Йоруичи усмехнулась.

— Но, может, именно поэтому именно ты был выбран прийти сюда.

— Чтобы я напомнил благородным, что они тоже живые?

— Нет, — сказала она и чуть повернулась к нему. — Чтобы напомнил себе, что ты тоже.

Масато хотел ответить, но в этот момент над двором прошёл лёгкий ветер, и тишина снова наполнилась звуками: журчание воды, шорох ветвей, далёкий звон колокольчиков.

Он улыбнулся.

— Считайте, напомнил.

Йоруичи поднялась.

— Ладно, птенец с мягким клювом, пойдём. У нас ужин.

— Вы серьёзно? Я же весь в мази!

— Зато будешь благоухать.

Она направилась к дому, а Масато с обречённым вздохом последовал за ней.

Коуки прыгнула обратно на его плечо, обвила хвостом шею и зевнула.

— Ужин у знати, — пробормотал он себе под нос. — Что может пойти не так?

Йоруичи, услышав, обернулась и усмехнулась.

— Вот именно.

Ужин прошёл… как ужин у знати — тихо, чинно и мучительно долго.

Масато всё время сидел на краю стола, будто боялся дотронуться до чего-нибудь не того.

Его взгляд бегал между фарфоровыми чашами и лицами, которые не улыбались — будто радость тоже требовала разрешения.

Йоруичи, напротив, чувствовала себя как дома. Она шутила, поддевала старших Кучики и ухитрялась заставить пару слуг хихикнуть — что, по меркам поместья, было сродни землетрясению.

Масато пытался не мешать. Один раз он нечаянно перепутал соус с лечебным настоем — и только по взгляду Йоруичи понял, что сделал что-то героически глупое.

Она шепнула:

— Ешь спокойно. Если умрёшь, я скажу, что так и было задумано.

Когда всё закончилось, луна уже висела над садом — большая, тёплая, как рисовая лампа.

Йоруичи и Масато вышли на крыльцо, где воздух пах ладаном и свежей водой.

Стражи молчали, словно были частью стены.

Масато наконец выдохнул:

— Никогда больше. Никогда. Если я ещё раз соглашусь на обед с благородными — просто дай мне по голове.

Йоруичи усмехнулась:

— Ты хорошо держался. Особенно, когда глава спросил, что ты думаешь о дисциплине.

— Ага. И я сказал: «Она умирает первой, когда в комнате появляется Йоруичи Шихоин».

— И все молчали.

— Десять секунд. Я засекал.

Йоруичи рассмеялась — тихо, но искренне.

— Знаешь, птенец, ты, пожалуй, единственный целитель, с которым не скучно.

— А вы — единственная благородная, которая смеётся над собой.

— Потому что могу себе это позволить.

— Ага. Привилегия свободы.

— Привычка, — поправила она и шагнула с крыльца, направляясь к воротам.

Масато шёл следом. Камни под ногами были влажными, и отражали луну, словно старались показать ей обратную сторону неба.

Коуки мирно дремала у него на плече, изредка вздрагивая во сне.

Перед выходом из сада Йоруичи вдруг остановилась.

— Подожди, — сказала она. — Посмотри.

На дорожке, по которой они шли, остались светлые следы — тонкие отпечатки, как ожоги, но мягкие.

Там, где проходил Бьякуя днём, мерцала еле видимая линия, будто луна решила отметить его шаги.

Масато присел, провёл пальцем — и понял: это остаток его кайдо. Тепло, почти живое.

— Не исчезло, — тихо произнёс он.

Йоруичи кивнула.

— Иногда то, что мы лечим, не уходит сразу. Просто становится частью чего-то другого.

— След.

— Память, — сказала она. — Даже свет оставляет синяк, если посветить им слишком близко.

Масато улыбнулся, устало, но с теплом.

— Красиво сказано.

— Не привыкай. У меня это бывает редко.

Она направилась к воротам, а он задержался на секунду.

Лёгкий ветер прошёл по саду, шевельнул листву. Камелии дрогнули, и их лепестки упали на те самые следы — будто укрывая их.

Когда Масато вернулся в 4-й отряд, уже рассвело.

Лазарет был пуст — только свет утреннего солнца, пробивающийся через бумажные перегородки.

Он снял хаори, повесил на спинку стула и на секунду посмотрел на руки.

Кожа чуть покалывала — не боль, не усталость, просто отголосок чужой раны.

Он поднял ладонь к свету.

На запястье — еле заметная тень, фиолетово-синяя, как отблеск тех же камелий.

Масато хмыкнул.

— Благородный синяк… — тихо сказал он. — Хоть что-то в моей жизни теперь звучит пафосно.

В этот момент из-за перегородки выглянула Унохана.

Она стояла, как всегда, спокойно, с чашкой чая в руках.

— Ты вернулся, — сказала она, и это звучало так, будто она знала, где он был и что почувствовал.

— Да, капитан.

— Как впечатления?

— Прекрасные, — устало ответил Масато. — Все живы, включая гордость Кучики и моё чувство юмора.

— Хм, значит, лечение прошло успешно.

— Если честно, не уверен, кого я лечил — его или себя.

Унохана чуть улыбнулась.

— Иногда это одно и то же.

Она ушла, оставив в воздухе аромат трав и спокойствия.

Масато остался сидеть в тишине, глядя, как солнечный луч ложится на его запястье.

Фиолетовый след медленно бледнел, но не исчезал.

Он поднял голову, посмотрел в окно, где над крышами Сейрейтей уже поднималось солнце, и тихо произнёс:

— Ну что, Масато… опять попал в историю, и опять выжил.

Коуки зевнула и легонько ткнулась ему в щёку хвостом.

Он усмехнулся, глядя на неё.

— Да-да. Завтра опять спасаем мир. Или руку мелкого засранца. Только помедленнее с событиями, ладно?