Блич: Целитель

Глава 59. Ещё один

Зима, цепкая и студёная, наконец сдалась. Она отступила не в один день, а медленно, как отливающая вода, оставляя после себя рыхлый, грязный снег в тенистых углах, голые, чёрные ветви деревьев, покрытые липкими почками, и особенный, влажный воздух, в котором уже витало обещание сырой земли и первой травы. Прошло несколько месяцев. Не бурей, не катастрофой, а просто чередой дней, которые складывались в недели, а недели — в привычный, неровный ритм жизни в старом доме.

Масато сидел на крыльце заднего входа, том самом, где доски скрипели под определённой, знакомой нотой. Он чистил картошку. Небольшой, потёртый тазик стоял у него между ног, тусклый нож в его руках двигался размеренно, снимая длинную, почти непрерывную спираль кожуры. Рядом, на расстеленной газете, уже лежала горка чистых, влажных, желтоватых клубней. Эта работа была его сегодняшней «домашней обязанностью» — ротация, установленная Хиори с железной дисциплиной. Через открытую на кухню дверь доносились звуки: шипение чего-то на сковороде, лязг посуды, голос Лава, что-то громко рассказывающего с пафосом.

Он был здесь. Просто здесь. Не временный гость, чьё пребывание измерялось днями до следующего срыва. Не эксперимент, за которым следят с протоколом в руках. Он стал частью этого хаотичного механизма. Спал в своей комнате, где теперь на столе лежали не только стандартные принадлежности, но и парочка зачитанных книг по медицине, принесённых Хачигеном «на всякий случай». Участвовал в патрулях, которые были скорее прогулками с целью «освежиться и посмотреть, не шалят ли мелкие пустые». Он мог носить маску теперь — не долго, минут пять-семь стабильно, — но главное было не в длительности. Главное было в том, что когда он её снимал, в голове не стоял вой, а звучало лишь сухое, немного саркастичное замечание: «Ну вот, спектакль окончен. Можно и отдохнуть». Это было сосуществование. Не идеальное, не дружеское, но работающее. Как скрип этой самой ступеньки под ногами — раздражает, но ты уже знаешь, где наступить, чтобы звук был тише.

«Семья, — подумал он, откладывая очищенную картофелину в кучку. — Странное слово. Не совсем точное. Но и другое не подходит. «Команда» звучит слишком официально для этого дома, где Роуз мог устроить импровизированный концерт в три часа ночи, а Кенсей храпел так, что дребезжали стёкла.»

Он как раз закончил с последней картофелиной, вытер руки о старые рабочие брюки (тоже часть нового, не шинигамийского гардероба), когда почувствовал, вернее, уловил краем духовного восприятия — возвращение. Не всплеск, не тревогу. Просто знакомую сигнатуру, входящую в периметр.

Шинджи Хирако появился из-за угла дома. Он возвращался с одного из своих бесцельных, как он их называл, «патрулей-прогулок». Обычно он приходил с усмешкой, с какой-нибудь глупой историей о том, что увидел, или с саркастичным комментарием о скуке Каракуры. Но не сейчас.

Он шёл медленно, не размашисто, а как-то… вдумчиво. Его руки были засунуты в карманы лёгкой весенней куртки, плечи слегка сгорблены. На лице не было привычной маски равнодушия или иронии. Было выражение глубокой, непритворной озабоченности. Его взгляд был расфокусированным, устремлённым куда-то внутрь себя, будто он всё ещё прислушивался к чему-то, что услышал на улице.

Он прошёл мимо Масато на крыльце, даже не кивнув, что было совсем уж нехарактерно. Просто шагнул через порог в их дом.

Масато замер с тазиком в руках. Не страх шевельнулся в нём, а тихая, знакомая настороженность. Не к опасности. К изменению паттерна. Шинджи в таком состоянии он не видел никогда.

Прошло минут десять. Из-за двери доносились обычные звуки, но в них вкралась какая-то новая нота — приглушённость, прерывистость разговора. Потом дверь распахнулась. На пороге стояла Хиори. На её лице тоже не было обычной раздражённой деловитости. Была сосредоточенность.

— Всё, хватит ковыряться с картошкой, — сказала она коротко, без предисловий. — Иди в гостиную. Сейчас. Шинджи собирает всех там.

— Что случилось? — спросил Масато, вставая и отставляя тазик в сторону.

— Не знаю, — честно ответила Хиори, и это «не знаю» прозвучало тревожнее любой конкретики. — Но Шинджи вернулся и выглядит так, будто увидел призрака. И не смешного. Собрал всех. Без шуток.

Она развернулась и ушла назад в дом. Масато вытер руки окончательно, стряхнул с колен картофельные очистки и последовал за ней.

Гостиная, обычно место хаоса — с разбросанными подушками, гитарой Роуза в углу, журналами на полу, — преобразилась. Все уже были там. Кенсей сидел в своём привычном кресле, но не развалившись, а собранно, его массивные руки лежали на подлокотниках, пальцы слегка постукивали. Роуз стоял у камина (не работающего, чисто декоративного), прислонившись к нему плечом, его лицо было серьёзным, без намёка на обычную театральность. Лав сидел на краю дивана, перестав жестикулировать, что для него было равносильно молчанию. Хачиген и Лиза стояли у книжных полок, их позы были нейтральными, но внимание — абсолютным. Маширо, обычно витающая где-то в облаках, сидела на подоконнике, сжавшись в комок, и смотрела на Шинджи широко открытыми глазами.

Шинджи стоял посреди комнаты. Он не расхаживал. Не садился. Просто стоял, и его фигура в этом привычном беспорядке казалась странным, твёрдым стержнем.

— Все тут? — спросил он, когда Масато закрыл за собой дверь. Его голос был ровным, но в нём не было ни капли обычного напускного панибратства или скуки. Он был… деловым. И от этого становилось не по себе.

— Давай уже, Хирако, — хрипло проговорил Кенсей. — Ты выглядишь так, будто проглотил осу. Что там?

Шинджи медленно обвёл взглядом всех присутствующих. Его взгляд задержался на Масато на секунду дольше, будто отмечая его присутствие как нечто значимое в этом контексте.

— Я гулял. В районе старой средней школы, что на окраине, — начал Синдзи. Он говорил чётко, без лишних слов. — Ничего особенного. Тихий район. Дома, деревья, пара магазинчиков. Патрулировал, как обычно, на автопилоте. И тут… я почувствовал не всплеск. Не выброс. Даже не искажение. Паузу.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Паузу? — переспросил Роуз, нахмурившись. — В потоке реяцу? Как дыру?

— Не дыру. Не пустоту. Именно паузу, — настаивал Шинджи. — Как если бы в симфонии, которую играет весь этот мир — мир живых, наш мир, всё — вдруг пропал один инструмент. Не заглушили. Не сломали. Он просто… перестал издавать звук на одну долю такта. А потом снова включился. Но эта доля такта… она была неправильной. Не так, как должно быть. Не так, как было всегда.

Он провёл рукой по лицу, и в этом жесте впервые сквозь деловитость пробилась настоящая усталость.

— Я стал слушать. Внимательнее. Не искать мощный источник. Искать… сбой в ритме. И нашёл его. Он повторялся. Нерегулярно, слабо, почти на грани восприятия. Но он был. Как тик у больного сердца. И он исходил не от пустого. Не от шинигами. Не от квинси. И даже, — он снова посмотрел на Масато, — не от такого, как мы. Не от гибрида. Это было что-то… другое. Но при этом до боли знакомое.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов на камине.

— Знакомое? — тихо спросила Лиза.

— Знакомое по потенциалу, — уточнил Шинджи. Его голос стал тише, но от этого каждое слово звучало весомее. — По тому, как душа только-только начинает просыпаться, но ещё не знает, что она такое и куда ей деть всю эту энергию. Помните это чувство? Первые месяцы после… всего этого? Когда внутри всё кипит, гудит, а снаружи ты пытаешься выглядеть нормальным? Так вот. У того, откуда шла эта пауза… этого «кипения» ещё нет. Есть только первый, робкий вдох. Первый толчок. Но масштаб…

Он замолчал, подбирая слова.

— Масштаб чего? — нетерпеливо бросил Лав.

— Масштаб того, что может из этого вырасти, — наконец выдохнул Шинджи. Он посмотрел прямо перед собой, но видел, видимо, не стены гостиной, а что-то иное. — Если наша сила, когда она прорвалась, была как… прорванная плотина, то у этого… зародыш такой плотины. Фундамент. И он уже трещит по швам, хотя сам носитель, похоже, даже не подозревает, что в нём что-то есть.

Он обвёл всех тяжёлым взглядом.

— Я нашёл ещё одного. Не такого, как мы… но слишком близко… Он слишком похож на нас.

Фраза повисла в воздухе, холодная и режущая, как лезвие. «Ещё одного». Не врага. Не союзника. Потенциал. Проблему, которая ещё даже не знает, что она проблема. Или возможность, которая ещё не знает, что она возможность.

Масато слушал, и внутри него что-то отозвалось. Не голос Пустого, не голос Хоко. Что-то более старое, глубинное. Чувство целителя, который видит болезнь на самой ранней, ещё не проявившейся стадии. Чувство наблюдателя, который понял, что на шахматной доске появилась новая, непонятная фигура.

«Не такого, как мы… но слишком близко», — эхом прозвучало у него в голове.

Тяжёлое молчание после слов Шинджи разрядилось не взрывом, а медленным, неохотным шевелением. Как будто каждый в комнате мысленно перебирал варианты и ни один не казался подходящим.

Первым нарушил тишину Кенсей. Он крякнул, как медведь, потянулся, и кости в его спине хрустнули с целой серией сухих щелчков.

— Ну, что, — прохрипел он. — Значит, надо найти этого… «не такого, но близкого». И что, пойдём все вместе, строем, напугаем бедолагу до полусмерти? Я, Хачи с его ростом в два метра и лицом как у гранитной глыбы, Лав с его… энтузиазмом?

Он махнул рукой в сторону Лава, который в ответ лишь ухмыльнулся, но не стал спорить.

— Он прав, — сухо прокомментировал Хачи, не сдвигаясь с места у книжной полки. Его низкий, густой голос заполнил угол комнаты. — Мы не для скрытного наблюдения. Нас чувствуют за километр. Даже если подавить давление, внешний вид… — Он бросил взгляд на свои огромные, покрытые шрамами от Кидо руки. — Вызывает вопросы. Не те, которые нужны.

— О! А я могу! — внезапно оживился Лав, подпрыгнув на диване. — Я могу притвориться! Я сниму очки, возьму портфель… буду как студент! Или как журналист! Я подойду и скажу: «Здравствуйте, молодой человек, я из газеты «Каракурские Вести», не хотите рассказать о своих странных снах?»

— И первое же твоё слово, произнесённое с твоей обычной интонацией, заставит его либо вызвать полицию, либо побежать с криками о похищении инопланетянами, — безжалостно парировала Хиори. Она стояла, скрестив руки на груди, и её лицо выражало предельную степень скепсиса. — И вообще, я вычеркиваю себя сразу. У меня нет ни малейшего желания нянчиться с каким-то проснувшимся подростком, у которого «душа трещит по швам». У нас тут и своих дел хватает. Картошку чистить некому, если что.

— Хиори! — вздохнул Роуз, делая трагический жест рукой. — Ты разрушаешь весь романтизм момента! Таинственный юноша с пробуждающейся силой, за которым нужно тайно наблюдать… это же сюжет для баллады!

— Сюжет для головной боли, — огрызнулась Хиори. — И ты тоже не годишься, Роуз. Твоя «тайность» заканчивается там, где нужно перестать напевать себе под нос и перестать поправлять волосы каждые две минуты. Вы с Лизой — для громких входов и эффектных уходов, а не для сидения в кустах.

Лиза, стоявшая рядом с Хачигеном, лишь пожала плечами, не оспаривая. Её тонкие пальцы перебирали корешок какой-то книги. Она выглядела так, будто мысленно уже вернулась к своим чтениям.

— Маширо? — неуверенно предложил Лав, глядя на девочку на подоконнике.

Маширо встрепенулась, её большие глаза стали ещё больше. Она замотала головой так энергично, что её светлые волосы разлетелись.

— Нет-нет-нет-нет! — затараторила она. — Я… я не смогу! Я обязательно споткнусь, или что-нибудь уроню, или закричу от неожиданности! И потом… если он окажется злым? Или у него будет страшная маска? Нет, я лучше здесь останусь. Буду… мыть пол. Или окна. Очень-очень высокие окна.

Шинджи всё это время молча наблюдал, его лицо постепенно возвращалось к привычному выражению скептической усталости. Он слушал этот абсурдный, но совершенно логичный отсев, кивая про себя. Старшие — слишком заметны. Хиори — отказывается на принципиальной основе. Маширо — ходячая катастрофа для любой скрытной операции. Лиза и Роуз — творческие натуры, для которых «маскарад» был бы либо скучен, либо превратился бы в спектакль.

Его взгляд медленно, почти невзначай, скользнул по комнате и остановился на Масато.

Масато в этот момент стоял у двери, всё ещё слегка не понимая, зачем его позвали на этот совет, если речь явно шла о выборе «агента». Он слушал, как они обсуждают, кто не подходит, и в его голове автоматически, по старой целительской и шинигамийской привычке, проносился анализ. Кенсей — слишком массивен, привлекает внимание даже в состоянии покоя. Хачиген — ходячая крепость, не скрыться. Лав — непредсказуем. Хиори… да, она бы справилась, если бы захотела, но она не хочет, и с ней не поспоришь. Он мысленно кивал в такт их отказам, полностью соглашаясь.

«Логично. Значит, нужно кого-то незаметного. Кто умеет подавлять своё присутствие. Кто выглядит… нейтрально. Кто-то из младших? Но кроме Маширо…»

И тут он почувствовал на себе взгляд.

Масато поднял глаза и встретился взглядом с Шинджи. В глазах главаря вайзардов не было вопроса. Был спокойный, почти апатичный расчёт.

— Что? — неосознанно спросил Масато вслух, не понимая контекста.

Все разговоры в комнате стихли. Множество пар глаз теперь смотрели на него. Не с вызовом. С медленным, растущим пониманием.

— О, — протянул Роуз, и на его лице расплылась улыбка. — Да. Да, конечно.

— А ведь и правда, — пробормотал Кенсей, почесав щетинистый подбородок. — Он-то как раз… незаметный.

— Кто? Что? — Масато почувствовал лёгкую панику, как школьник, которого неожиданно вызвали к доске. Он огляделся. Хиори смотрела на него оценивающе, её губы были плотно сжаты, но в глазах мелькнуло что-то вроде… согласия? Лав хлопнул себя по лбу.

— Масато! Да ведь ты идеально подходишь!

— Подхожу для чего? — Масато был окончательно сбит с толку.

Шинджи не спеша пересёк комнату. Его шаги по скрипучему полу были единственным звуком. Он остановился прямо перед Масато. Не слишком близко, но так, что их разговор стал личным, хотя все остальные слышали каждое слово.

— Для наблюдения, — сказал Шинджи просто. — Этот парень, этот «потенциал»… он где-то там, в городе. Живёт своей жизнью. Ходит в школу, наверное. Ест, спит, смотрит телевизор. И даже не догадывается, что внутри у него тикает эта… штука. Мы не можем вломиться к нему в дверь. Нам нужно посмотреть. Просто посмотреть. Узнать, кто он. Какой он. Насколько всё серьёзно. И, возможно, решить, что делать дальше.

Масато слушал, кивая по инерции. Всё это было разумно. Логично. Но какое это имело отношение к нему?

— И ты считаешь, я… — начал он.

— Я считаю, что ты — идеальный человек, чтобы сделать это, — перебил его Шинджи. Его голос потерял последние следы иронии. В нём звучала только деловитость. — Ты выглядишь как человек. Не как громила, не как эксцентричный артист, не как учёный-затворник. Твоя новая одежда — она простая, городская, ничем не примечательная. Ты умеешь ходить так, чтобы тебя не замечали. Я видел, как ты перемещаешься по дому — даже половицы под тобой скрипят по-другому. Ты умеешь сидеть тихо и смотреть, не привлекая внимания. Это не навык бойца. Это навык… Наблюдателя. Того, кто сначала ставит диагноз, а уже потом решает, резать или лечить.

Шинджи сделал паузу, давая словам улечься.

— И самое главное, — продолжил он чуть тише, — твоё собственное давление. После всего, что с тобой произошло, после слияния… ты научился его не просто подавлять. Ты научился им быть. Быть ровным. Нейтральным. Как фон. Не как сигнальная ракета. Даже сейчас, когда ты стоишь здесь, твоё присутствие… оно не кричит «опасность» или «сила». Оно просто есть. Как стул. Как стол. Для того, кто только просыпается, ты будешь похож на… на кого-то из своих. На кого-то нормального. Или, по крайней мере, ты не спугнёшь его с первого взгляда.

Масато молчал, переваривая. Всё, что сказал Шинджи, было правдой. Он действительно умел быть незаметным. Века жизни в тени, сначала из страха, потом из необходимости, отточили этот навык до автоматизма. Он действительно мог наблюдать, анализировать, не вмешиваясь. Это была суть его старой работы в Четвёртом отряде — сначала оценить состояние, потом действовать.

Но чтобы его выбрали для этого… Добровольно. Не потому что он единственный, кто может сдержать превращение. Не потому что за ним нужно присматривать. А потому что он — лучший инструмент для конкретной задачи. Потому что в нём видят не угрозу и не пациента, а… специалиста.

Он ещё не успел ничего сказать, как Шинджи поднял руку и положил её ему на плечо. Не хлопнул по-дружески. Не сжал в захвате. Просто положил. Тяжесть ладони была ощутимой, тёплой даже через ткань куртки.

— Так что, — заключил Шинджи, и в уголке его глаза дрогнула та самая, знакомая, чуть уставшая усмешка, но на этот раз лишённая насмешки. — Похоже, ты мой напарник на это дело, Масато.

Слово «напарник» повисло в воздухе. Оно было простым. Обыденным. Но в контексте всего, что произошло с Масато за последние месяцы, оно прозвучало как тихий гром.

Кенсей хмыкнул одобрительно. Роуз сделал лёгкий реверанс. Хиори фыркнула, но кивнула, будто говоря: «Ну наконец-то догадались». Лав захлопал в ладоши.

А Масато стоял, чувствуя тяжесть руки на плече и странное, новое ощущение в груди. Не гордость. Не волнение. Признание. Чистое и простое. Его выбрали. Не как оружие. Не как проблему, которую нужно изолировать. Как идеальный инструмент для тихого, внимательного взгляда из темноты. Как наблюдателя.

Он медленно выдохнул и кивнул.

— Хорошо, — сказал он. Его голос был ровным, спокойным. Голосом человека, который принимает задание. — Значит, напарники. Что нам нужно делать в первую очередь?

Шинджи убрал руку с плеча Масато, и тот, освободившись от веса ладони, почувствовал легкую странность — будто на его плечо положили метку, незримый ярлык «напарник», который слегка жал кожу под тканью. Они вместе со всеми переместились к большому обеденному столу в гостиной, который служил вайзардам и местом для еды, и штаб-квартирой, и карточным столом. Сейчас на нём лежала потрёпанная карта Каракуры, отмеченная жирными пятнами от кружек и в нескольких местах заклеенная скотчем. Она пахла старой бумагой, пылью и едва уловимым запахом железного крема, которым кто-то пытался очистить следы ржавчины с стола.

Шинджи прижал пальцем точку в районе окраины, где жилая застройка граничила с более старыми кварталами.

— Вот здесь. В радиусе пяти-семи кварталов, — произнёс он, водя пальцем по концентрическим кругам, нарисованным карандашом. — «Пауза» наиболее чётко ощущается. Это не дом, не конкретная улица. Это скорее… маршрут. Он движется. Значит, он не сидит на месте.

— Значит, школа, — почти сразу сказала Лиза, не глядя на карту, а обводя взглядом потолок. Она подошла к столу, её тонкие пальцы провели по линиям улиц, будто считывая невидимую информацию. — Или работа. Но учитывая характер сигнала — робкий, неровный, с перерывами по вечерам и в выходные — это смахивает на учебное заведение. Подросток. Школьник или студент.

— Школа, — повторил Шинджи, кивая. На его лице не было удивления, лишь подтверждение собственных догадок. — Школа Каракуры. Или одна из соседних. Но Каракурская старшая школа — самый логичный вариант. Она большая, там сотни учеников. Духовный фон там всегда немного… перемешанный. От такого количества живых людей, от их эмоций, от обычной подростковой энергетики. Идеальная маскировка для слабой, начинающей аномалии. Как капля мёда в муравейнике — не сразу заметишь.

— А ты уверен, что он именно там? — спросил Кенсей, скептически хмурясь. Он стоял позади всех, его массивная тень падала на карту. — Может, он просто живёт рядом и гуляет в тех местах?

— Гулял бы — сигнал был бы более размытым, менее привязанным к расписанию, — возразила Лиза, всё ещё изучая карту. — А здесь есть чёткие провалы, совпадающие с началом и концом занятий, с обеденным перерывом. Он заходит в зону — пауза становится чётче. Выходит — затухает. Это как маячок, который включается и выключается по расписанию звонков.

— И, что самое интересное, — добавил Шинджи, откидываясь на спинку стула, который заскрипел под его весом, — именно в этой школе уже есть один… стабильный источник повышенной духовной активности. Я немного поизучал это место… И нашёл странного рыжеволосого парня. Пошаря там ещё немного, я узнал его имя: Куросаки Ичиго.

В комнате на секунду воцарилась тишина. Имя прозвучало как отсылка к чему-то известному, к фоновому шуму их существования в Каракуре. Они все знали о нём, этот парень был для них как негласный сосед, на которого иногда поглядывали, но не трогали. Они часто чувствовали его рэяцу в городе, которое было намного сильнее чем у обычных людей, и вайзарды иногда думали что это патруль шинигами.

— Ага, — протянул Роуз, постукивая пальцами по грифе своей гитары. — Наш местный «герой». Так вот где он торчит. Ну, теперь всё сходится. Если рядом с таким громким, неотёсанным источником, как он, начинает просыпаться ещё кто-то… этого можно и не заметить. Как не заметить шёпот рядом с рёвом реактивного двигателя.

— Именно, — кивнул Шинджи. — Фон Ичиго — это идеальное прикрытие. Никто из серьёзных игроков — ни Готей, ни, тем более, всякая другая нечисть — не будет копаться в этом шуме в поисках ещё одной, слабой искры. Они все смотрят на него. А искра тем временем может разгореться в пожар. Или погаснуть. Но мы-то знаем, что она есть.

Хиори, до сих пор молча стоявшая у двери на кухню, вздохнула так, будто ей сообщили, что теперь придётся мыть посуду за всеми до конца дней.

— И что, вы предлагаете втиснуться в эту школу? Вкатиться туда, как ни в чём не бывало? — спросила она, и её голос был полон сарказма. — «Здравствуйте, мы новые ученики, нам по четыреста лет, но мы очень молодо выглядим, разрешите посидеть на задней парте и понаблюдать за вашими детьми»?

— Не все «мы», — поправил её Шинджи, и его взгляд снова устремился на Масато. — Я. И Он.

Все головы повернулись в сторону Масато. Он почувствовал себя как подопытный кролик под лупой.

— Я? В школу? — выдавил он. Мысль была настолько абсурдной, что даже не вызывала протеста, лишь глухое недоумение. «Я, который последний раз был в чём-то похожем на учебное заведение четыреста лет назад, и то это была академия шинигами, где нас учили в основном как правильно резать и колдовать?»

— А почему нет? — с энтузиазмом встрял Лав, подпрыгивая на месте. — Ты же выглядишь молодо! Ну, на двадцать с чем-то. Скажем, что ты… аспирант! Или практикант! Или… или молодой учитель, который пришёл на замену!

— Учитель, — повторила Лиза, впервые оторвав взгляд от карты и внимательно осмотрев Масато с ног до головы. Её взгляд был холодным, аналитическим. — Слишком много вопросов. Дипломы, документы, назначение… Слишком сложно. Ученик проще. Можно сказать, что перевёлся из другой школы. Или что семья переехала. Документы… — она махнула рукой, — это решаемо. У нас есть люди, которые могут сделать пару бумажек. Не идеальных, но достаточно, чтобы пройти поверхностную проверку.

— Подождите, — наконец нашёл голос Масато. Он смотрел то на одного, то на другого, пытаясь уловить логику в этом безумии. — Вы хотите, чтобы я… сел за парту. Стал ходить на уроки. Слушал про… про интегралы и законы Ома. Чтобы наблюдать за каким-то школьником?

— Именно так, — совершенно серьёзно подтвердил Шинджи. На его лице не было и тени шутки. — Это наименее подозрительный способ. Никто не ждёт, что древнее существо, гибрид шинигами и пустого, переживший превращение и обретший новый баланс, будет сидеть на уроке истории и делать вид, что ему интересно слушать про Вторую мировую войну. Это идеальный камуфляж. Ты будешь просто ещё одним лицом в толпе. Ещё одним парнем в школьной форме, который тихо сидит сзади, ни с кем не общается и… наблюдает.

— А что я буду там наблюдать? — спросил Масато, чувствуя, как почва под ногами превращается в зыбкий песок. — Как он решает уравнения? Как ест булочку в столовой?

— Всё, — сказал Шинджи. Его глаза стали жесткими, сосредоточенными. — Как он двигается. Как реагирует на других. Меняется ли его духовное давление в моменты стресса, радости, злости. Появляются ли у него неосознанные проявления силы — вещи, которые сам он спишет на удачу или случайность. Ты целитель, Масато. Ты умеешь ставить диагноз по мельчайшим признакам. Вот и поставь диагноз этой… ситуации. Он угроза? Он жертва? Он просто аномалия, которая сама рассосётся? Нам нужны факты. А чтобы получить факты, нужно быть рядом. Максимально близко. И максимально незаметно.

Роуз присвистнул, наслаждаясь драматизмом момента.

— Операция «Последняя парта», — провозгласил он с пафосом. — Тайное внедрение в самое сердце обыденности! Под прикрытием скучной школьной жизни скрывается миссия величайшей важности!

— Перестань, — буркнула Хиори, но в её глазах мелькнуло что-то, похожее на… смутное одобрение? Нет, скорее признание разумности плана, каким бы дурацким он ни был.

«Они серьёзны, — пронеслось в голове Масато. — Они действительно хотят, чтобы я пошёл в школу. Как шпион. Как… наблюдатель с последней парты».

Мысль была чудовищно нелепой. Опасной. И при этом, как ни странно, в ней была своя, извращённая логика. Где ещё можно так близко подобраться к подростку, не вызывая подозрений? На улице за ним следить — рано или поздно заметят. Попытаться втереться в доверие как посторонний взрослый — сложно и подозрительно. А вот быть одноклассником… это классика. Он будет частью фона. Частью пейзажа.

— А форма? — спросил он, удивляясь самому себе, что задаёт такой практический вопрос, как будто уже согласился. — Униформа. У меня её нет.

— У нас есть, — неожиданно сказала Маширо тихим голосом. Все взгляды устремились на неё, и она смущённо покраснела, но продолжила. — Я… я иногда хожу по секонд-хендам. Ищу интересные вещи. Я видела там школьную форму. Из Каракурской старшей. Почти новую. Можно купить. И подогнать по размеру.

— Вот видишь, — сказал Шинджи, и в его голосе впервые за весь вечер прозвучала тень обычной, уставшей усмешки. — Всё решаемо. Форма, документы, легенда. Ты — Масато Шинджи, перевёлся из… скажем, из школы в соседней префектуре. Семья переехала по работе отца. Ты тихий, необщительный, предпочитаешь держаться особняком. Ничего сложного. Ты даже играть почти ничего не должен — будь самим собой. Только… слегка моложе. Не лечи никого своим пламенем на перемене, вот и всё.

В комнате раздался сдавленный смешок. Даже Кенсей хмыкнул.

Масато смотрел на карту, на палец Шинджи, всё ещё указывающий на район школы. Он чувствовал взгляды на себе. Не давящие. Ожидающие. Они передавали ему ответственность. Не за сражение. Не за спасение мира. За тихое, внимательное наблюдение. За сбор информации. Это была роль, которую он, как ни крути, исполнял большую часть своей жизни. Просто раньше он наблюдал за пациентами, за подозрительными действиями капитанов, за тенями в коридорах Сейретей. Теперь же объектом наблюдения должен был стать паренёк, даже не подозревающий, что в нём дремлет нечто, способное привлечь внимание таких существ, как они.

Он медленно выдохнул. Воздух в комнате казался густым от пыли и старой бумаги.

— Хорошо, — наконец сказал он. Его голос был тихим, но твёрдым. — Я попробую. Но если что-то пойдёт не так… если он почувствует что-то, или если вмешается…

— Тогда мы вмешаемся, — закончил за него Шинджи. Его лицо снова стало серьёзным. — Но это будет план Б. План А — это ты и я. Твои глаза, твоё чутьё, твоя способность быть незаметным. Это не операция Готея, не военная разведка. Это… нелепое, опасное наблюдение под видом школьной жизни. И ты для него идеален.

Масато кивнул. Абсурдность ситуации уже не давила. Она превратилась в чёткую, хоть и странную, задачу. Он снова стал инструментом. Но на этот раз — инструментом по собственному выбору и с согласия тех, кого он теперь, как ни странно, мог назвать своими. Напарником по нелепой, опасной миссии на последней парте.

После того, как основные решения были приняты, атмосфера в гостиной изменилась. Тяжёлая, сосредоточенная энергия совещания постепенно растаяла, уступив место чему-то более будничному, но всё ещё наэлектризованному. Карту аккуратно свернули и убрали в старый, потертый футляр от чертежей, стоявший в углу. Шум вернулся: Лав начал что-то громко обсуждать с Роузом о возможных вариантах «легенды», Хиори ушла на кухню, откуда вскоре донеслось шипение масла и запах жареного лука — видимо, она решила, что после умственной работы всем требуется ужин, хоть они его и не просили. Кенсей, потягиваясь, двинулся к своему креслу, намереваясь, судя по всему, вздремнуть до еды.

Масато оставался стоять у стола, его пальцы бессознательно гладили шершавую поверхность дерева, испещрённую царапинами и пятнами. В голове прокручивались детали: школа, форма, документы, роль… Это было как готовиться к сложной, многоходовой операции, только вместо битвы — уроки, вместо противника — неведомый подросток, а вместо явной угрозы — тихая, необъяснимая «пауза» в потоке мироздания.

Шинджи подошёл к нему, держа в руках две банки с холодным чаем из холодильника. Конденсат уже выступил на алюминиевых стенках, образуя мокрые круги. Он протянул одну Масато.

— На, освежись. Голова, наверное, уже гудит от всего этого, — сказал он, и в его голосе снова зазвучали знакомые нотки ленивой иронии, будто последний час они обсуждали не тайную миссию, а план похода в супермаркет.

Масато молча взял банку. Холод металла приятно обжёг ладонь. Он щёлкнул кольцом, шипение углекислоты вырвалось наруху, пахнув сладковатым цитрусом. Он сделал глоток. Жидкость была ледяной, приторной, совершенно обыденной.

— Спасибо, — пробормотал он, отставляя банку на стол.

Шинджи прислонился к краю стола рядом с ним, отпивая из своей банки. Он смотрел не на Масато, а куда-то в пространство перед собой, в пыльную полосу света от настольной лампы, где кружились микроскопические частицы пыли.

— Знаешь, самое смешное, — начал он, и уголки его губ дрогнули в той самой, знакомой, немного кривой улыбке, — что в какой-то момент эта вся история начинает казаться абсолютным бредом. Мы тут, группа бессмертных (ну, почти) уродов, переживших бог знает что, сидим и серьёзно планируем, как нас внедрить в обычную человеческую школу, чтобы мы подглядывали за другим пацаном. Если бы мне лет сто назад кто-то такое сказал, я бы спросил, что он курит, и попросил поделиться.

Масато не ответил. Он смотрел, как капли с банки образуют на столе маленькое мокрое пятно, постепенно растущее. Внутри него тоже клубилось это ощущение — глубокой, фундаментальной нелепости всего предприятия. И вместе с ней — лёгкое, но не исчезающее напряжение. Как тонкая струна, натянутая где-то под рёбрами. Не страх. Не тревога. Знакомое, старое чувство, которое он научился узнавать ещё в Сейретее, когда видел, как Айзен слишком уж спокойно улыбается, или когда слышал в отчётах о пропажах шинигами нестыковки, которые никто, кроме него, не замечал.

«Что-то пойдёт не так, — пронеслось у него в голове. — Всегда что-то идёт не так. Особенно, когда план кажется таким… логичным и простым».

— Но бред — это наше нормальное состояние, — продолжал Шинджи, как бы отвечая на его невысказанные мысли. — Мы сами по себе — ходячий бред. Гибриды. Изгои. Те, кого забыли или предпочли забыть. Так что, может, это и правильно. Кто ещё, как не мы, будет следить за такими же… странными ростками на обочине?

Он допил чай, смял банку в мощной ладони с характерным хрустом и отправил её в мусорное ведро в углу комнаты точным броском. Банка звякнула о жесть.

— Самое главное — помнить, за кем именно мы будем наблюдать в этой школе, кроме нашего таинственного «Паузы», — сказал Шинджи, и его голос снова стал деловым, хотя улыбка не сошла с лица. — Куросаки Ичиго. Именно он связан с этим «Паузой».

Имя прозвучало в тишине гостиной чётко, как удар колокольчика. Не как намёк, не как фоновый шум. Как факт, имеющий вес и последствия.

Масато кивнул. Он знал это имя. Слышал его в разговорах, в обрывках информации, которую вайзарды иногда обсуждали между делом. Оранжевая чёлка. Громадный, неотёсанный меч. Парень, который умудрился вломиться в Сообщество Душ, выстоять против капитанов и остаться в живых. Источник постоянного, грубого, но стабильного духовного шума в Каракуре.

— Что нам о нём известно? — спросил Масато. Ему нужно было не общее представление, а детали. Особенности поведения. Паттерны. То, что могло помочь ему остаться незамеченным.

— Известно, что он — как слон в посудной лавке, только с мечом размером с дверной косяк, — усмехнулся Шинджи. — Серьёзно. Парень силён. Дико, необузданно силён. Но тонкости, скрытность, наблюдение — это не про него. Он реагирует на всё напрямую. Если почует угрозу — полезет в драку. Если увидит пустого — попытается его разрубить. Если заметит что-то странное в тебе… — Шинджи пожал плечами. — Ну, это будет интересно. Но маловероятно. Его восприятие, насколько мы можем судить, довольно грубое. Он чувствует мощные выбросы, явные угрозы. Твой ровный, замаскированный фон… он, скорее всего, проскользнёт мимо его радаров. Если, конечно, ты не решишь посреди урока продемонстрировать свой банкай.

Масато снова сделал глоток чая. Сладковатая жидкость уже казалась тёплой.

— А как он относится к… необычному вокруг себя? К тем, кто не совсем люди?

— Судя по всему, принимает, — сказал Шинджи, задумчиво потирая подбородок. — У него есть друзья. Обычные, насколько я знаю. Но также он как-то умудрился сдружиться с девчонкой-шинигами, с квинси… Его мир уже давно перестал быть чёрно-белым. Он может быть подозрительным, но если ты не полезешь к нему с мечом и не начнёшь угрожать его друзьям, он, вероятно, просто спишет тебя на ещё одного странного типа в городе. А в школе и так хватает странных типов.

Из кухни донёсся голос Хиори, зовущий всех к столу. Запах еды стал гуще, маняще. Но Масато не двигался с места. Он смотрел на мокрое пятно от банки, которое теперь стало похоже на абстрактную карту неизвестного острова.

Имя «Куросаки Ичиго» звенело у него в голове. Это был не просто ещё один сильный игрок на поле. Это была точка отсчёта. Якорь. Тот, вокруг кого уже сейчас вращались события, о которых Масато знал лишь по обрывкам. И теперь ему предстояло войти в его поле зрения, пусть и на самой дальней периферии. Стать фоном в мире, где этот парень был одним из главных действующих лиц.

И тогда, глядя на это мокрое пятно, Масато осознал нечто, от чего лёгкое напряжение под рёбрами на мгновение превратилось в холодный, тихий спазм.

Всю свою долгую жизнь он смотрел на людей, чьи судьбы могли — и часто разрывали — хрупкую ткань миров. Он наблюдал за Уноханой, чья жажда боя грозила поглотить её и всех вокруг. За Айзеном, чей холодный расчёт вёл к неизбежной катастрофе. За Урахарой, чьи эксперименты балансировали на грани гениальности и безумия. Он всегда был наблюдателем. Целителем, который видел болезнь, но не всегда мог её вылечить. Или выбирал не вмешиваться.

Теперь же ему предстояло смотреть на другого. На подростка с оранжевыми волосами и неподъёмным мечом, чья судьба, судя по всему, уже была переплетена с судьбами богов, монстров и целых миров.

И впервые за долгое время Масато не был уверен, что имеет право просто наблюдать. Раньше он был лейтенантом, подчинённым, целителем. Его роль была определена. Сейчас он был… кем? Изгоем. Наблюдателем с последней парты. Напарником в нелепой миссии. У него не было правил Готея. Не было приказов Уноханы. Было только собственное решение и молчаливое доверие тех, кто теперь стоял за его спиной.

Он больше не был уверен, где проходит грань между «наблюдать, чтобы понять» и «наблюдать, пока не станет слишком поздно».

Шинджи, заметив его задумчивость, хлопнул его по плечу уже по-дружески, но всё ещё с той же усталой усмешкой.

— Не зацикливайся, напарник. Первый день — просто войди, сядь, посмотри. Никаких подвигов. Никаких диагнозов. Просто… почувствуй атмосферу. Как говорится, настрой аппаратуру.

Масато кивнул, оторвав взгляд от стола.

— Аппаратура, — повторил он безэмоционально.

— Именно, — Шинджи развернулся и пошёл к кухне, откуда уже доносились звуки накладывания еды в тарелки и перебранки из-за лучшего куска. — А теперь идём есть. Хиори зовёт. А когда Хиори зовёт есть, отказываться — себе дороже, ведь получишь по роже.

Масато последовал за ним, оставляя позади мокрое пятно на столе и тихое, холодное осознание, которое теперь жило у него внутри. Новая история, с её нелепыми школьными планами и тайными наблюдениями, официально стартовала. И он стоял на её пороге, снова глядя на человека, способного разорвать мир, и не зная, что он будет делать, когда увидит трещину.