Блич: Целитель

Глава 79. Вставай, старик

Город Каракура пылал. Вернее, он был охвачен иной, более страшной формой огня — огнём духовной войны. Небо над городом было разорвано в клочья, затянуто неестественными, зловещими тучами, вспыхивало зелёными, алыми и золотыми всполохами от столкновений сил, превосходящих человеческое понимание. Рушились не столько здания, сколько сама ткань реальности.

На одном из таких полей боя, где улицы были изрыты воронками, а обломки бетона и стали напоминали зубы гигантского чудовища, сошлись две силы, казалось бы, противоположные, но одинаково безжалостные.

С одной стороны — Сой Фон, капитан 2-го отряда и командир отряда тайных операций. Её фигура, облегаемая чёрной формой шинигами и белым капитанским хаори, была напряжена до предела. Её лицо, обычно бесстрастное и суровое, было искажено яростью и… недоумением. Её дыхание сбивалось, а по левой руке, от кончиков пальцев до плеча, ползла ужасающая картина: кожа и плоть под ней выглядели высохшими, сморщенными, покрытыми сетью глубоких трещин, как древний пергамент. Эта «старость» медленно, но неотвратимо продвигалась вверх, несмотря на все её попытки сдержать её потоком своего рэяцу. Перед ней стоял источник этого кошмара.

Барраган Луизенбарн в своей истинной форме — форме Великого Императора Черепов. Его скелетообразная фигура, увенчанная короной, возвышалась над руинами. Вокруг него клубилась та самая, черно-фиолетовая, смертоносная пелена — Респира, дыхание смерти, превращающее всё в пыль. Он не атаковал активно. Он просто существовал на поле боя, и само его присутствие было оружием. Он наблюдал за мучениями капитана с холодным, почти скучающим интересом.

— Ты сопротивляешься, — прохрипел его многоголосый шёпот, разносившийся по ветру. — Тратишь силы, чтобы отдалить неизбежное. Глупо. Ты лишь делаешь свою агонию длиннее и мучительнее.

Сой Фон, скрежеща зубами, сделала ещё одну попытку. Она исчезла в вспышке Шунпо, появившись сбоку от Баррагана, её клинок, Суземебачи, нацелился в его рёбра. Но прежде чем он коснулся кости, серая пелена сгустилась между ними. Лезвие, вонзившись в Респиру, тут же покрылось той же сетью трещин и начало рассыпаться, как песчаный замок. Сой Фон отпрянула, с трудом удерживая рукоять, на которой уже появились признаки выветривания.

— Видишь? — Барраган даже не повернул головы. — Даже твоя скорость, твоя ярость… всего лишь суета перед лицом конца. Всё, что ты делаешь, лишь приближает твоё превращение в горстку праха у моих ног.

В этот момент в ушном отверстии Баррагана, вернее, в той раковине-наросте на его черепе, служащей ему ухом, раздался тихий, но отчётливый щелчок, а затем голос. Не громкий, а чёткий, лишённый статики, как будто говорящий находился в соседней комнате. Голос Заельапорро Гранца.

— Барраган-сан. Передаю. Образец «Ось Перемен» стабилизирован, синхронизация на максимальных параметрах. Все системы «Ключа» функционируют в штатном режиме. Он готов к выполнению своей роли. Повторяю: он готов. — В голосе учёного слышалось не волнение, а торжествующее удовлетворение человека, чей сложнейший эксперимент наконец дал ожидаемый результат.

На костяном лице Баррагана, лишённом мышц, невозможно было бы разглядеть улыбку. Но его поза изменилась. Он выпрямился, и багровые огоньки в его глазницах вспыхнули ярче. Из его «рта» вырвался низкий, одобрительный гул, больше похожий на скрежет камней.

— Хм, — произнёс он вслух, и это «хм» было наполнено странным удовлетворением. — Щенок наконец-то перестал скулить. Вырос. Обострился. — Он повернул голову, его взгляд скользнул по измученной, пытающейся остановить распад руки Сой Фон. — Забавно. Мне почти жаль прерывать это… наглядное пособие. Но время игр истекло. Пора заканчивать этот фарс.

Сой Фон, услышав это, на мгновение отвлеклась от борьбы с распадом. «Щенок? Ключ? О чём он…»

Но Барраган не стал ничего объяснять. Он просто… исчез. Не в вспышке скорости, не растворившись в Респире. Он схлопнулся. Пространство вокруг его скелетообразной фигуры дрогнуло, как поверхность воды, и он провалился в него, оставив после себя лишь медленно оседающее облако серой пыли и потрясённую, истекающую силами капитана, которая теперь осталась одна посреди разрушенной улицы с вопросом, на который у неё не было ответа.

_____________***______________

Уэко Мундо. Не на крыше, не в лаборатории Гранца. В одном из глубоких, заброшенных шахтных стволов на самой окраине пустыни, где даже песок казался более мёртвым и холодным. Здесь, в полной тишине, если не считать вечного шелеста песчаной позёмки, стояли двое.

Масато. Он был в простой, белой форме арранкара, без опознавательных знаков. Одежда сидела на нём легко, не стесняя движений. Он стоял неподвижно, глядя на свою правую руку. На запястье плотно сидел браслет Гранца, но сейчас он был почти невидим — его голубые линии светились так тускло, что сливались с кожей. Но Масато чувствовал не устройство. Он чувствовал то, что было под ним. Пульсацию. Не сердцебиение. Ритмичную, мощную вибрацию гибридной энергии, которая теперь текла в нём не двумя конфликтующими реками, а одним, полноводным, могучим потоком. Пламя феникса и сила Пустого не боролись. Они дополняли друг друга. Создавали нечто третье. Устойчивое. Цельное.

«Я не шинигами. Я сжёг свою форму и репутацию, спасая вайзардов. Я не вайзард. Я не прошёл их путь до конца, я лишь гость. Я не Пустой. Я не сдался зверю, я подчинил его. Я… что я?» — вопрос висел в пустоте его сознания, но ответа не было. Был лишь факт: он здесь. Он стоит на границе всех трёх миров, принадлежа каждому и ни одному одновременно. Он был инструментом, который заточили для одной цели. Ось Перемен. Точка, вокруг которой должно повернуться всё.

Рядом с ним, так же неподвижно, стоял Улькиорра. Его раны, казалось, полностью зажили. Его белая форма была безупречна. Но в нём изменилось что-то другое. Не сила — она не вернулась к нему, он был слишком измотан, возможно, даже стала меньше после пережитого. Изменилось отношение. Его зелёные глаза, всегда смотревшие на мир с холодным расчётом, теперь были прикованы к далёкой точке на горизонте — той, где заканчивалась пустыня и начиналось нечто иное. В них горел не интерес учёного. Горела цель. Чёткая, неумолимая, лишённая сомнений.

— Данные подтверждены, — произнёс Улькиорра, не глядя на Масато. Его голос был ровным, но в нём слышалась сталь, закалённая в горниле поражения и последующего возрождения. — Айзен-сама и его группа достигли эпицентра в Каракуре. Начинается финальная фаза создания Окэн. Капитаны Готей сконцентрированы там же. Барраган отбыл. Гранц остаётся на точке для наблюдения и дистанционной поддержки. Наша роль начинается сейчас.

Масато медленно опустил руку. Он повернулся к Улькиорре.

— План, — сказал он просто. Не вопрос. Констатация необходимости.

Улькиорра кивнул. Он не стал разводить пространственные объяснения. Он говорил чётко, быстро, как отдаёт приказы компьютер.

— Мы используем Гарганту. Она выведет нас на периферию основного поля боя в Каракуре. Не в эпицентр. Наша цель не Окэн и не Айзен. Наша цель — Гин Ичимару. Он будет рядом с Айзеном, исполняя роль его тени. Наша задача — изолировать его. Создать ситуацию, в которой он сможет нанести свой удар, когда Айзен будет отвлечён на пиковых стадиях ритуала или на финальное противостояние с капитанами. Твоя роль — быть приманкой и щитом. Айзен одержим тобой. Твоё появление, твоя гибридная природа отвлекут его. Ты должен будешь выдержать его внимание, его атаки, достаточно долго. Я обеспечу прикрытие и создам момент для Гина. Всё остальное — на его совести.

Он посмотрел прямо на Масато.

— Есть вопросы?

Масато молчал несколько секунд. План был безумным. Самоубийственным. Но он был также единственным логичным продолжением всего, через что они прошли.

— Нет, — наконец ответил он.

— Тогда идём, — сказал Улькиорра.

Он повернулся и сделал шаг вперёд, к пустой стене шахтного ствола. Пространство перед ним дрогнуло и разверзлось чёрной, пульсирующей щелью — Гаргантой. Не такой грубой и хаотичной, как те, что создавали обычные пустые. Эта была стабильной, контролируемой, словно вырезанной скальпелем.

Улькиорра шагнул внутрь, не оглядываясь. Масато сделал глубокий вдох, в последний раз почувствовав сухой, мёртвый воздух Уэко Мундо. Затем он последовал за ним. В чёрную щель, которая вела не в пустоту, а в самое сердце грядущей бури, где решались судьбы миров и где его, бывшего лейтенанта-целителя, ждала роль живого щита в игре богов и предателей.

_____________***______________

Город Каракура, вернее, то, что от него осталось, лежало под пеленой золотистого, неестественного света. В центре этого ада, на земле, превращённой в стекло и пепел, стоял Сосуке Айзен. Его белая форма была безупречна, если не считать нескольких едва заметных потёртостей. В его руке, спокойно опущенной вдоль тела, догорали последние искры чудовищной духовной мощи, только что выплеснутой наружу. Перед ним, в глубоком, дымящемся кратере, лежало тело Ямамото Генрюусая.

Старый командующий был едва узнаваем. Его могучий торс был покрыт ужасными ожогами и глубокими ранами, его легендарная борода обуглена. Его дзанпакто, Рюджин Джакка, лежал сломанным в нескольких метрах, его пламя давно угасло. Дыхание Ямамото было настолько слабым и прерывистым, что казалось, вот-вот остановится. Он был повержен. Окончательно. Так считали все, кто видел эту сцену — и те немногие оставшиеся капитаны, что ещё держались на ногах по краям поля боя, и сами арранкары Айзена.

Айзен смотрел на своё творение с тем же спокойным, почти академическим интересом, с каким учёный наблюдает за результатом успешного эксперимента.

— Видишь, Ямамото-сан, — произнёс он, и его голос, мягкий и размеренный, странно контрастировал с окружающим хаосом. — Вся твоя мощь, вся твоя ярость, весь твой долгий век служения устаревшим идеалам… всё это оказалось лишь топливом для костра, который я развожу. Ты был символом старого порядка. А порядок, который не может эволюционировать, обречён стать пеплом под ногами идущих вперёд. Я иду вперёд. И ничто, даже легенда о самом сильном шинигами, не остановит меня.

Он повернулся, собираясь отойти, оставив умирающего старика в его кратере. Его взгляд был уже устремлён вдаль, к тому месту, где его подчинённые заканчивали подготовку к созданию Окэн. Дело было сделано.

Именно тогда из-под груды обломков, присыпавших край кратера, что-то шевельнулось. Не тело Ямамото. Нечто иное. Сначала это был лишь слабый, голубоватый отсвет, мерцающий среди чёрного пепла и расплавленного стекла. Затем свет усилился. Он пошёл не откуда-то извне. Он поднялся из самого тела Ямамото. Из его ран, из его обугленной кожи.

Голубое пламя.

Оно было не таким, как яростное, всепожирающее пламя Рюджин Джакки. Оно было тихим, прохладным на вид, почти жидким. Оно не жгло и не разрушало. Оно затягивало. Оно лилось по ранам, как вода, заполняя их, и там, где оно проходило, происходило чудо. Обугленная кожа светлела, трещины сходились без шрамов, сломанные кости с хрустом вставали на место под её напором. Скорость регенерации была невероятной, противоестественной. Это было не просто исцеление. Это было переписывание повреждения, исправление самой реальности на уровне плоти и духа.

Айзен, уже сделавший полшага, замер. Он медленно, очень медленно обернулся. И на его лице, всегда хранившем маску абсолютного спокойствия или снисходительной улыбки, впервые появилось что-то иное. Искреннее, неотфильтрованное удивление. Его глаза, обычно полуприкрытые, широко раскрылись. Он смотрел на голубое пламя, окутавшее тело Ямамото, как биолог смотрел бы на совершенно новый, не подчиняющийся известным законам вид жизни.

— Это… что? — пробормотал он, и в его голосе прозвучала не расчётливая любознательность, а чистое недоумение. — Это не его сила. Это… нечто иное.

Тело Ямамото, поддерживаемое этим пламенем, начало подниматься. Не рывком отчаяния, а медленно, уверенно, как поднимается гора из морской пучины. Его ноги выпрямились. Он встал. Его раны ещё дымились под голубым сиянием, но они были целы. Его глаза, прежде потухшие, снова зажглись знакомым, неукротимым огнём, но теперь в них отражалось не только его собственное пламя, но и мягкий голубой отсвет.

И тогда, позади него, из самого сгустка этого голубого пламени, словно выходя из тени самого исцеления, материализовалась ещё одна фигура.

Масато Шинджи. Его белая форма арранкара была обгорела по краям, местами порвана, будто он прошёл сквозь адский огонь, чтобы добраться сюда. Его каштановые волосы выбились из хвоста и падали на лицо, покрытое сажей и мелкими порезами. Но его глаза… его глаза были устремлены прямо на Айзена. И они горели. Не метафорически. Они излучали комбинированный свет: ярко-золотой, как утроённая мощь его Глаз Истины, и холодный, пронзительный бирюзовый — отсвет силы его феникса, смешанной с чем-то более тёмным, хищным. Этот двойной свет выхватывал из полумрака разрушений каждую деталь, каждый микровыражение на лице Айзена, каждый поток его рэйацу.

Масато не произнёс громкой речи. Не бросил вызов. Он просто, встретившись взглядом с вставшим во весь рост Ямамото, слегка, почти незаметно кивнул. Движение было сдержанным, исполненным глубочайшего уважения, какое только может оказать солдат своему главнокомандующему на поле боя.

— Главнокомандующий, — произнёс он тихо, но его голос, усиленный концентрацией силы, был слышен в звенящей тишине, наступившей после его появления.

Ямамото не обернулся. Он не удивился. Казалось, он знал, кто стоит за его спиной. Знание это было не результатом размышлений, а чем-то более глубоким — инстинктивным признанием родственной души, прошедшей через схожие испытания. Его взгляд, полный старой, как сам мир, ярости, оставался прикованным к Айзену.

— Бывший лейтенант Шинджи, — произнёс Ямамото, и его голос, хриплый от недавней агонии, но снова обретший стальную твёрдость, прокатился по полю боя. В этих словах не было упрёка за дезертирство, за странную форму, за чуждое рэяцу. Было лишь признание факта и принятие помощи. — Твоё исцеление принято. Оно дало мне ещё один шанс. — Он сделал шаг вперёд, и голубое пламя, всё ещё лившееся по его телу, вспыхнуло ярче, смешиваясь с первыми проблесками его собственного, алого огня, снова рождающегося в кулаках. — Теперь — помоги мне сокрушить этого безумца.

Никаких лишних слов. Никаких вопросов «как?» или «почему?». Между ними, старым богом войны и гибридным изгоем, возникло мгновенное, абсолютное взаимопонимание. Они были разными. Они шли разными путями. Но в этот миг они стояли на одной стороне. Против общего врага, который посягнул на сами основы их миров. И этого было достаточно.

Айзен, наблюдавший за этой немой сценой, наконец стряхнул с себя налёт удивления. Его лицо снова обрело привычное, холодное выражение. Но в его глазах теперь горел уже не просто интерес, а жадное, ненасытное любопытство. Он смотрел на Масато, как на самую ценную, неожиданную находку.

— Шинджи Масато, — произнёс Айзен, и в его голосе прозвучала почти отеческая гордость, от которой кровь стыла в жилах. — Лейтенант 4-го отряда. Целитель. А потом… пропавший без вести. А теперь вот это. — Он жестом очертил фигуру Масато. — Гибрид. Стабильный, контролируемый, работающий гибрид. Ты превзошёл все мои ожидания. Ты не просто выжил в моём эксперименте. Ты стал его идеальным результатом. Живым доказательством того, что границы — лишь иллюзия.

Масато молчал. Он лишь слегка сменил стойку, готовясь к бою. Его Глаза Истины сканировали Айзена, выискивая малейшую слабину, любое колебание в его непробиваемой ауре.

— И ты пришёл сюда, — продолжал Айзен, — чтобы встать на сторону реликтов прошлого? После всего, что ты пережил? После того как сам Сейрейтей отрёкся от тебя, спрятавшись за свои законы и иерархии? Это… разочаровывает. Я предлагал тебе эволюцию. А ты выбираешь вырождение.

— Я выбираю, — наконец заговорил Масато, и его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень, — чтобы люди, которых я люблю, не превращались в пепел под ногами таких, как ты. И чтобы такие, как ты, перестали решать, кому эволюционировать, а кому — стать топливом.

Ямамото в это время закончил собирать свои силы. Алое пламя вспыхнуло вокруг его кулаков с новой, яростной силой, подпитанное не только его волей, но и остатками голубого исцеляющего пламени, которое теперь вплелось в его собственное рэяцу, как стальная арматура в бетон.

— Разговоры окончены, Айзен, — прогремел старый командующий. — Твой путь заканчивается здесь. И мы оба будем тому свидетелями.

Айзен улыбнулся. На этот раз его улыбка была лишена всякой снисходительности. В ней была лишь холодная, безграничная уверность в своей силе и жажда проверить этот новый, неожиданный фактор — Масато — в деле.

— Очень хорошо, — сказал он. — Покажите же мне, на что способен союз прошлого и… ошибки.

Воздух над опустошённым полем боя сгустился до состояния желе. Он больше не дрожал от отзвуков сражений — он застыл, заворожённый тремя сосредоточившимися волями, каждая из которых была способна перекроить реальность. Пепел, медленно оседавший с неба, замер в падении, завис в воздухе, как серая вуаль. Даже свет, пробивавшийся сквозь разорванные облака, казался приглушённым, отдавшим дань уважения силам, готовым высвободиться.

Айзен Сосуке оправился от минутного удивления. Его лицо снова стало гладким, как полированный мрамор, а полуприкрытые глаза смотрели на дуэт перед ним с пересчитанным, холодным интересом. Он не принял боевую стойку. Он просто выпрямился, и его рэяцу, всегда такое подавляющее и всепроникающее, теперь сжалось. Оно не исчезло — оно стало плотнее, острее, подобно клинку, который из широкой палаша превратился в тонкую, отравленную стилет-иглу. Он готовился не к грубой силе, а к хирургически точному, абсолютному уничтожению.

— Достаточно наблюдений, — произнёс он, и его голос был тише обычного, но оттого ещё более зловещим. — Пора завершить этот эксперимент. Время показать вам пропасть между тем, кто управляет силой, и тем, кто является её игрушкой.

Напротив него Генрюсай Ямамото не стал отвечать словами. Он ответил действием. Его могучие руки сомкнулись на рукояти своего дзанпакто. Он не произнёс команду для банкая громко. Он выдохнул её, как последний вздох угасающей звезды, прежде чем она взорвётся сверхновой.

— Сожги всё дотла… Занка но Тачи. —

Мир вздрогнул. Но не от взрыва. От исчезновения. Всё пламя, что когда-либо исходило от Ямамото, всё то неистовое, всепожирающее солнце его души, — всё это втянулось обратно. Не в его тело. В его меч. Лезвие, только что бывшее сломанным, восстало из пепла, но теперь это было не лезвие. Это был кусок самой ночи. Чёрный, обугленный, мертвенно-холодный на вид, но от него исходила такая концентрация жары, что пространство вокруг искажалось, как над раскалённой плитой. Воздух не горел — он испарялся в радиусе сотни, если не больше метров от Ямамото, создавая вакуумную сферу, в которой царила лишь абсолютная, тихая смерть. Это было не оружие. Это был конец, воплощённый в сталь. Четыре техники этого банкая таились в нём, как спящие вулканы, готовые проснуться по одному слову.

И в этот самый момент, когда мир затаил дыхание перед лицом абсолютного разрушения, за спиной Ямамото вспыхнул иной свет. Не чёрный. Не алый.

Голубой.

В этот миг для него перестал существовать Каракура. Айзен. Поле боя. Даже собственное тело.

Всё сузилось до одной-единственной точки — тяжёлой, раскалённой, пульсирующей в груди, там, где билось сердце целителя.

Страх.

Вина.

Ярость.

Усталость.

Масато Шинджи закрыл глаза. Вся его история — страх в Руконгае, трусливые годы в Академии, тихие ночи целителя в 4-м отряде, боль предательства, муки превращения в Уэко Мундо, ярость зверя и холодная ясность синхронизации — всё это сжалось в одну точку в его груди. Он не боролся с силами внутри. Он пригласил их. Не как гостей. Как часть самого себя.

— Возроди всё и освети вечность… — его шёпот был тише шелеста пепла, но он нёс в себе вес целой жизни, прожитой на грани. — Бан… Кай… Тэнсэй Хоко.

Рэяцу Масато взорвалась. Не волной — солнечным выбросом. Голубой свет рванул во все стороны, сметая пепел, разрывая дым, вышибая воздух из лёгких всех, кто находился поблизости. Земля под ним покрылась сетью трещин, будто мир сам инстинктивно пытался отступить от эпицентра. Не было ослепительной вспышки. Было преображение. Его тело не изменило форму. Оно стало ядром. Ядром маленького, голубого солнца, которое зажглось у него в груди и разлилось наружу. Из этого ядра вырвались крылья. Но не два. Множество. Гигантские, раскидистые крылья из чистого, сияющего голубого пламени, каждое перо которых было выточено из сгустков целительной энергии и духовной воли. Они не просто выросли у него за спиной — они стали его спиной, его сущностью. Его тело, облик человека, растворилось внутри этого сияющего аватара. Он не превратился в подобие феникса. Он стал фениксом. Воплощённой регенерацией. Живым мостом между жизнью и смертью, способным латать самые страшные раны мироздания. В центре этого сияющего существа, на месте сердца, мерцала тень его человеческого облика, но это была лишь память. Реальностью был феникс.

Финальный образ был одновременно ужасающим и прекрасным. На земле, в кольце испаряющегося вакуума, стоял Ямамото, держащий в руках чёрное, обугленное лезвие конца — Занка но Тачи, само солнце, сжатое до точки уничтожения. А в воздухе над ним, ослепительно сияя, парил Масато — Тэнсэй Хоко, феникс-целитель, голубое солнце восстановления, чьи крылья из пламени отбрасывали длинные, мерцающие тени на разрушенную землю. Абсолютное разрушение и абсолютное восстановление. Смерть и жизнь, вставшие плечом к плечу не как враги, а как две стороны одной медали, объединённые против третьей силы — силы, отрицавшей и то, и другое.

Айзен смотрел на них. Его лицо больше не выражало ни презрения, ни любопытства. Оно было пустым. Пустым от всякой предвзятой оценки. Он смотрел, как учёный смотрит на совершенно новое, не предсказанное никакой теорией явление. Его разум, всегда на десять шагов впереди, впервые столкнулся с чем-то, что не вписывалось ни в один из его сценариев. Взорванный гибрид, ставший стабильным. Легендарный командующий, восставший из пепла с помощью этого гибрида. И их союз, немыслимый, противоречащий самой природе их сил.

И тут с Масато-фениксом начало происходить нечто. От его сияющих крыльев, от кончиков огненных перьев, стали отрываться крошечные, едва заметные искорки голубого пламени. Они не падали. Они улетали. Десятки, сотни этих маленьких огоньков, подобных сияющим голубым светлячкам, разлетелись во все стороны. Они пронеслись над полем боя, над телами поверженных капитанов, над ранеными шинигами, застрявшими в обломках. И куда бы ни падала такая искорка, там угасающий огонёк жизни вспыхивал ярче. Глубокие раны переставали кровоточить, сломанные кости начинали срастаться, потухшее сознание возвращалось к проблескам осознания. Он не мог исцелить всех полностью — не хватило бы сил. Но он давал им шанс. Шанс выжить. Шанс дождаться конца этой битвы.

Айзен наблюдал и за этим. Его взгляд проследил за полётом нескольких голубых искр. И тогда на его лице появилось выражение, которого никто и никогда не видел. Не гнев. Не раздражение. Прозрение. Прозрение, граничащее с… разочарованием? Не в себе. В чём-то большем.

Он медленно повернул голову, его взгляд скользнул по пустому пространству вокруг, как будто он искал кого-то, кого там не было. И он заговорил. Не громко. Не для своих врагов. Для самого себя. И для тех, кто, как он теперь понял, должен был слышать.

— Гин… — прошептал он первое имя, и в его голосе прозвучала не ярость предательства, а холодная констатация факта.

— Улькиорра… — второе имя, и здесь уже была тень аналитического интереса, пересмотра данных.

— Барраган… — третье имя, и с ним — отголосок чего-то, что могло быть почти… уважением к терпению.

Он замолчал на секунду, его глаза снова вернулись к сияющему фениксу и чёрному лезвию конца. И он произнёс свою последнюю фразу в этой арке. Фразу, лишённую пафоса, полную холодного, почти клинического осознания:

— Интересно. Значит, гниение началось изнутри. —

Он сделал паузу, давая этим словам повиснуть в застывшем воздухе.

— Как… по-человечески. —

И в этих словах, в этой констатации, звучало не поражение. Звучало признание. Признание того, что его безупречный, рассчитанный до атома план, его возвышение над понятиями добра и зла, жизни и смерти, было подточено самым иррациональным, самым непредсказуемым фактором из всех — человеческим фактором. Предательством, рождённым из личной мести. Холодной логикой, обратившейся против создателя. Древней гордыней, вышедшей из-под контроля. И состраданием целителя, отказавшегося принять отведённую ему роль расходного материала.

Он стоял перед ними — бог, создавший себе новых титанов для битвы, и обнаруживший, что титаны обрели свою волю. И теперь ему предстояло сразиться не с предсказуемыми врагами, а с живым воплощением той самой хаотичной, непросчитываемой жизни, которую он так стремился превзойти.