Блич: Целитель

Глава 19. Ветер и вино

Сейрейтей был тихим.

Тишина не мёртвая — а та, что живёт между дыханиями. Лёгкая, прозрачная, как паутина утреннего воздуха.

Масато шёл по дорожке, ведущей вдоль сада Восьмого отряда, и не знал зачем. Просто шёл.

Когда не можешь уснуть — идёшь. Когда не можешь думать — тоже идёшь. Когда не можешь остановить собственные мысли — идёшь быстрее, пока ноги не устанут раньше головы.

Его шаги были тихими, но в голове шумело.

Осколки зеркала, шёпоты, огонь, глаза без глаз — всё это не давало покоя.

Он чувствовал себя человеком, который научился видеть слишком много и теперь мечтает ослепнуть.

— Хоко, — прошептал он, глядя на свои ладони, — ты ведь здесь, да?

Ответа не было. Только шелест листвы.

Он остановился под старой вишней. Цветы опадали, касаясь плеч, и каждый лепесток почему-то казался взглядом — мягким, но настойчивым.

Масато поднял голову.

И увидел мужчину на крыше павильона.

Он сидел, как будто родился в этой позе — расслабленный, с бутылкой сакэ в руке, в традиционном розовом хаори, и наблюдал, как падают лепестки.

Когда Масато подошёл ближе, тот лениво наклонился, посмотрел вниз и с лёгкой улыбкой сказал:

— Ты, должно быть, из четвёртого отряда, верно? По походке вижу. Целители всегда ходят, будто боятся наступить на собственную тень.

Масато моргнул.

— Простите, я, кажется, мешаю, — произнёс он вежливо, но без интонации.

Мужчина рассмеялся. Смех был мягким, низким, будто ветер пробежал по струнам.

— Мешать? Мне? Только если ты решил испортить этот чудесный день чем-то полезным.

Он сделал глоток, пригладил волосы и добавил, прищурившись:

— Кьёраку Шунсуй. Капитан Восьмого отряда. А ты, если не ошибаюсь, Шинджи Масато-сан, третий офицер четвёртого?

Масато чуть замер.

— Вы… знаете меня?

— Ага. Помню, ты когда-то здорово подлатал моих ребят… К тому же, я знаю многих, кто забыл, как улыбаться, — ответил Шунсуй, опускаясь с крыши. — Ты сейчас выглядишь именно так.

Он приблизился, шаги его были лёгкими, словно он танцевал.

— Скажи, Масато-сан, ты когда-нибудь пробовал лечить себя?

— Целители лечат тело, капитан Кьёраку. А когда болит то, что за телом… лекарств нет. — сухо ответил Масато.

— Вот поэтому вы, целители, всегда такие мрачные, — усмехнулся капитан. — Я вот, к примеру, лечу себя каждое утро. Сначала вином. Потом — небом. Потом — глупыми разговорами.

Масато попытался не улыбнуться.

Не получилось.

— Серьёзно? Это работает?

— Уже сто лет как, — ответил Шунсуй. — Правда, иногда эффект требует повторения.

Он поднял взгляд на цветущую вишню.

— Посмотри, Масато-сан. Видишь, как падают лепестки?

— Вижу.

— А теперь попробуй не считать их.

Масато нахмурился.

— Что?

— Не считай. Просто смотри.

Он попробовал.

И почти сразу заметил, как разум сам тянется — считать, анализировать, искать порядок в хаосе.

Лепестки падали слишком беспорядочно, ветер был непостоянен, каждый вздох нарушал симметрию.

Шунсуй тихо сказал:

— Вот поэтому ты устал. Ты хочешь найти смысл даже там, где его нет.

Он протянул бутылку.

— Попробуй.

— Я не пью, — машинально ответил Масато.

— Тогда тем более попробуй. Иногда лекарство против яда — в капле того же яда.

Масато взял бутылку. Сделал маленький глоток.

Горло обожгло, потом стало теплее.

Вино пахло солнцем, ветром и свободой.

— И как ощущения? — спросил Кьёраку.

— Как будто я… снова живой.

Он сказал это тихо, почти неосознанно.

Шунсуй усмехнулся.

— Вот и отлично. Значит, лечение началось.

Он положил руку на плечо Масато.

— Завтра в это же время приходи сюда. Урок второй — “Как ничего не делать и не чувствовать вины”.

Масато моргнул.

— Это… шутка?

— Конечно. И нет. — Кьёраку улыбнулся. — Всё зависит от того, насколько серьёзен твой взгляд завтра.

Он медленно пошёл прочь, засовывая руки в рукава хаори, и добавил уже через плечо:

— Ах да, и не забудь: если увидишь сегодня слишком много света — просто закрой глаза. Иногда темнота тоже лечит.

Масато стоял под деревом, глядя, как ветер уносит лепестки.

Он впервые за долгое время почувствовал, что может стоять — просто стоять, не анализируя, не считая, не думая.

Солнце пробивалось сквозь ветви, окрашивая всё вокруг в мягкое золото.

Он сделал вдох.

Потом выдох.

И вдруг понял, что уже несколько минут ничего не чувствует — ни страха, ни тревоги, ни боли.

Только лёгкий ветер.

Когда он вернулся в казарму, Коуки спала у подушки, как всегда.

Масато тихо опустился рядом и шепнул:

— Кажется, нас ждёт странное лечение, Коуки. Очень странное.

Обезьянка недовольно пискнула во сне, и Масато впервые за несколько дней улыбнулся.

Утро пришло слишком быстро.

Масато не успел заметить, как ночь растворилась. Сначала — тихий шорох ветра за окнами, потом — мягкий золотой свет, пробивающийся сквозь бумажные перегородки, и наконец — ощущение, будто сама тишина проснулась раньше него.

Он сидел на полу, глядя в пустую чашку, где когда-то был чай, а теперь отражалось лицо, которое ему уже начинало казаться чужим.

«Вот и я снова тут. Тот же дом, те же стены. Только глаза другие».

Коуки сонно потянулась, открыла глаза, зевнула. Масато улыбнулся.

— Доброе утро, Коуки. Знаешь, кажется, я опять иду лечиться. На этот раз — к капитану, который лечит смехом и алкоголем.

Обезьянка моргнула. Видимо, не оценила шутку.

Кёраку, как и обещал, ждал под вишней. Он лежал на траве, подложив руки под голову, и выглядел так, будто этот мир создан исключительно для того, чтобы ему было удобно.

Лепестки медленно кружились в воздухе, оседая на его хаори, но тот даже не пытался их стряхнуть — наоборот, казалось, что они часть его.

— Доброе утро, Масато-сан, — протянул он лениво. — Прекрасный день, чтобы ничего не делать.

Масато остановился, сложив руки за спиной.

— А я думал, мы будем… не знаю… медитировать или сражаться.

— Мы и будем, — кивнул Кёраку. — Только по очереди. Сначала — ничего не делать. Это важнее.

Он указал на скамью рядом.

— Садись.

Масато сел. Дерево было тёплым, гладким, с мелкими трещинами, и почему-то пахло медом. Он провёл пальцами по поверхности.

«Забавно… дерево пахнет сладко. Как будто кто-то нарочно спрятал в нём лето».

— Смотри на сад, — сказал Кёраку. — Не думай, не анализируй, просто смотри.

Масато посмотрел.

На камни, аккуратно рассыпанные у подножия, на крошечный пруд, в котором отражалось небо, на тонкий мостик, ведущий в никуда.

Всё было простым, и от этого — пугающе совершенным.

Но его разум не умел просто смотреть.

Он начал искать закономерности: сколько лепестков упало за минуту, куда течёт вода в пруду, почему одна тень длиннее другой.

«Зачем ты это считаешь, Масато? Ты ведь не в лаборатории».

Он вздохнул.

— Не получается, — сказал он. — Я вижу всё, но не могу перестать думать.

— А зачем переставать? — спокойно спросил Кёраку. — Просто думай тише.

— Как это — тише?

— Как будто мысли твои — дети. Пусть играют, но не кричат.

Масато моргнул.

«Мысли-друзья, мысли-дети… Капитан, похоже, пьёт с утра».

Он едва заметно улыбнулся.

— И это всё? — спросил он спустя минуту. — Просто сидеть и думать тише?

— Да. Пока не поймёшь, что слушать ветер интереснее.

Масато хотел что-то ответить, но замолчал.

Ветер действительно был… живым.

Он шуршал в листьях, цеплялся за края хаори, приносил с собой аромат влажной травы и свежей земли.

Он был прохладным и добрым.

Таким, каким бывает только воздух в местах, где ничего не происходит.

Минуты текли, как вода.

Он перестал считать.

Перестал ждать.

Просто сидел, чувствуя, как ветер трогает его волосы, как солнце греет затылок, как где-то рядом щёлкает стрекоза.

«Наверное, вот оно, — подумал он. — Настоящее спокойствие. Без смысла, без цели. Просто есть».

— Ну как? — вдруг спросил Кёраку.

— Странно, — признался Масато. — Вроде ничего не делал, а будто устал.

— Значит, ты всё делал правильно. Ничего не делая — мы тратим больше сил, чем когда сражаемся.

Он прищурился, глядя на горизонт.

— Воины умеют сражаться, целители — лечить. А вот отдыхать не умеет никто.

Масато молчал.

«Он говорит глупости. И, наверное, именно поэтому всё звучит так правильно».

Солнце медленно клонилось к закату.

Они так и сидели — без особых разговоров. Иногда Кёраку отпускал невнятные комментарии о погоде или философии скуки, иногда Масато задавал вопросы, на которые не было ответов.

И всё равно — в этом молчании было больше смысла, чем в сотнях уроков.

Когда вечер опустился на Сейрейтей, Кёраку поднялся и лениво потянулся.

— На сегодня хватит, Масато-сан. Завтра научим тебя правильному дыханию.

— А я, по-вашему, сегодня дышал неправильно?

— Нет, — ответил капитан. — Но ты дышал, чтобы жить. А завтра попробуешь жить, чтобы дышать.

Он ушёл, оставив за собой лёгкий запах вина и весеннего ветра.

Масато остался один.

Сел обратно на скамью, закрыл глаза.

«Дышать, чтобы жить… жить, чтобы дышать. Разве это не одно и то же?»

Он задумался, и время снова стало медленным.

Где-то вдалеке звенели колокольчики. Воздух пах тёплым камнем.

Он медленно вдохнул и выдохнул, как будто пробуя чужой совет на вкус.

«Возможно… возможно, я действительно слишком много думаю».

Он посмотрел на небо — теперь уже вечернее, мягкое, в разводах золота и синевы.

Кое-где проплывали облака, и ему вдруг показалось, что одно из них похоже на лицо Хоко — спокойно смотрящее вниз.

«Ты ведь и есть свет, верно?» — подумал он.

Ответа не было. Только ветер снова шевельнул волосы, будто кто-то мягко провёл по ним ладонью.

Когда Масато вернулся в свою комнату, он чувствовал себя странно пустым.

Но это была не та пустота, что рождается от боли.

Это была пустота, в которую можно вдохнуть воздух.

Он сел на пол, оперся спиной о стену и позволил себе короткую, тихую улыбку.

«Пожалуй, завтра я снова пойду. Если от этого не схожу с ума — значит, помогает».

И впервые за долгое время он уснул без кошмаров.

Утро пахло травой. Не свежескошенной — нет, а той, что растёт медленно, впитывая в себя тишину ночи и первые лучи солнца.

Воздух был чуть влажным, будто мир ещё не до конца проснулся и не понял, стоит ли ему сегодня быть ясным или пасмурным.

Масато шёл медленно. Очень медленно.

Он не спешил, потому что теперь спешить было некуда.

Каждый шаг давался с удовольствием, как будто ноги наконец-то вспомнили, что ходить можно не только ради цели.

Птицы щебетали вдалеке — какие-то мелкие, невидимые, словно сами звуки.

Где-то гудел шмель, сонно и уверенно.

На траве блестели капли росы, и некоторые из них были настолько крупными, что в них отражалось небо. Масато поймал себя на мысли, что смотрит на мир вверх ногами, и это его почему-то успокаивает.

«Если мир перевернуть, — подумал он, — то всё, что кажется неправильным, станет просто другим».

Когда он дошёл до сада, Кёраку уже был там.

Капитан стоял на мостике у пруда, размахивая двумя мечами — неспешно, плавно, будто рисуя узоры в воздухе. Его хаори колыхалось, словно ленивая волна. На мостике стояла чашка с сакэ, и свет пробивался сквозь неё, превращая жидкость в крошечное солнце.

— Доброе утро, Масато-сан, — протянул Шунсуй, не оборачиваясь. — Я уж думал, ты передумал приходить.

— Был соблазн, — ответил Масато, приближаясь. — Но потом вспомнил, что мой врач — вы.

— Значит, я всё делаю правильно, — усмехнулся капитан. — Болезнь, от которой не сбегают, лечится лучше всего.

Он повернулся и протянул Масато один из мечей.

— Держи. Сегодня будем лечить скуку.

— Мечом?

— А чем же ещё? — с самым серьёзным видом ответил Шунсуй. — От скуки помогает бой. Главное — не побеждать.

Масато взял меч.

Он был немного тяжелее, чем ожидалось, и приятно холодил ладонь.

Деревянный клинок казался почти живым — будто в нём спрятан чей-то сон.

Шунсуй отошёл на шаг, лениво потянулся.

— Готов?

— К чему?

— Вот и хорошо, — сказал капитан и внезапно ударил.

Масато инстинктивно отступил, парировал, и в тот же миг понял, что всё это — игра.

Удары Шунсуя были мягкими, будто ветер касался его тела. Не бой, а танец.

— Ты слишком серьёзен, — сказал капитан, легко отбивая его ответный удар. — Если хочешь стать легче — перестань верить, что меч должен ранить.

— Но если меч не ранит… зачем он тогда?

— Затем, чтобы помнить, где кончается сила, — ответил Шунсуй, отступая. — А ещё — чтобы кружить воздух.

Они двигались по кругу.

Медленно, как будто в воде.

Лепестки с вишни падали прямо между ними, иногда ложась на клинки. Масато заметил, что Шунсуй не стряхивает их, наоборот — будто ждёт, пока очередной лепесток сам упадёт.

«Он даже дерётся лениво…»

Но в этой лени была какая-то невероятная точность.

В какой-то момент Масато поймал себя на том, что не думает.

Он просто двигается — без страха, без плана, без цели.

Меч поёт, воздух вибрирует, и всё вокруг кажется простым и правильным.

Они остановились почти одновременно.

Шунсуй поставил меч на плечо и сказал, слегка запыхавшись:

— Вот видишь, Масато-сан, как просто. Ты наконец-то перестал думать.

— Я просто не успел, — усмехнулся Масато.

— Тем лучше, — капитан кивнул. — Значит, лечение идёт по плану.

Он достал из рукава маленькую флягу и сделал глоток.

— Выпьешь?

— Я ещё не проснулся окончательно, — ответил Масато.

— Вот поэтому и надо, — сказал Шунсуй. — Мир проще понять, когда смотришь на него сквозь лёгкое помутнение.

Масато взял флягу.

На этот раз вино показалось ему мягче — не жгло, а просто согревало.

Он сделал глоток и посмотрел на воду.

В пруду отражались они оба: он и капитан, — но отражение слегка дрожало.

Масато заметил, что его собственное лицо в отражении выглядит спокойнее, чем настоящее.

«Может, в отражении я живу лучше, чем здесь?»

Шунсуй уловил его взгляд.

— Осторожнее, Масато-сан. Будешь слишком долго смотреть на отражение — снова заболеешь.

— А что, у вас уже были такие пациенты?

— Один. — Капитан задумался. — Но он был зеркалом.

Масато не удержался и рассмеялся. Сначала тихо, потом громче. Смех вырвался неожиданно — будто из груди вышел лишний воздух, накопившийся за всё это время.

Шунсуй улыбнулся.

— Вот видишь. Лечебный эффект подтверждён.

Они сели у воды.

Ветер стал теплее, пахнул пыльцой и чем-то неуловимо сладким, словно воздух смешался с воспоминаниями.

Шунсуй снова достал бутылку, но теперь пил не спеша, делая короткие глотки и разглядывая горизонт.

— Знаешь, Масато-сан, я когда-то тоже видел слишком много, — тихо сказал он. — И однажды понял, что глаза — не для того, чтобы смотреть.

— А для чего тогда?

— Чтобы моргать, — ответил капитан. — Иногда закрытые глаза показывают больше, чем открытые.

Масато хотел возразить, но не смог.

Он смотрел на гладь воды и думал:

«Может, именно поэтому я устаю — я не умею моргать душой».

Вечер пришёл, как и всегда, тихо.

Солнце садилось медленно, растягивая тени, делая всё вокруг длиннее и мягче.

Пруд постепенно темнел, и отражение неба стало похоже на жидкое золото.

Шунсуй лежал на траве, закинув руки за голову, и мурлыкал себе под нос какую-то мелодию.

Масато сидел рядом, слушая.

Он не знал слов, но мелодия казалась знакомой — как будто где-то, когда-то, он уже слышал её, может, во сне.

«Так вот оно какое, спокойствие», — подумал он. — «Не громкое, не торжественное. Просто… тёплое».

Он откинулся на спину, закрыл глаза и впервые позволил себе ничего не делать.

Ни мыслей, ни тревоги. Только ветер, запах вина и тихий смех где-то рядом.

Когда они расходились, Шунсуй сказал:

— Завтра — последний урок. Самый трудный.

— И какой он?

— Умение заснуть, не думая о завтрашнем дне.

— Думаю, я провалюсь, — сказал Масато.

— Вот и отлично, — усмехнулся капитан. — Провалиться — это и есть успех. Главное — не просыпаться слишком быстро.

Масато шёл домой, слушая, как вечер дышит.

Тени удлинялись, небо тускнело, воздух наполнялся влажной прохладой.

Всё было медленным и бесконечно мирным.

«Если бы мир всегда был таким тихим, — подумал он, — я бы, наверное, никогда не захотел снова открывать глаза».

Он дошёл до двери, обернулся и тихо добавил:

— Спасибо, Кьёраку-сенсей.

Этой ночью он действительно заснул.

Без зеркал. Без света. Без теней.

Только ветер, который шептал:

«Отдохни. Ты уже сделал достаточно.»

Он уснул, а день сам прошёл без него — мягко, спокойно, как будто мир решил не тревожить спящего.

Когда Масато снова открыл глаза, солнце уже клонилось к закату.

И лишь луна, поднимаясь над садами, напомнила: всё возвращается, даже тишина.

Ночь пришла не спеша.

Сначала — прозрачная дымка над крышами, потом — лёгкое посеребрение ветвей, и только потом — настоящая темнота, густая, глубокая, без страха.

Она ложилась на Сейрейтей мягко, словно тёплое одеяло, под которым не спится, но и не тревожно.

Масато шёл знакомой тропинкой к саду восьмого отряда.

Шум шагов почти не слышался — земля была влажной, мятой после вечернего ветра.

Воздух пах прудом и цветами, которые почему-то решили цвести именно ночью, когда их никто не видит.

Он остановился на мостике, посмотрел на воду.

Луна отражалась идеально, слишком ровно, будто вода была не водой, а стеклом.

На мгновение Масато захотел бросить туда камешек — просто чтобы разбить симметрию.

Но не стал.

«Пусть будет так. Идеальное отражение иногда тоже лечит».

— Сегодня ты пришёл раньше, чем я, — раздался спокойный голос за спиной.

Масато обернулся — Кёраку стоял неподалёку, с той же вечной бутылкой в руке.

Его хаори, серебристое при лунном свете, казалось, светилось изнутри.

— Бессонница? — спросил он, подходя ближе.

— Нет. Просто не хотелось спать, — ответил Масато. — Сегодня… слишком спокойно. Даже странно.

— Спокойствие всегда кажется странным тем, кто привык жить в буре, — мягко сказал Кёраку. — Но к нему тоже можно привыкнуть.

Он сел прямо на землю, не заботясь о чистоте. Скрестил ноги, откупорил бутылку и налил себе чуть-чуть.

— Садись, Масато-сан. Сегодня у нас последний урок.

Масато сел рядом.

Трава холодила ноги, но приятным, живым холодом.

Луна висела высоко, и свет был настолько мягким, что казалось, будто мир дышит в такт сердцу.

— И чему мы будем учиться сегодня? — спросил он.

— Молчать, — сказал капитан. — Но не от безысходности, а от полноты.

Они молчали долго.

Очень долго.

Так долго, что даже ветер устал шевелить листья.

Иногда Масато ловил себя на мысли, что слышит, как растёт трава.

Что звуки ночи становятся чётче — капли воды в пруду, стрекот цикад, лёгкое журчание где-то за каменной изгородью.

Он слушал. И не чувствовал усталости.

«Ночь пахнет как в детстве», — подумал он. — «Когда просто лежишь на спине и смотришь на звёзды. Когда всё ещё кажется возможным».

Кёраку тихо сказал:

— Знаешь, Масато-сан, тишина — самый честный собеседник. Она не перебивает, не спорит и не лжёт.

— Но иногда именно в ней слышишь то, чего боишься, — ответил Масато.

Капитан кивнул.

— Именно поэтому мы и учимся её слушать.

Он поднял взгляд на луну.

— Ну, рассказывай. Ты всё время смотришь так, будто мир тебя пугает, Масато-сан. Что ты там видишь такого, чего остальные не замечают?

Масато замер.

Слова будто застряли в горле.

Он долго молчал, потом выдохнул:

— Они… показывают мне больше, чем нужно. Иногда — слишком много.

— Людей, их страхи, тени, — всё то, что не видно обычному взгляду.

— Я не понимаю, где заканчивается мир и начинается… что-то другое.

Кёраку кивнул, не перебивая.

Он просто слушал, глядя на отражение луны.

— Иногда мне кажется, что если смотреть слишком долго — я растворюсь, — продолжил Масато. — Что перестану быть собой. Что исчезну в этом зеркале.

Он сжал кулаки, но голос не дрожал.

— Я боюсь своих глаз, Кёраку-сенсей.

Капитан чуть улыбнулся.

— Странно, — сказал он. — Обычно люди боятся того, что видят, а не того, чем видят.

Масато посмотрел на него.

— Значит, я — исключение.

— Или просто честный, — ответил Шунсуй. — Потому что на самом деле каждый из нас боится не тьмы, а собственного отражения в ней.

Он сделал глоток, поставил бутылку рядом.

— Видишь, Масато-сан, эти глаза — часть тебя. Если не примешь их, они будут смотреть вместо тебя. А если примешь — они начнут видеть так, как ты захочешь.

Масато долго молчал.

Ветер слегка шевельнул его волосы.

Он посмотрел на отражение в воде — глаза действительно светились мягко, как два осколка света.

Но впервые этот свет не казался чужим.

«Наверное… это и есть принятие», — подумал он. — «Не перестать бояться. Просто перестать убегать».

Он выдохнул.

— Я попробую.

— Уже делаешь, — сказал Кёраку, поднимаясь. — Иногда путь начинается с того, что ты перестаёшь стоять на месте.

Он посмотрел на луну, щурясь, и добавил, будто между делом:

— И ещё. Никогда не смотри на отражение слишком серьёзно. Оно просто хочет, чтобы на него улыбнулись.

Масато поднялся вслед за ним.

Луна отражалась теперь не идеально — лёгкий ветер нарушил гладь воды, и отражение стало дрожать.

Но почему-то именно это дрожание выглядело правильным.

Кёраку повернулся к нему.

— Всё. Лечение закончено.

— Так просто?

— Самые хорошие лекарства всегда просты, — сказал капитан, отводя взгляд. — А если не помогают — значит, ты ещё не выдохнул достаточно медленно.

Он развернулся и пошёл прочь, его хаори мягко колыхалось, словно продолжало говорить вместо него.

Масато смотрел ему вслед.

Потом поднял глаза к небу.

«Спасибо, Кёраку-сенсей», — подумал он. — «Наверное, вы первый, кто научил меня дышать».

Он остался один у воды.

Ночь тихо дышала вокруг, и её дыхание было мягким, почти ласковым.

Луна двигалась медленно, словно боялась потревожить этот покой.

Масато закрыл глаза.

И впервые — не чтобы спрятаться от мира, а чтобы просто быть.

Ветер тронул поверхность воды, и отражение луны распалось на тысячи серебряных бликов.

Каждый блеснул — и исчез.

Как будто сама тьма улыбнулась.

Ночь уже успела спрятать свои звёзды, и над Сейрейтем поднималось медленное, ленивое утро.

Туман полз вдоль улиц, будто собирая остатки снов.

Капитан Восьмого отряда стоял у открытого окна своего кабинета, держа чашку с остатками сакэ, и смотрел, как первые лучи солнца подкрадываются к крыше напротив.

Он выглядел спокойно, почти сонно. Но глаза — не спали.

Они были усталые, но внимательные, как у человека, который видит чуть больше, чем хочет.

На столе лежала открытая папка с именем:

Шинджи Масато.

Тонкий лист бумаги, немного помятый, как будто кто-то не знал — закрыть или перечитать.

Кёраку провёл пальцем по краю листа, потом вздохнул.

— Третий офицер четвёртого отряда… Вроде бы обычный шинигами… — произнёс он вполголоса, словно пробуя слова на вкус. — А глаза у него — не из этого мира.

Он усмехнулся, опуская взгляд на чашку.

— Хм. Неудивительно, что Унохана-сан держит его под присмотром.

На миг в его взгляде мелькнуло что-то серьёзное — редкость для Шунсуя.

Он вспомнил, как ночью луна отражалась в глазах Масато, и как в том свете было что-то слишком чистое, чтобы принадлежать обычному шинигами.

Как будто эти глаза смотрели через мир, а не на него.

— Его рэяцу… странная, — пробормотал он. — Не как у нас. Глубже. Плотнее. Как будто слышишь эхо из самого Неба.

Он помолчал, потом улыбнулся чуть печально.

— Но пусть будет так. Каждый имеет право на свои тайны. Даже те, кто сам ещё не знает, что они у него есть.

Он закрыл папку и налил себе свежий напиток.

Пар поднимался тонкой струйкой, вплетаясь в утренний свет.

Кёраку сделал глоток, прикрыл глаза и тихо сказал самому себе:

— Пусть пока живёт спокойно. Если мир решит снова забрать у него покой… ну что ж, значит, я просто снова напою его вином.

Он улыбнулся.

Улыбка была лёгкой, но в ней пряталась тень — короткая, как вдох перед бурей.

За окном ветер колыхнул ветви старой вишни, и несколько лепестков влетели внутрь.

Один из них опустился прямо на папку с именем Шинджи Масато, прикрыв печать Готей-13.

Шунсуй посмотрел на него и тихо произнёс, почти шёпотом:

— Ты ведь не просто целитель, да?

Ответа не было.

Только солнце окончательно вошло в комнату, размывая тени.

Он поставил чашку на стол и добавил, уже без улыбки:

— Ну что ж, Масато-сан… пусть пока живёт, не зная. Когда придёт время — пусть его глаза сами расскажут, чьи они.

Снаружи сад наполнялся жизнью.

Пахло сакурой, воздух был чистым, и в каждом движении ветра чувствовалось то самое — лёгкое дыхание мира, которому он так упорно учил молодого целителя.

Шунсуй глубоко вдохнул этот воздух, посмотрел в сторону четвёртого отряда и сказал:

— А всё-таки… хороший он парень. Главное — не дать миру его испортить.

Он усмехнулся, закрыл окно и ушёл, оставив чашку с вином на подоконнике.

Ветер чуть качнул её, и на поверхности жидкости появилось дрожащее отражение неба — мутное, но спокойное.

Как будто сама душа мира отразилась на дне и осталась там, дожидаясь следующего утра.