Блич: Целитель

Глава 61. Записки наблюдателя

Второй день в школе начался так же, как и первый: плоским светом люминесцентных ламп, запахом ночной пыли, вытряхнутой из вентиляции утренней уборкой, и тихим, сонным гулом заполняющего классы потока учеников. Только теперь Масато и Шинджи не были новинкой. Их присутствие стало частью фона — странной, слегка тревожащей, но уже привычной деталью пейзажа, вроде трещины на стекле, на которую перестаёшь обращать внимание.

Сегодня третий урок — история. Учитель, тот самый немолодой мужчина в потёртом коричневом пиджаке, стоял у доски, исписанной меловой схематичной картой Японии периода Бакумацу. Он говорил тихо, монотонно, но с какой-то внутренней, усталой страстью к предмету. Его пальцы, испачканные мелом, водили по линиям, обозначавшим перемещения войск, по названиям кланов, многие из которых были знакомы Масато не по учебникам.

«Симпатии клана Симадзу… противостояние с бакуфу в Киото… — слушал Масато, сидя на своей последней парте. Он не записывал. Он просто слушал, и в его голове карта оживала не схематичными стрелками, а вспышками воспоминаний о донесениях, которые он когда-то читал в архивах 4-го отряда. Сообщения о необъяснимых всплесках духовной активности в тех регионах, о странных смертях самураев, чьи души оказывались истерзаны не по правилам. Тогда это было просто работой. Теперь, слушая сухую хронику человеческих конфликтов, он видел за ней другую, скрытую подкладку — отголоски тех событий в мире духов, которые, возможно, и направляли ход человеческой истории рывками и толчками.»

— …и именно нерешительность сёгуната в этот критический момент, — голос учителя нарушил его размышления, — привела к усилению позиций сторонников императора. Откройте тетради. Напишите небольшое эссе. Тема: «Причины и предпосылки падения сёгуната Токугава с точки зрения военно-политического кризиса 1860-х годов». Объём — полторы-две страницы. У вас двадцать минут.

В классе раздался коллективный, сдержанный стон. Зашуршали страницы, заскрипели ручки. Масато медленно открыл свою тетрадь — простую, в клетку, купленную вчера в школьном магазинчике. Он взял ручку, обычную синюю шариковую, и задумался на секунду, глядя на чистый лист.

Рядом Шинджи уже что-то быстро строчил, его почерк был размашистым, угловатым. Масато видел из уголка глаза, как тот пишет, почти не задумываясь, строку за строкой.

Масато же начал медленно, методично. Его почерк был ровным, каллиграфически чётким, сохранившим привычку писать иероглифы кистью. Он не писал «я считаю» или «по моему мнению». Он начал с хронологии. Сначала перечислил ключевые даты, точно, как по военному рапорту: «1863 год — инцидент у ворот Сацума-Ри, приведший к…», «1864 год — карательная экспедиция в Тёсю…». Затем перешёл к анализу военного потенциала сторон, отметив слабости логистики бакуфу, опираясь на сухие цифры — количество современных ружей, состояние дорог, моральный дух ополчений. Он избегал эпитетов. Не писал «героическое сопротивление» или «предательская политика». Только факты, связи, последствия. Он описывал это так, как описывал бы в отчёте Унохане причины неудачной операции: без эмоций, с чётким указанием на точки отказа.

Через пятнадцать минут он поставил последнюю точку. Его текст занимал ровно полторы страницы, был структурирован, как хорошо организованный доклад. Он перечитал его про себя, мысленно проверяя логические цепочки. Всё сходилось.

Рядом Шинджи уже откинулся на спинку стула, заложив руки за голову. Его тетрадь лежала открытой. Масато, не поворачивая головы, скользнул взглядом по странице. То, что он увидел, заставило его едва заметно приподнять бровь.

Текст Шинджи не содержал ни одной конкретной даты. Не было имён командующих, названий кланов или сражений. Вместо этого там были фразы вроде: «Когда старая стена даёт трещину, те, кто сидят у её основания, первыми слышат шум обвала. Они могут попытаться подпереть её своими спинами, но чаще просто отходят в сторону, чтобы их не придавило». Или: «Власть, которая перестаёт слышать звук шагов за дверью, обречена на то, что дверь однажды откроют извне. Неважно, кто именно стоит за ней — друг или враг. Важен сам факт, что она открывается». Это было похоже не на историческое эссе, а на странный, абстрактный философский трактат, намеренно избегающий любой конкретики. Но, что удивительнее всего, в этом тексте не было ни слова лжи. Была лишь уклончивость, достигшая уровня искусства.

Учитель начал собирать работы, обходя ряды. Он брал тетради, бегло просматривал первые строки, кивал или хмурился. Подойдя к их ряду, он сначала взял работу Шинджи. Его лицо, и без того усталое, стало выражать глубокое недоумение. Он пробежал глазами по странице, перевернул её, увидел примерно то же самое на обороте.

— Хирако, — сказал учитель, и в его голосе звучало не раздражение, а скорее растерянность. — Это… очень нестандартный подход. Где даты? Где анализ указов? Где оценка военного потенциала?

Шинджи улыбнулся своей обычной, чуть отстранённой улыбкой.

— Даты забываются, сэнсэй. А вот ощущение от той эпохи — как ветер доносит запах пожарищ — остаётся. Я попытался передать именно ощущение. Предчувствие конца.

Учитель покачал головой, явно не зная, что с этим делать. Он отложил тетрадь Шинджи и взял тетрадь Масато. Его взгляд скользнул по первой же строке с точной датой, затем по чёткому перечислению причин. Он стал читать внимательнее, его брови медленно поползли вверх. Он перевернул страницу, дочитал до конца. Когда он поднял глаза на Масато, в них было уже не недоумение, а живой, профессиональный интерес.

— Масато, — произнёс он, слегка понизив голос. — Это… весьма детальная работа. Поразительно детальная для школьного эссе. Вы использовали источники помимо учебника? Специальную литературу?

Масато спокойно встретил его взгляд.

— Нет, учитель. Только учебник и ваши объяснения на уроке.

— Но хронология, взаимосвязи… — учитель покачал тетрадью. — Вы изложили это так, будто… будто сами присутствовали при составлении тех отчётов. Откуда вы так хорошо знаете этот период?

В классе воцарилась тишина. Даже Ичиго, обычно полностью отстранённый от подобного, обернулся, заинтересованный тоном учителя. Масато чувствовал на себе десятки взглядов. Он медленно выдохнул. Вопрос был неопасным, но требовал точного ответа. Ответа, который был бы правдой, но не всей правдой.

Он посмотрел прямо на учителя, его серые глаза были спокойными, почти пустыми.

— Я просто хорошо запоминаю ошибки, — сказал он тихо, но отчётливо. — Большие, системные ошибки. Анализ их причин и последствий… это помогает не повторять их. В будущем.

Его слова повисли в тишине. Они прозвучали слишком… взросло. Слишком умудрённо для шестнадцатилетнего парня, каким он должен был выглядеть. Учитель замер, рассматривая его. В его взгляде промелькнуло что-то вроде понимания — не полного, а смутного, как будто он увидел в этом тихом новичке отголосок какого-то очень личного, очень тяжёлого опыта.

— Да… — наконец пробормотал учитель, откладывая тетрадь в стопку с другими. — Действительно. Ошибки… их стоит помнить. Хороший ответ, Масато. Очень… проницательный.

Он двинулся дальше, но атмосфера в классе изменилась. Если Шинджи был для них странным клоуном с неуместными шутками, то Масато теперь стал чем-то иным. Не клоуном. Загадкой. Тихим парнем, который на вопрос об истории отвечает так, будто он не просто её учит, а переживает заново, раз за разом прокручивая в голове чужие провалы.

Шинджи, наблюдавший за сценой, тихо свистнул.

— «Запоминаю ошибки», — прошептал он, поворачиваясь к Масато, и в его голосе звучало не насмешка, а что-то вроде уважительного изумления. — Блин, партнёр. Ты даже в сочинении по истории умудряешься звучать как ветеран, вернувшийся с бесконечной войны.

Масато не ответил. Он смотрел в окно, на серые облака, плывущие за стеклом. Он и был ветераном. Ветераном тихих, незаметных войн, которые велись в тени больших сражений. Войн, где ошибкой могло быть одно неверное слово, один невовремя поданный сигнал, одно проявление сострадания не к тому человеку. И эти ошибки он помнил. Каждую. До сих пор. Они отпечатались в его памяти с чёткостью, которой позавидовал бы любой историк. Потому что цена этих ошибок измерялась не баллами в журнале, а жизнями, судьбами, целостностью душ.

Хирако — бегущий от истории, заворачивающий её в абстракции, чтобы не касаться болезненных деталей, в которых он сам, возможно, был участником. Масато — тот, кто в неё погружён по горло. Кто видит в сухих датах и именах не абстракции, а живые, кровоточащие раны прошлого, которые, как он теперь начинал понимать, никогда по-настоящему не заживали. И которые, судя по оранжевоголовому парню в трёх партах впереди, могли в любой момент вскрыться снова.

Большая перемена после урока истории. Солнце, наконец прорвавшееся сквозь облака, заливало коридор косыми, пыльными лучами, в которых танцевали миллиарды пылинок. Запах булочек из столовой смешивался с запахом пота, духов и свежего сквозняка из открытых окон на лестничной площадке. Масато и Шинджи снова заняли свою нишу в дальнем конце коридора, у окна, выходящего на пустующую часть спортивного поля. Здесь было относительно тихо, только отдалённый рёв толпы у столовой доносился сюда ровным, непрерывным гулом.

Шинджи, прислонившись к подоконнику, вытащил из внутреннего кармана пиджака маленький, потрёпанный блокнотик в чёрной клеёнчатой обложке и обгрызенный карандаш. Он приоткрыл его, прижал к стене и начал что-то быстро строчить, периодически хихикая себе под нос.

— Что делаешь? — тихо спросил Масато, наблюдая за этим.

— Веду полевой журнал, напарник, — не отрываясь от письма, ответил Шинджи. — Научное наблюдение требует фиксации данных. Только вот данные у нас… специфические. Слишком серьёзные, чтобы воспринимать их всерьёз постоянно. Поэтому я их… адаптирую.

Он закончил писать, оторвался от блокнота и протянул его Масато.

— Глянь. Для поднятия боевого духа.

Масато взял блокнот. Листок был исписан тем же угловатым, размашистым почерком. Записи были отрывистыми, похожими на шифровки сумасшедшего:

«День 2. 10:47. Объект «Апельсин». Наблюдение: дерётся у шкафчиков. Причина: кто-то задел его сумку. Результат: победа. Опять. Вывод: либо у него реакция как у взведённой мышеловки, либо он просто ищет повод. Вероятность: 50/50.»

«День 2. 11:15. Гипотеза: объект «Апельсин» притягивает неприятности не психологически, а гравитационно. Наблюдал, как учитель физкультуры «случайно» запустил мяч ему в затылок. Совпадение? Не верю. Возможная скрытая способность: «Магнит для судьбы — всё плохое летит в голову». Требует проверки.»

«День 2. Объект «Пауза». Статус: призрачный. Наблюдение: ноль. Чувствительность напарника: единичный ложный сигнал (проверить настройки аппаратуры). Альтернативная версия: «Пауза» — это сам Хирако Шинджи, забывший, зачем пришёл. Вероятность: высокая.»

Внизу страницы был нарисован кривой, улыбающийся человечек с оранжевым ёжиком волос, на которого падал град из учебников, мячей и мрачных туч.

Масато прочитал, и уголок его губ дрогнул — почти незаметно. Это было идиотией. Полной, безудержной, нарочитой идиотией. Но в этой идиотии был свой, саркастичный смысл. Это снимало напряжение. Превращало их абсурдную миссию из шпионского триллера в чёрную, почти сюрреалистичную комедию. Наблюдение за ходячей катастрофой через призму дурацких «полевых мемов».

— «Магнит для судьбы», — произнёс он вслух, возвращая блокнот.

— Да не плохо, правда? — Шинджи захлопнул обложку и сунул блокнот обратно в карман. — Это же наша работа сейчас. Сидеть и смотреть, как судьба этого парня, как пылесос, засасывает в себя всё странное в радиусе километра. А мы просто фиксируем… громкость этого пылесоса.

Он снова уставился в окно, и его лицо на мгновение стало серьёзным. — Правда, шутки шутками, а этот «магнит» уже начал притягивать что-то. Твоё ощущение вчера… это был первый камешек. Рано или поздно полетят булыжники.

После уроков, уже дома, в своей комнате, Масато сел за маленький стол у окна. Вечерний свет окрашивал стены в тёплые, оранжевые тона. Он достал свой собственный блокнот — не потрёпанный, а новый, в тёмно-серой твёрдой обложке. Рядом лежала ручка с тонким стержнем.

Он открыл блокнот на чистой странице. Вверху он аккуратно вывел дату. Ниже, без вступления, начал писать. Его почерк был таким же ровным и чётким, как в школьной тетради.

«Наблюдательный период: второй учебный день.

Объект наблюдения: Куросаки Ичиго (условное обозначение «К-1»).

Контекст: стандартная школьная среда, минимальная внешняя угроза.

10:45. Зафиксирован резкий, кратковременный скачок духовного давления (уровень 3 по субъективной шкале, где 10 — боевая готовность). Спусковой механизм: незначительный физический контакт (толчок в коридоре). Эмоциональный отклик: мгновенное раздражение, подавленное в течение 2–3 секунд. Физиологическая реакция: непроизвольное напряжение мышц плечевого пояса и предплечий, длительность 5 секунд. Примечание: сила физической реакции не соответствовала силе раздражителя. Скачок давления носил характер автоматической, оборонительной мобилизации, а не сознательного выбора.»

Он сделал небольшую паузу, вспоминая другую сцену, произошедшую на уроке английского языка.

«12:40. Ситуация: трудность с переводом фразы. Эмоциональный отклик: фрустрация, переходящая в агрессию, направленную на учебник (сильный удар костяшками пальцев по странице). Скачок давления: уровень 2. Особенность: давление не спадало полностью в течение последующих 5 минут, сохраняясь на фоновом, повышенном уровне (уровень 0.5). Наблюдалась лёгкая тремор в кончиках пальцев правой руки. Примечание: отложенный возврат к базовому состоянию. Психика не справляется с гашением эмоционального всплеска мгновенно, энергия «зависает» в системе.»

Масато писал без эмоций. Как врач, заполняющий историю болезни. Он не ставил диагнозов. Не писал «опасно» или «нестабильно». Он фиксировал факты: скачки, длительности, несоответствия. Он даже не активировал сознательно свои Глаза Истины для этого. Это происходило на фоне, автоматически, как у опытного терапевта, который по одному цвету кожи, блеску глаз и частоте дыхания уже составляет первичную картину, даже не прибегая к сложной аппаратуре.

Его врождённое восприятие, его «аппаратура», как называл это Шинджи, работала постоянно, на минимальной мощности, но с высочайшей чувствительностью. Она улавливала малейшие всплески в громадном, бушующем океане силы, которым был Ичиго. И то, что она фиксировала, не было картиной просто «сильного парня».

Сильный парень контролирует свою силу. У него есть выключатель. У Ичиго же, судя по этим микровсплескам, выключатель был сломан, или его никогда и не было. Его сила была частью его эмоций, его нервной системы. Раздражение — скачок. Фрустрация — скачок. Даже просто глубокий вздох от скуки вызывал лёгкую рябь в его духовном поле. Он был нестабилен. Как реактор с повреждённой системой охлаждения, который греется даже на холостом ходу.

Масато дописал последнюю запись о наблюдении за обедом, когда Ичиго, смеясь чему-то с друзьями, случайно сжал алюминиевую банку с соком так, что она сплющилась с тихим хрустом. Скачок давления — уровень 1.5. Кратковременный, но отмеченный.

Он закрыл блокнот и отложил ручку. Вечерний свет теперь был красноватым, предзакатным. В комнате стало темнее.

Он сидел и смотрел на обложку блокнота. Саркастичные, дурацкие заметки Шинджи были одной стороной реальности — стороной абсурда, помогающей не сойти с ума от осознания масштаба наблюдаемого. Его собственные, сухие записи были другой стороной — стороной холодных, неумолимых фактов.

И где-то между этими двумя крайностями — между «магнитом для судьбы» и «реактором с повреждённым охлаждением» — лежала истина о Куросаки Ичиго. Парне, который был не просто сильным. Он был бомбой с часовым механизмом, тикающей прямо в середине обычной школьной жизни. И тиканье это становилось всё отчётливее с каждым зафиксированным скачком, с каждым несоответствием реакции.

Тревога, которую Масато впервые чётко осознал, сидя в тишине своей комнаты, была тихой и глубокой. Это была не тревога за себя. Это была тревога диагноста, видящего ранние симптомы тяжёлой, прогрессирующей болезни у пациента, который даже не подозревает, что болен. И самое страшное было в том, что «лечения» от этой болезни, вероятно, не существовало. Можно было только наблюдать. И ждать, когда часы пробьют полночь.

Следующий день прошёл в том же ритме. Уроки сменялись переменами, шум коридора — тишиной класса. После последнего урока, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая школьные коридоры в длинные, оранжевые тени, Масато и Шинджи снова задержались в классе. Большинство учеников уже разбежались по клубам, домам или просто на улицу. В комнате царила тихая, пустынная атмосфера: пылинки кружились в косых лучах заходящего солнца, падавших на пустые парты; на доске остались нестёртые формулы с урока математики; в воздухе витал запах уходящего дня — бумаги, пота и слабого аромата чистящего средства.

Масато сидел на своём месте, дописывая сегодняшние наблюдения в блокнот. Шинджи, развалясь на стуле рядом, смотрел в потолок, перекидывая в руках мел, украденный с учительского стола.

— Ну что, архивариус, — наконец лениво произнёс он, не меняя позы. — Что там нового в летописи великого скучного дня?

— Ничего принципиально нового, — ответил Масато, не поднимая головы. — Скачки давления на уроках. Повышенный фон во время споров с учителем литературы. Стандартный паттерн.

— Паттерн, — передразнил его Шинджи, сел прямо и потянулся к его блокноту. — Дай-ка посмотреть на твои паттерны. Может, я чего недопонял в этом всём.

Масато, не сопротивляясь, позволил ему взять блокнот. Шинджи открыл его на сегодняшней дате и начал читать вслух, нарочито скучным, монотонным голосом:

— «14:20. Урок литературы. Дискуссия о мотивах персонажа. Объект К-1 высказал резкое несогласие с трактовкой учителя. Скачок давления, уровень 2.5. Сопровождался жестикуляцией, повышением громкости голоса. Фон оставался повышенным в течение семи минут после окончания дискуссии. Примечание: эмоциональная вовлечённость не соответствует академическому предмету. Возможна проекция личных переживаний». — Он оторвался от текста и посмотрел на Масато. — Боже мой. Это же скучища смертная. Ты что, медицинскую карту ему заводишь? Где тут хоть капля жизни? Где драма? Где хоть намёк на то, что мы наблюдаем за ходячим природным катаклизмом, а не за лабораторной крысой?

Он перевернул страницу, увидел такие же сухие строки, и фыркнул.

— Серьёзно, напарник. Скучно ты живёшь. И пишешь скучно. Добавь красок. Эмоций. Хотя бы в примечаниях нарисуй смайлик. Угрожающий смайлик, раз уж на то пошло.

Масато спокойно взял блокнот из его рук и закрыл его.

— Мы здесь не ради эмоций, — сказал он, его голос был ровным, как поверхность озера в безветренный день. — Мы здесь ради данных. Чистых, объективных данных. Эмоции их искажают.

Шинджи покачал головой, но в его глазах мелькнуло не раздражение, а что-то более сложное — понимание, смешанное с лёгкой досадой.

— А зря, — произнёс он уже тише, его взгляд стал более пристальным. — Иногда эмоции — это не искажение, напарник. Иногда это и есть сигнал. Сигнал тревоги, который срабатывает раньше всех твоих приборов. Ты смотришь на графики и цифры. А я смотрю на то, как он злится. Не на уровень скачка, а на то, что его вообще так легко вывести из себя. На то, что эта громадная сила привязана к таким хлипким, человеческим кнопкам. Раздражение, фрустрация, обида… Это же детские эмоции. А в ответ на них — взрослый, ураганный выброс энергии. Это нестабильность не в системе реяцу, Масато. Это нестабильность в самом фундаменте. И это… — он сделал паузу, подбирая слово, — страшнее.

Они замолчали. Подтекст был ясен без слов. Хирако чувствовал угрозу интуитивно, кожей, как старый солдат, улавливающий изменение запаха ветра перед атакой. Масато видел её аналитически, через призму данных, как учёный, наблюдающий тревожные показатели на приборах. Но оба видели одно и то же: бомбу с детским, хрупким предохранителем.

Пока они говорили, дверь класса снова открылась. Вошёл Ичиго, вернувшийся, видимо, с тренировки какого-то клуба. На нём была не форма, а спортивные штаны и футболка, на лбу блестел пот. С ним были двое одноклассников — тот самый Кейго и стройная темноволосая девушка, которую Масато запомнил как Тацуки Арисаву. Они о чём-то громко спорили, смеялись. Ичиго что-то доказывал, размахивая руками, его лицо было оживлённым, обычным, абсолютно человеческим. Он тыкал пальцем в Кейго, тот отмахивался, смеясь, девушка покачивала головой, улыбаясь их глупости.

Они прошли к своим партам, чтобы забрать забытые вещи. Свет заходящего солнца падал прямо на Ичиго, окрашивая его оранжевые волосы в медно-красные оттенки. В этот момент он не был «объектом К-1», не был «ходячим катаклизмом» или «бомбой с часовым механизмом». Он был просто старшеклассником. Усталым после тренировки, весёлым от шутки друга, немного взъерошенным и совершенно нормальным.

Масато смотрел на него. Он не анализировал скачки давления. Не оценивал потенциал угрозы. Он просто смотрел. Видел, как тот хлопает Кейго по плечу, слышал его смех — громкий, немного хрипловатый, совершенно искренний.

И в этот момент, глядя на эту простую, бытовую сцену, в сознании Масато что-то щёлкнуло. Не тревожный сигнал. Не анализ данных. Более глубокое, почти физическое ощущение. Ощущение огромной, непреодолимой пропасти между тем, что он видел перед собой, и тем, что он знал. Между этим смеющимся парнем и той бездонной, тревожащей силой, что бушевала внутри него.

Его пальцы сами потянулись к блокноту. Он открыл его на новой странице, взял ручку. Но писать не стал. Он просто смотрел на чистый лист, а в голове у него, чётко и ясно, сформировалась фраза. Не о реяцу. Не о силе. Не о нестабильности. О чём-то более важном.

Он поднял глаза и ещё раз посмотрел на Ичиго. Тот уже собрал вещи, взвалил сумку на плечо и, крикнув что-то на прощание друзьям, направился к выходу. Его фигура на мгновение заслонила собой окно, оранжевый свет ослепительно вспыхнул вокруг его силуэта, а затем он вышел, и дверь за ним тихо закрылась.

Масато опустил взгляд на блокнот. И на чистой странице, аккуратным, безошибочным почерком, вывел одну-единственную строку. Не как запись наблюдения. Как итог. Как приговор. Как тихое, леденящее откровение, которое пришло к нему в этот самый момент, когда заходящее солнце окрашивало пустой класс в цвета угасающего дня.

«Он ещё ничего не знает.»

Он закрыл блокнот. Закрыл глаза. В комнате теперь было тихо по-настоящему. Шинджи больше не шутил. Он сидел, глядя в ту же пустоту, куда только что ушёл Ичиго, и его лицо было серьёзным, почти суровым.

Они оба видели одно и то же. И оба понимали, что это знание — знание о том, что смеющийся парень с сумкой за плечом ещё ничего не знает о том, кто он на самом деле и что его ждёт, — было, пожалуй, самым страшным из всего, что они обнаружили за эти дни наблюдения. Потому что неведение когда-нибудь заканчивается. А что происходит потом — не знал никто. Даже они, наблюдатели с последней парты.

_____________***______________

Дорога от школы к дому вайзардов заняла около сорока минут пешком. Они шли не самой короткой дорогой, а петляя по тихим улочкам, где уже зажигались первые фонари, а в окнах домов теплился уютный желтый свет. Воздух вечера был прохладным, пахнущим влажной землей и далеким дымком от костров. Шинджи шёл впереди, засунув руки в карманы куртки, его силуэт казался особенно угловатым в сгущающихся сумерках.

— Слушай, Масато, — вдруг произнёс он, не оборачиваясь, его голос звучал задумчиво, без обычной иронии. — Как оно? Чувствуешь себя привычно уже? В новом… ну, в этой новой оболочке?

Масато, шагавший чуть сзади, замедлил шаг. Вопрос застал его врасплох. Он не думал об этом специально. Он просто… жил. Учился. Наблюдал. Его новое тело — точнее, тело, которое он носил сейчас, — стало настолько естественной частью его повседневности за последние дни, что он перестал его замечать. Как перестаёшь замечать удобную, разношенную обувь.

Но вопрос Шинджи заставил его задуматься. И вместе с мыслью пришло воспоминание. Не образ, а скорее цепочка ощущений, звуков, запахов, связанных с моментом, когда всё это началось. Не с первого дня в школе. Ранее. За несколько дней до этого.

_____________***______________

Это было утро, серое и промозглое, за два дня до их «внедрения». Они стояли на пустыре за магазинчиком Урахары. Воздух пах сырой землёй, старым деревом и чем-то сладковато-химическим, что всегда витало вокруг этого места. Во дворе, у груды старых ящиков, Уруру и Дзинта, двое постоянных обитателей магазина, снова о чём-то яростно, но тихо спорили. Уруру что-то доказывала, размахивая руками, Дзинта стоял, скрестив руки, и мотал головой с выражением глубочайшего презрения.

Когда они с Шинджи подошли ближе, спор моментально прекратился. Оба подростка замолчали, их взгляды — один острый и оценивающий, другой скрытый за чёлкой — скользнули по Масато, задержались на Шинджи, а затем они, не говоря ни слова, развернулись и ушли куда-то в глубину двора, растворившись в полумраке между штабелями старого хлама.

— Не обращай внимания, — сказал тогда Шинджи, хлопнув Масато по плечу. — Они всегда такие. Милые ребята, просто немного… специфичные. Иди.

Он подтолкнул его к боковому входу в магазин. Дверь, облупившаяся краска, скрипнула на ржавых петлях.

Внутри было сумрачно и тесно. Воздух был густым от запахов старой бумаги, пыли, трав и чего-то металлического, острого. Полки, забитые странными безделушками, склянками, свитками и предметами неясного назначения, теснились друг к другу. За прилавком, заваленным разным хламом, никого не было.

— Киске! — громко позвал Шинджи, его голос прозвучал неестественно громко в этой тишине. — Вылезай! Медведь пришёл!

Из-за занавески в глубине помещения появилась сначала кошка — черная, с умными глазами. Она села, обернулась и глянула на них оценивающе, потом, кажется, фыркнула и юркнула обратно.

Следом вышел Урахара Киске. Он был в своём привычном зелёном полосатом хаори, на голове — по-прежнему его фирменная шляпа, отбрасывающая тень на лицо. В руках он держал что-то, завёрнутое в простую белую ткань.

— А, Хирако-сан, Масато-кун! Точно по времени. Я только что закончил последние проверки.

Из-за его спины в дверном проёме показалась массивная фигура Тессая. Бывший командир отряда магии кивнул им молча, его лицо было серьёзным, как всегда.

Урахара положил свёрток на прилавок, развернул ткань. Внутри лежало… нечто. На первый взгляд — просто бесформенная, слегка поблёскивающая масса телесного цвета, напоминающая плотный воск или очень мягкую глину. Оно не было отталкивающим, но и не выглядело живым. Просто… объектом.

— Гигай, — произнёс Урахара, поглаживая поверхность массы кончиками пальцев. Его голос был деловым, без обычной шутливой интонации. — Искусственное тело. Для длительного пребывания в мире живых без привлечения… излишнего внимания. Как вы и просили, Хирако-сан.

Он посмотрел на Масато.

— Принцип работы прост. В данный момент это — пустой сосуд. Когда твоя душа войдёт в него, он примет твою форму. Ту, которую видят обычные люди. — Он сделал паузу. — Твоё истинное тело, твоя духовная субстанция, будет внутри, как стержень. Гигай станет твоей оболочкой. Он будет дышать, его сердце будет биться, он будет чувствовать тепло, холод, боль. Для всех внешних наблюдателей ты станешь обычным человеком. Более того, для тебя самого большая часть ощущений будет… идентичной. Это необходимо для полного слияния с окружением.

Масато смотрел на бесформенную массу. Мысль о том, чтобы вселиться во что-то искусственное, была странной. Почти противоестественной.

— А мои способности? — тихо спросил он.

— Будут ограничены, — честно ответил Урахара. — Гигай — это фильтр. Он сгладит твоё духовное давление до уровня, неразличимого для большинства духов и, что важнее, для случайных людей с проблесками восприятия. Ты сможешь использовать силу, но это будет… затруднительно. Как пытаться бегать в скафандре. Гигай не выдержит больших нагрузок. Он создан для скрытности, а не для боя.

— И как… войти? — спросил Масато, тыча пальцем в массу.

— Есть несколько способов, — Урахара повернулся и достал с полки небольшой металлический предмет, похожий на пистолет со странным раструбом на конце. — Самый быстрый — с помощью гиконгана. Но для начала… — он отложил пистолет и положил руку на плечо Масато, — …попробуем старомодно. Расслабься. Просто… шагни вперёд.

Масато закрыл глаза. Он сконцентрировался на ощущении своего тела — того самого, гибридного, наполненного силой феникса и тенью Пустого. Затем он представил, что делает шаг. Не ногой. Всей своей сущностью.

Боли не было. Было ощущение лёгкого головокружения, как при резком подъёме. Потом — чувство тесноты, сдавленности, будто его втиснули в кожух, чуть меньший по размеру. Он открыл глаза.

Он стоял на том же месте. Но всё было иначе. Воздух в магазине теперь пах острее — пыль, металл, старость. Свет из окна казался ярче. Он посмотрел на свои руки. Они были его руками. Те же пальцы, те же шрамы на костяшках. Но когда он сжал кулак, мышцы отозвались с непривычной, чуть замедленной реакцией. Как будто между мыслью и действием появилась крошечная, едва уловимая задержка.

— Ну как? — спросил Урахара, внимательно наблюдая за ним.

— Тяжелее, — выдохнул Масато. — И… приглушённо. Всё.

— Это нормально. Ты чувствуешь мир через фильтр. Со временем привыкнешь. Почти перестанешь замечать. — Урахара улыбнулся своей скрытной улыбкой под шляпой. — Поздравляю, Масато-кун. Теперь для мира живых ты — человек. Пока не решишь обратное.

_____________***______________

— Масато? — голос Шинджи вывел его из воспоминания. Они уже почти дошли до дома вайзардов, тёмный силуэт которого вырисовывался впереди.

Масато моргнул, возвращаясь в настоящий момент, в прохладный вечерний воздух, в ощущение чуть тяжеловатых, но уже привычных шагов.

— Привык, — наконец ответил он. — Это как… носить плотный комбинезон. Сначала чувствуешь каждый шов. Потом забываешь, что он на тебе. Пока не попробуешь побежать.

Шинджи хмыкнул.

— Точно. Бегать в нём — плохая идея. Надеюсь, до этого не дойдёт. — Он остановился, повернулся к Масато. В свете уличного фонаря его лицо казалось усталым, но серьёзным. — В школе ты — просто парень. Ни больше, ни меньше. И это самое главное. Потому что наша «пауза», если она есть, наверняка чувствительна к таким вещам. К силе. А к обычным людям — нет.

Масато кивнул. Он это понимал. Гигай был не просто маскировкой. Он был гарантией того, что их наблюдение останется чистым, незамутнённым их собственной, чужеродной природой. Они были наблюдателями, сидящими в стеклянной будке. А гигай — это тонированное стекло, сквозь которое их не было видно. Даже если внутри будки тикали свои, очень странные часы.