Блич: Целитель

Глава 51. Кривой брат

В мире живых, на одной из тихих улочек Каракуры, где запах жареного якитори смешивался с ароматом цветущей вишни из чьего-то внутреннего садика, существовал необычный магазинчик. Он затерялся между химчисткой с вечно зашторенным окном и закусочной, где ворчливый старик с утра до ночи жарил окономияки. Вывеска над входом была простой, почти нечитаемой от времени: «Магазин Урахары». Никаких пояснений, никаких намёков на товар. Стекло в витрине было слегка матовым, на нём оседала тонкая, почти незаметная пыль большого города.

Внутри царила атмосфера, которую можно было бы назвать «вечным, ленивым послеполуднем». Воздух был густым, тёплым и неподвижным, пропахшим старым деревом полок, сушёными травами, лаком, воском для мебели и чем-то ещё — слабым, едва уловимым запахом озонованного металла, который не принадлежал этому миру. Пылинки, подхваченные косыми лучами солнца, проникавшими сквозь щели в жалюзи, танцевали в золотистых столбах света. Они медленно кружились, опускаясь на полированные деревянные прилавки, на глиняные горшки с неизвестными растениями, на разложенные в безупречном, но бессмысленном порядке безделушки: старинные часы с остановившимися стрелками, куклы в кимоно с пустыми фарфоровыми лицами, свитки с потускневшей тушью.

В глубине магазина, за прилавком, сидел сам Урахара Киске. Он был склонён над низким столиком, на котором стояла пузатая глиняная чашка. Пар от чая, густой и ароматный, поднимался тонкой струйкой, извиваясь в неподвижном воздухе. Урахара держал в руках не то свиток, не то чертёж, но взгляд его, скрытый полями традиционной зелёной шляпы с полосатым узором, казалось, был направлен не на бумагу, а куда-то внутрь себя. Его лицо, обычно оживлённое игривой улыбкой, сейчас было спокойным, почти сонным. Он медленно, с едва заметным наслаждением, сделал глоток чая, поставил чашку на стол и тихо, про себя, произнёс:

— Ммм… Вкусно.

Справа от него, упираясь спиной в стеллаж с книгами в потрёпанных переплётах, сидел Цукабиши Тессай. Бывший капитан Отряда Кидо, гигант с бородой и усами, которые могли бы внушать трепет, если бы не его нынешний вид. Он был облачён в простую, мешковатую одежду, а в его огромных руках, способных крушить стены одним заклинанием, была… газета. Обычная, утренняя газета на японском. Он читал её с глубокомысленным, даже слегка насупленным выражением лица, время от времени шумно перелистывая страницы. Звук разглаживаемой бумаги был одним из немногих чётких звуков в этом тихом царстве.

Атмосферу ленивого покоя нарушали лишь два других обитателя магазина. Девочка лет десяти-одиннадцати, Уруру Цумугия, с двумя торчащими в разные стороны хвостиками и вечно недовольным выражением лица, протирала пыль с полок тряпкой, яростно ворча себе под нос. Она двигалась резко, угловато, и каждый её взмах тряпкой поднимал новые облачка пыли, которые тут же попадали в солнечные лучи и начинали свой медленный танец.

— И почему я всегда должна это делать? — шипела она, с силой проводя тряпкой по бутылке с каким-то мутным зельем. — Дзинта! Дзииинтааа! Ты опять раскидал эти свои вонючие семечки повсюду!

Дзинта Ханакари, мальчик примерно того же возраста, с озорной ухмылкой и вечно растрёпанными волосами, носился между стеллажами, как ураган в миниатюре. В руках он сжимал длинную деревянную ложку, которую использовал как меч, сражаясь с воображаемыми врагами.

— Ха! Получай, тёмные силы! Мой удар света! — выкрикивал он, делая выпад в сторону воображаемого противника и задевая при этом ногой вазу с сухими ветками. Ваза закачалась, но не упала. — Уруру, это не семечки! Это стратегические боеприпасы! Я изучаю тактику!

— Тактику засорения магазина?! — завопила Уруру, швырнув в него тряпкой. Тряпка, мокрая и грязная, пролетела мимо и шлёпнулась о пол рядом с Тессaем.

Тессай даже не вздрогнул. Он лишь медленно опустил газету, посмотрел на тряпку, потом на Уруру, потом снова поднял газету, шумно перелистнул страницу и пробормотал что-то неразборчивое, похожее на «…дисциплина… порядок…».

Урахара, наблюдая за этой сценой краем глаза, лишь слегка приподнял уголок губ в улыбке. Он снова поднёс чашку к губам, собираясь сделать ещё один глоток этого идеально заваренного, почти церемониального чая.

И в этот самый момент, когда пар от его чашки извивался в луче солнца, когда Тессай шуршал газетой, когда Уруру готовилась запустить в Дзинту уже не тряпкой, а чем-то более тяжёлым, а Дзинта принимал героическую позу для нового «удара»…

…раздвижная дверь магазина с характерным шелестом и лёгким звоном колокольчика над ней — рванулась внутрь.

Но не так, как её обычно открывают. Её не отодвинули в сторону. Её взорвали. Не взрывом огня, а взрывом скорости, силы и отчаяния. Полозья, на которых она скользила, взвыли пронзительным металлическим визгом. Сама дверь, сделанная из прочного дерева и бумаги, выгнулась внутрь, чуть не сорвавшись с петель. Колокольчик издал не мелодичный звон, а один короткий, истеричный дребезжащий звук и умолк, сорвавшись со шнурка и улетев в угол.

В проёме, залитом теперь не мягким светом, а резкими лучами уличного солнца, стояла Йоруичи Шихоин.

Но это была не та Йоруичи, что могла бесшумно красться по крышам или игриво дразнить своих друзей. Её фигура, обычно полная скрытой силы и грации, была напряжена до предела, как тетива лука перед выстрелом. Её короткие, фиолетовые волосы были спутаны и покрыты слоем серой пыли и чего-то тёмного, похожего на сажу или грязь. Её лицо, обычно озорное или уверенное, было бледным, на лбу и скулах виднелись свежие царапины. Её одежда — простое, тёмное трико, удобное для движения, — была в нескольких местах порвана, края разрывов обгорели. Дыхание её было не ровным, а прерывистым, глубоким, как у человека, только что закончившего бежать марафон на пределе сил.

Но самое шокирующее было не это.

На её левом плече, перекинутое как мешок, но с осторожностью, которая не соответствовала грубости позы, лежало… нечто.

Это было огромное, бесформенное скопление плоти, кости и тёмных материалов. Оно было около двух метров в длину, если не больше, и настолько массивным, что даже мускулистое плечо Йоруичи под ним казалось хрупким. Это было тело. Но тело, которое явно пережило катаклизм. Оно было частично покрыто лоскутами тёмной, обгоревшей ткани, похожей на униформу шинигами, но эти лоскуты были вплавлены в кожу, а то, что было под ними… Кожа, если это можно было назвать кожей, была бугристой, покрытой струпьями из застывшей, блестящей субстанции цвета ржавчины и гноя. В нескольких местах из-под неё торчали обломки костей — не белых, а тёмно-серых, почти чёрных, с неровными, сломанными краями.

И маска. На том, что должно было быть головой, наполовину прижатой к спине Йоруичи, была маска. Но не цельная. Большая, асимметричная, напоминающая скрюченный совиный клюв, она была покрыта глубокими трещинами. Одна из трещин шла прямо через «глазницу», из которой не светилось ничего — только глубокая, тёмная пустота. Сама маска была не белой, а землисто-серой, с жёлтыми подтёками, и казалось, она дышала — не поднималась и опускалась, а слегка пульсировала, как живой, больной орган.

Это существо — Пустой, мутант, нечто — было бездвижно. Но сама его неподвижность была зловещей, тяжёлой, насыщенной невыпущенной болью и искажённой энергией.

Йоруичи, не сходя с места, сделала один тяжёлый, резкий шаг вперёд, через порог. Её нога, обутая в лёгкую сандалию, опустилась на полированные деревянные половицы магазина Урахары.

И пол — толстый, добротный, выдержавший годы, — под её ногой и под тяжестью её ноши, с оглушительным, сухим КР-Р-РАК! треснул. Не одна доска. Целый участок пола, площадью в квадратный метр, прогнулся, образовав паутину глубоких трещин, расходящихся от точки удара. Пыль, древесная стружка и мелкие щепки взметнулись в воздух.

В магазине воцарилась мгновенная, оглушающая тишина.

Шуршание газеты прекратилось. Тессай медленно, очень медленно, опустил газету. Его глаза, обычно спокойные или строгие, стали огромными. Он смотрел на Йоруичи, на существо у неё на плече, на треснувший пол. Его массивная рука разжалась, и газета, беззвучно, упала на прилавок, слегка задев глиняную чашку Урахары. Чашка качнулась, чай расплескался, образовав тёмное пятно на дереве.

Дзинта замер в своей героической позе, его деревянная ложка-меч застыла в воздухе. Его рот был открыт, ухмылка исчезла без следа, сменившись чистым, детским шоком. Он смотрел не на Йоруичи — он смотрел на это. На чудовище. Его глаза были круглыми, как блюдца.

Уруру, которая уже занесла для броска тяжёлый флакон с зелёной жидкостью, опустила руку. Флакон выскользнул из её пальцев и упал на пол, но не разбился — покатился по треснувшим доскам, издавая глухое перекатывающееся постукивание. Она не издала ни звука. Просто стояла и смотрела, её обычное недовольство растворилось в леденящем ужасе.

Урахара Киске был единственным, кто не вскочил, не уронил ничего и не застыл в оцепенении. Он медленно, с той же неторопливой грацией, поставил свою чашку на стол. Пар всё ещё вился над ней. Затем он поднял голову. Его глаза, обычно прищуренные или игривые, теперь были широко открыты. В них не было страха. Не было паники. Было… внимание. Глубокое, сфокусированное, аналитическое внимание. Он смотрел на Йоруичи, на её ношу, оценивая ситуацию, повреждения, угрозу, потенциал.

Йоруичи, не обращая внимания на треснувший пол, на реакцию детей, на упавшую газету Тессaя, сделала ещё шаг вглубь магазина. Её глаза, полные усталости и чего-то ещё — может быть, отчаяния, может быть, железной решимости, — нашли Урахару. Её голос, когда она заговорила, был не громким. Он был низким, хриплым, простуженным от пыли и напряжения, но каждое слово в нём было отчеканено из стали.

— Кискэ, — произнесла она, и это одно имя звучало как целое предложение, полное невысказанного контекста, истории и срочности.

Она сделала паузу, переводя дыхание, её взгляд не отрывался от него.

— Мне нужна твоя помощь.

Тишина, последовавшая за её словами, была гуще, чем прежде. В ней звенело всё: и трещина в полу, и запах чая, смешанный теперь с новым, чужим запахом гари, озона и больной плоти, и неподвижная фигура гигантского существа на её плече. И спокойный, задумчивый взгляд Урахары Киске, который уже начал просчитывать варианты, анализировать, понимать, что тихое послеполуденное чаепитие в его пыльном магазинчике только что закончилось. Навсегда.

Тишина после слов Йоруичи висела в воздухе, как её же тяжёлое, прерывистое дыхание. Пыль, поднятая её входом и разрушением пола, медленно оседала, застилая солнечные лучи и ложась тонким слоем на все поверхности. Запах чая был окончательно вытеснен новыми запахами — пыли, гари, пота и того странного, сладковато-гнилостного аромата, что исходил от существа на её плече. В магазине пахло войной и бедой, что явилась сюда, в этот убежище спокойствия.

Урахара Киске не ответил сразу. Он медленно поднялся с подушки, на которой сидел. Его движения были плавными, лишёнными суеты, как будто треснувший пол и полумёртвое чудовище на пороге были для него обычным делом. Он поправил шляпу, которая съехала набок, и сделал несколько шагов вперёд, минуя прилавок. Его сандалии тихо шаркали по деревянным доскам, обходя глубокую трещину.

— Йоруичи, — произнёс он наконец, и его голос был таким же спокойным, бархатным, каким он произносил «вкусно» о своём чае. Но в нём не было и тени игры или лени. Была лишь полная, безраздельная сосредоточенность. — Ты выглядишь так, будто пробежала марафон по всем кругам Руконгая… с этим пассажиром.

Он остановился в метре от неё, его глаза скользнули по её лицу, отметив царапины, усталость, напряжение в каждом мускуле. Потом его взгляд опустился на существо у неё на плече. Он изучал его не с отвращением или страхом, а с холодным, клиническим интересом учёного, рассматривающего редкий и опасный образец.

— И твой… компаньон, — продолжил Урахара, — выглядит ещё интереснее.

Йоруичи не шевельнулась. Она стояла, как каменное изваяние, лишь лёгкая дрожь в ногах выдавала колоссальное напряжение и усталость.

— Это Масато, — выдохнула она, и в её голосе прозвучала не просто констатация, а нечто вроде… вины. Или ответственности. — Масато Шинджи.

Имя прозвучало в тихом магазине с неожиданной резонансностью. Тессай, стоявший у прилавка, вздрогнул, его брови поползли вверх. Уруру и Дзинта переглянулись, не понимая, но чувствуя вес этого имени.

Урахара не изменился в лице. Но в его глазах, глубоких и умных, промелькнула вспышка понимания. Быстрая, как молния, цепочка воспоминаний, связей, выводов.

— Шинджи… — протянул он задумчиво. — Лейтенант Четвёртого. Целитель.

Он сделал ещё шаг ближе, почти вплотную к Йоруичи и её ноше. Его нос слегка сморщился — не от отвращения, а от концентрации, как бы впитывая все запахи, все вибрации.

— Тот самый, что остался в Сейрейтее, чтобы замести следы после нашего маленького… приключения, — сказал Урахара, и в его голосе не было ни благодарности, ни сентиментальности. Было лишь констатация исторического факта. Факта, который теперь обрёл плоть, кровь и треснувшую маску и лежал перед ним.

Йоруичи кивнула, один резкий, отрывистый кивок.

— Да. Он… это ор. Он тогда помог нам. И остался. Чтобы отвлечь подозрения. Чтобы у нас было меньше проблем.

Она замолчала, глотая воздух, её взгляд умоляюще держался за лицо Урахары.

— Он один из немногих, кто знал правду… и заплатил за это. Но не тогда. А прямо сейчас.

Урахара не отвечал. Он поднял руку. Неспешно, почти небрежно. Но в этом движении не было небрежности — была точность. Его длинные, тонкие пальцы, обычно игриво теребящие веер или зонтик, теперь были вытянуты, как скальпели. Он не коснулся существа сразу. Он провёл рукой в сантиметре от его спины, там, где обгоревшая ткань вплавилась в плоть. Воздух под его пальцами слегка задрожал, исказился, как над раскалённым асфальтом.

— Я чувствую это, — тихо произнёс он, больше для себя, чем для Йоруичи. — Духовный отпечаток. Искажённый. Загрязнённый.

Наконец, его пальцы коснулись. Не тела. Костяной маски. Он приложил кончики указательного и среднего пальцев к самой большой трещине, той, что проходила через «глазницу». Прикосновение было лёгким, как дуновение.

Но в тот миг, когда его кожа коснулась кости, по маске пробежала судорога. Небольшая, почти незаметная, но вся её структура дёрнулась, как живая. Из трещины, прямо под его пальцами, сочилась капля густой, мутной жидкости цвета окислившейся меди. Она упала на пол с тихим шипением, оставив крошечное тлеющее пятно.

Урахара не отдернул руку. Он лишь слегка надавил. Кость под его пальцами не была твёрдой. Она была… упругой. Податливой. Как будто не совсем мёртвая. Он водил пальцами вдоль трещины, ощущая её текстуру, температуру, малейшие вибрации.

— Его реяцу, — продолжал он своим тихим, аналитическим тоном, — не просто подавлено или повреждено. Оно… переплетено. С чем-то другим. Чужим. Насильственно вживлённым.

Он оторвал пальцы от маски и поднёс их к своему носу, слегка понюхал. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах что-то просчиталось, оценилось.

— Йоруичи, — сказал он, и теперь в его голосе появился новый оттенок. Не тревоги, а скорее… профессиональной озабоченности. — Он нестабилен. Это не просто травма или проклятие. Это хуже, чем то, что случилось с вайзардами.

Йоруичи напряглась ещё сильнее, её пальцы впились в ткань своего трико.

— Хуже? Как?

— С вайзардами была пустотная инфекция, — объяснил Урахара, его слова лились плавно и чётко, как лекция. — Внешний агент, атаковавший душу извне. Здесь… здесь агент не атаковал. Он сросся. С духовной цепью. С самой основой его бытия как шинигами. — Он провёл рукой в воздухе над телом Масато, как бы очерчивая невидимые контуры. — Это полураспад. Духовная цепь не просто порвана. Она перекручена, сплетена с чужеродными нитями, которые теперь являются её частью. Он не превращается в пустого. Он… он становится чем-то третьим. Чем-то, для чего у нас даже названия нет.

Он замолчал, снова изучая маску, трещины, странные наросты на теле.

— И этот процесс, — добавил он почти шёпотом, — продолжается. Даже сейчас. Он не в коме. Его тело борется, перестраивается, мутирует. Изнутри.

Йоруичи закрыла глаза на мгновение, как будто эти слова были физическим ударом. Потом открыла. В её взгляде не было паники. Была только стальная решимость, та самая, что заставила её пронести это чудовище через пол-Сейрейтея и, вероятно, через Дангaй.

— Ты сможешь? Сможешь помочь ему? — спросила она. Просто. Без намёков, без просьб. Прямой вопрос.

Урахара Киске отвёл взгляд от Масато и посмотрел прямо на неё. Его лицо, обычно скрытое в тени шляпы, было теперь хорошо видно в полосе света от двери. На нём не было ни улыбки, ни гримасы. Было спокойное, серьёзное выражение человека, взявшего на себя ответственность.

— Смогу, — ответил он. Его голос был твёрдым, без тени сомнения. Но затем уголки его губ дрогнули, приподнявшись в едва уловимой, знакомой, но на этот раз лишённой всякого хулиганства улыбке. Улыбке, в которой была горечь, сложность и принятие.

— Но не так, как раньше, — добавил он. — Не очисткой, не изгнанием чужеродного элемента. Его уже не отделить. Он врос. — Он снова посмотрел на тело. — Нужно будет… перенаправить. Стабилизировать этот гибрид. Создать новый баланс. Или, — он сделал небольшую паузу, — найти способ заморозить процесс, не убивая то, что от него осталось.

Он обернулся к Тессаю, который всё ещё стоял, не двигаясь, поглощая каждое слово.

— Тессай, — сказал Урахара, и в его тоне прозвучала команда, мягкая, но не допускающая возражений. — Подвал. Подготовь всё для духовной изоляции и стабилизации. Максимальный уровень сдерживания. И проверь старые печати — те, что мы использовали для первых вайзардов.

Тессай кивнул, не говоря ни слова. Его массивная фигура развернулась и зашагала вглубь магазина, к потайной двери за стеллажом с книгами. Его шаги были тяжёлыми, но быстрыми.

Урахара снова посмотрел на Йоруичи.

— Положи его. Аккуратно. На пол. Здесь.

Йоруичи, не споря, медленно, с невероятной осторожностью, опустилась на одно колено. Она сняла своё бремя с плеча, не как мешок, а как хрупкий, бесценный груз. Существо — Масато — мягко, с глухим стуком, коснулось пола рядом с трещиной. Оно лежало на боку, его маска была обращена к Урахаре.

Урахара опустился рядом с ним на корточки. Он снял свою шляпу и отложил её в сторону. Теперь его лицо было полностью открыто — умное, сосредоточенное, с лёгкими морщинками у глаз, которые говорили не о возрасте, а о грузе знаний и решений.

— Йоруичи, — сказал он, не глядя на неё, его пальцы уже снова двигались над телом, ощупывая, сканируя невидимые потоки энергии. — Ты сделала правильно, что принесла его сюда. Другого места, где могли бы попытаться это сделать… нет.

Он замолчал, его брови слегка сдвинулись.

— Но предупреждаю. Это будет не быстро. И не гарантировано. То, что мы попытаемся сделать… это как провести операцию на душе, которая уже наполовину стала чем-то иным. Риски… огромны.

Йоруичи, всё ещё стоящая на колене рядом, лишь кивнула. Её глаза были прикованы к лицу Урахары, к его пальцам, которые теперь, казалось, вычерчивали в воздухе невидимые символы вокруг тела Масато.

— Я знаю, — прошептала она. — Но это… долг. Не только мой. Наш. Он пытался помочь нам тогда. Мы не можем просто бросить его.

Урахара на секунду поднял на неё взгляд. В его глазах не было упрёка или согласия. Было понимание. Понимание той сложной сети долгов, чести, дружбы и вины, что связывала их всех — его, её, Тессaя, и этого искалеченного лейтенанта, лежащего сейчас на треснувшем полу его магазина. Долг, упакованный не в громкие слова, а в тихое действие, в готовность взять на себя невыполнимую задачу.

— Да, — просто сказал он. И снова погрузился в работу, его пальцы замерли над центром груди Масато, где, под слоями мутации, должно было биться нечто, когда-то бывшее человеческим сердцем. — Начнём.

_____________***______________

Низкий, размеренный гул, который вибрировал где-то в костях, а не в ушах. Он напоминал работу какого-то огромного, древнего механизма, спрятанного глубоко под землей. Затем — запах. Не резкий, а фоновый, сложносоставной: запах старого дерева, пропитанного пылью и сладковатым паром от чайника, едва уловимый химический аромат духовных чернил и озона, и под всем этим — плотный, земляной, сырой запах влажного камня и глины.

Масато Шинджи, а точнее то, что от него осталось теперь лежал на каком-то каменном ложе.

Над ним был не потолок, а каменный свод, грубо высеченный, поросший в трещинах бледным, фосфоресцирующим мхом. Свет исходил откуда-то сверху, рассеянный и приглушенный, будто фильтрующийся через толщу земли и воды. Он лежал на спине на твердой, прохладной поверхности.

Он находился в обширном подземном помещении, которое скорее напоминало естественную пещеру, чем рукотворную комнату. Стены были неровными, местами выступали мощные каменные жилы. Пространство было загромождено стеллажами, но это были не аккуратные магазинные полки Урахары. Это были грубые деревянные и металлические конструкции, сколоченные наспех, перекошенные под весом своего содержимого. На них в хаотичном порядке лежали, стояли и висели предметы, смысл и назначение которых угадывались с трудом: скрученные медные трубки, соединявшиеся в стеклянные колбы с мутной жидкостью; стопки пожелтевших свитков, перетянутых бечевкой; деревянные ящики с непонятными символами, выжженными на крышках; разобранные части каких-то механизмов, блестящие на срезах свежей полировкой. В воздухе медленно кружилась пыль, попадая в узкие лучи света, и тогда казалось, что всё пространство наполнено золотистой дымкой.

Напротив него, в центре этого полухаотичного лабиринта знаний и железа, стоял стол. Небольшой, деревянный, со столетними потертостями и пятнами от пролитых реактивов. На нём царил свой, сконцентрированный беспорядок. Но сейчас все предметы на столе были отодвинуты к краям, освобождая центр для работы.

Там, под ярким лучом света от одинокой лампы с зеленым абажуром, висевшей на длинном шнуре с потолка, работал Урахара Киске.

Он стоял, слегка наклонившись, его спина была прямой, а движения — необычайно точными и быстрыми. На нём не было привычного кимоно и шляпы. Он был одет в простые темные штаны и светлую рубашку с закатанными до локтей рукавами. Его лицо, освещенное снизу резким светом лампы, казалось резче, старше. Все следы обычной легкомысленности исчезли, растворились в абсолютной концентрации. Он не улыбался. Его губы были плотно сжаты, а между бровей залегла тонкая, сосредоточенная складка.

Перед ним на столе лежало несколько предметов. Маленький, похожий на кузнечный, горн, внутри которого тлели не угли, а сгустки голубоватой духовной энергии, издававшие едва слышное шипение. Рядом в ряд были разложены инструменты: не скальпели, а скорее щипцы и пинцеты из темного, не отражающего свет металла, тонкие, как иглы. И были материалы. Осколки чего-то, что напоминало кристаллы, но не прозрачные, а мутные, молочно-белые, с внутренними трещинками. Несколько тонких листов металла, больше похожих на фольгу, сверкающих при малейшем движении воздуха. И небольшая чаша, выточенная из черного камня, в которой медленно вращалось, не расплескиваясь, небольшое количество густой, серебристой жидкости.

Урахара взял один из молочно-белых осколков длинными щипцами. Его пальцы, обычно такие расслабленные, сейчас были напряжены, но не дрожали. Он поднес осколок к голубому пламени в горне. Кристалл не плавился сразу. Он начал светиться изнутри, тусклым, болезненным светом, и от него пошли тонкие, черные трещинки. Урахара продержал его в пламени ровно три секунды — затем резко вынул и опустил в чашу с серебристой жидкостью.

Раздалось не шипение, а тихий, высокий звон, будто ударили по хрустальному бокалу. Жидкость в чаше на мгновение вспучилась, образовав идеальную сферу, затем схлопнулась. Когда Урахара вынул щипцы, на них уже не было осколка. Вместо него висел шарик, размером с крупную горошину, из того же молочно-белого материала, но теперь он был идеально круглым и гладким, а внутри него, в самой сердцевине, пульсировала крошечная, тусклая искорка голубого света.

— Базовый катализатор, — тихо проговорил Урахара, его голос в тишине пещеры прозвучал неожиданно громко. Он говорил сам с собой, констатируя этапы. — Чистый кварц душ, прокаленный в пламени реяцу и закаленный в ртути духовного потока. Стабилизирует внешний контур.

Он аккуратно положил получившийся шарик в маленькую фарфоровую чашечку, стоявшую отдельно. Его движения были экономными, в них не было ни одного лишнего миллиметра. Затем он взял лист сверкающего металла. Он был не толще папиросной бумаги. Урахара поднес его к свету, на поверхности металла уже нанесен тончайший, едва видимый узор — спирали, переплетающиеся с прямыми линиями, что-то вроде схемы или печати.

Двумя пальцами левой руки Урахара прижал лист к поверхности стола, а правой взял инструмент, напоминающий тонкое шило с алмазным наконечником. Он начал работать. Кончик шила скользил по металлу с едва слышным скрипом, углубляя и дополняя существующий узор. Каждое движение было молниеносным и завершенным. Он не исправлял, не переделывал. Он знал, что делает. Через минуту работа была закончена. Теперь узор был сложнее, многослойным, и, если присмотреться, казалось, что линии на металле слегка смещаются, живут своей собственной жизнью.

— Проводящая матрица, — снова произнес Урахара, откладывая шило. — Восемь слоев духовной фольги, приправленные печатью удержания. Направляет и распределяет поток, не давая ему разорвать ядро.

Он взял готовый шарик-катализатор и аккуратно поместил его в центр металлического листа с узором. Затем, с невероятной ловкостью, начал оборачивать шарик этим листом, как конфету в фантик. Но это было не просто оборачивание. Каждый сгиб, каждое прижатие края было точным и соответствовало какому-то плану. В итоге у него в пальцах оказался небольшой, неровный комочек, размером уже с лесной орех, из которого в нескольких местах торчали тонкие, похожие на усики, кончики металлической фольги.

Именно в этот момент тело Масато на каменном ложе дёрнулось. Сначала это была просто судорога в ноге, непроизвольное подергивание икроножной мышцы. Затем волна напряжения прокатилась по всему телу, заставив его выгнуться дугой. Из его горла вырвался не крик, а сдавленный, хриплый звук, похожий на скрежет камней. По левой стороне его лица, там, где раньше была трещина маски, кожа подёрнулась рябью, и на миг проступил темный, костяной рельеф, прежде чем снова скрыться под плотью. Воздух в пещере сгустился, давление реяцу, исходившее от него, рвануло вверх, заставив пламя в горне на столе отклониться, а пыль на полках подняться мелкой взвесью.

Урахара не оторвал взгляда от работы. Он лишь на долю секунды замер, его глаза сузились. Он видел это. Чувствовал. Времени, которое он планировал потратить на тонкую доводку, не оставалось.

— Нет времени на синтез идеального ядра, — пробормотал он, и в его голосе впервые прозвучала не констатация, а сдержанное раздражение, направленное на обстоятельства. — Придется использовать грубую связку.

Он отложил неровный комочек в фольге и потянулся к дальнему краю стола, где лежал небольшой деревянный ящичек. Открыв его, он вынул оттуда два предмета. Первый — крошечный, темный, похожий на засохшую ягоду или окаменевший глаз. Второй — тонкая, гибкая проволока, свитая в спираль, отливавшая при свете тусклым красным золотом.

— Осколок Хогьеку, — он коснулся темной «ягоды», — нежизнеспособный, деградировавший. Остаточная память структуры. И провод душ — сплав золота и духовной стали, вытянутый в нить.

Быстрыми движениями он проколол темный осколок проволокой, словно нанизывая бусину. Затем, не церемонясь, вдавил эту конструкцию внутрь комочка из фольги, где уже находился шарик-катализатор. Металл фольги обжался вокруг нового ядра, искривившись еще больше. Теперь объект в его руках выглядел как неказистая, асимметричная металлическая капля с несколькими торчащими в разные стороны усиками-проводками.

Урахара взял ее и поднес к губам. Он не произнес длинного заклинания. Он выдохнул на нее одно слово, тихое, но наполненное силой:

— Младший, кривой "брат" Хогьеку.

От его дыхания на металле выступила роса. Не водяная, а светящаяся, состоящая из мельчайших частиц реяцу. Она стекала по неровностям, затекала в щели, и там, где она касалась, металл начинал… затягиваться. Неровности сглаживались, острые края становились округлыми. Через несколько секунд в его ладони лежал уже не бесформенный комок, а небольшая сфера. Не идеально круглая, слегка приплюснутая с одного бока, поверхность ее была матовой, металлического, тускло-серебристого цвета. Из нее выступали три коротких, тонких золотистых усика, расположенных неравномерно. А внутри, если приглядеться, можно было различить слабое, нестабильное мерцание — то голубое, от катализатора, то темно-багровое, от осколка Хогьеку.

Урахара повертел сферу в пальцах, изучая. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине глаз мелькнула тень сомнения. Это был не шедевр. Это была паллиативная мера, грубая и ненадежная.

— «Хирэй-Гёку», — произнес он название, и оно повисло в воздухе, звуча чуждо и искусственно. — Очистительная сфера. Стабилизатор души первого, базового контура.

Он положил сферу на чистую черную бархатную подушечку, которая вдруг оказалась у него под рукой. Его работа за столом была закончена. Он отряхнул руки, хотя на них не было ни пылинки, и медленно обернулся, чтобы впервые с начала работы прямо взглянуть на Масато.

Их взгляды встретились. Глаза Урахары были усталыми, но ясными. В них не было обещаний, не было утешений. Был лишь холодный, четкий расчет и принятое решение.

— Технология урезанная, — сказал он, обращаясь уже напрямую к Масато, его голос снова обрел привычную бархатистость, но без привычной игривости. — Материалы — то, что было под рукой, остатки, обрезки. Процесс занял не часы, а минуты. Результат… — он слегка кивнул в сторону сферы на бархате, — нестабилен. В нем нет гармонии Хогьеку. Нет его совершенной саморегуляции. Это грубый клапан, духовный жгут. Он не исцелит. Он лишь создаст временную дамбу, сдержит поток, пока твоя собственная душа не найдет силы противостоять распаду. Или не найдет.

Он сделал паузу, давая словам проникнуть в сознание Масато, пробиться сквозь боль и хаос, бушевавший внутри него.

— Это всё, что можно сделать сейчас, — закончил Урахара. — Младший, кривой брат Хогьеку. Но брат.

Он взял бархатную подушечку со сферой и сделал шаг от стола в сторону каменного ложа. В этот момент дверь в дальнем углу пещеры, грубая, деревянная, окованная железом, отворилась без скрипа. Вошел Тессай. Его массивная фигура заполнила проем. Он был серьезен и молчалив. В руках он нес простой деревянный поднос, на котором лежали несколько полосок чистой, белой ткани и небольшой кристаллический сосуд с прозрачной жидкостью.

Урахара встретился с ним взглядом и едва заметно кивнул. Подготовка к следующему, самому опасному этапу была завершена. Тихий гул пещеры, казалось, нарастал, предвосхищая то, что должно было произойти. Пыль в лучах света закружилась быстрее.

_____________***______________

Голос Урахары растворился, смешавшись с гулом пещеры, но его последние слова — «кривой брат» — отозвались в сознании Масато не звуком, а холодным, металлическим привкусом на языке. Всё внешнее, осязаемое — прохлада камня под спиной, рассеянный свет, фигуры людей — начало терять чёткость, расплываться, как краска на мокром полотне. Будто кто-то медленно выкручивал регулятор реальности, гася одни частоты и усиливая другие, внутренние.

Боль была первой, что обрела абсолютную ясность. Она не была локализованной, не исходила из раны или перелома. Это было давление, всепроникающее и невыносимое, как если бы всё его существо поместили под пресс, медленно сжимающий не кости, а саму субстанцию души. Оно исходило изнутри, из самого центра, и растекалось по невидимым каналам, наполняя каждый уголок его духовного тела ледяным огнём распада. Он больше не чувствовал рук или ног — лишь это тотальное, уничтожающее сжатие.

Затем пришло ощущение падения. Не вниз, а вовнутрь. Его сознание, как камень, проваливалось сквозь слои собственного бытия, сквозь память, сквозь ощущения, сквозь саму плоть реяцу, в нечто более глубокое и фундаментальное.

И он упал.

Не на что-то твёрдое, а в пространство. В свой внутренний мир.

Но это был не тот мир, что он помнил. Раньше, в редкие мгновения глубокой медитации, он являл собой тихий, бескрайний голубой океан и бескрайнее небо такого же голубого цвета, где пламя Хоко мирно мерцало в небе, а тени были мягкими и безобидными. Теперь же…

Теперь он лежал на дне.

Дне чего-то невообразимо огромного и мёртвого. Он лежал на поверхности, которая напоминала высохшую, потрескавшуюся глину, но масштаб был чудовищным. Она тянулась до горизонта во всех направлениях, плоская, безжизненная, цвета запёкшейся крови и старого пепла. Эта равнина была не цельной. Её разрывали трещины. Не просто расщелины, а пропасти, шириной в десятки метров, уходящие в непроглядную черноту. Края этих разломов были острыми, рваными, и из глубин доносился не звук, а вибрация — низкое, голодное бормотание, сотрясавшее сам воздух. Воздуха, впрочем, здесь не было. Была только плотная, тяжёлая пустота, пахнущая озоном после взрыва и тлением древней органики.

Небо… неба не было. Над этой высохшей пустыней души нависала пелена. Не туча, а нечто вроде инверсии света — слой густого, мерцающего маревом мрака, из которого иногда просачивались багровые всполохи, похожие на отдалённые молнии. Они не освещали, а лишь подчёркивали безмерность запустения.

Масато попытался пошевелиться. Он поднял руку — и увидел, как от его пальцев тянутся тонкие, серебристые нити, уходящие вглубь трещин. Его цепляли. Его держали. Он был не просто гостем в этом аду. Он был прикован к нему, частью его.

И тогда он увидел Его.

Оно поднималось из самой широкой, центральной трещины, что зияла в паре сотен метров от него. Сначала показались длинные, костлявые пальцы, впившиеся в край разлома. Пальцы были белыми, не костяными, а скорее фарфорово-хрупкими, истекающими не кровью, а непрерывным потоком мелкого, сухого, белого песка. Песок сыпался с них беззвучным водопадом, исчезая в черноте пропасти. Затем появилась рука, непропорционально длинная, затем — плечо, вторая рука.

Существо вытянулось из бездны.

Оно сохраняло гуманоидные очертания, но это была пародия, кошмарная карикатура. Его тело было составлено из ломаных линий и неестественных углов. Грудь впалая, будто сдавленная изнутри, ребра проступали сквозь тонкую, пергаментную кожу, которая тоже медленно осыпалась белым песком. На месте лица была гладкая, выпуклая маска, повторяющая в утрированной, звериной форме ту, что была на нем в мире реальном. Но здесь она была живой. Её «рот» — длинная, горизонтальная щель — медленно раздвигался и смыкался, словно существо беззвучно дышало. В глубоких глазницах горели две точки — не света, а пустоты, поглощающие даже тот жуткий багровый отсвет, что падал сверху.

Это был Хаос. Очищенная, гипертрофированная суть его Пустой половины. Не просто инстинкт, не просто ярость. Это была сама концепция распада, принявшая форму. И оно смотрело на него.

Масато почувствовал, как сердце в его груди сжалось ледяным комом. Страх, древний, животный, забил в висках. Он попытался отползти, но серебристые нити, связывающие его с трещинами, натянулись, впиваясь в его духовную плоть с жгучей болью.

Пустой начал двигаться. Оно не шло. Оно плыло над высохшей равниной, его длинные ноги почти не касались поверхности. Белый песок, сыплющийся с него, стелился позади, как шлейф, растворяясь в трещинах и питая их. С каждым мгновением оно становилось ближе, и Масато видел детали: трещинки на фарфоровой коже, похожие на паутину; как под ней что-то шевелится, будто черви; как пустотные глазницы впитывают в себя слабый серебристый свет, что ещё пытался исходить от него, от остатков Масато Шинджи.

Оно остановилось в нескольких шагах. Безликая маска склонилась над ним. Из щели-рта послышалось шипение, похожее на звук льющегося песка. Затем раздался голос. Но не звуковой. Он возник прямо в сознании, обходя уши. Это был хор шёпотов, скрежета, обрывков его собственных, самых тёмных мыслей, слитых воедино.

Зачем бороться? прошелестело в его черепе. Ты — трещина. Ты — разлом. Ты — голод. Соединись. Перестань быть частью. Стань целым. Стань Ничем.

Длинная, истекающая песком рука потянулась к нему. Пальцы, тонкие и безсуставные, нацелились прямо в грудь, туда, где в реальном мире могло биться сердце, а здесь пульсировал последний сгусток его самости, его «Я».

Масато закричал. Беззвучно. Его духовное горло сжалось, не выпуская звука в эту безвоздушную пустоту. Он поднял свои собственные, призрачные руки и вцепился в запястье приближающейся конечности. Контакт был подобен прикосновению к жидкому азоту — мгновенное, обжигающее холодом уничтожение. Его пальцы начали темнеть, рассыпаться пеплом по краям. Но он не отпускал. Он упирался, напрягая каждую крупицу воли, которая у него ещё оставалась.

Сопротивление — боль. Боль — сигнал. Сигнал — что ты жив. А жить — значит страдать., нашептывал Хаос, медленно, неотвратимо приближая свою руку. Его сила была чудовищной. Это была не физическая мощь, а давление самой пустоты, вакуума, стремящегося заполниться. Масато чувствовал, как его собственное существование истончается, всасывается в эти пустотные глазницы, как вода в песок.

Он откинулся назад, упёрся ногами в сухую, растрескавшуюся глину. Его руки, держащие ледяное запястье, тряслись. Серебристые нити, связывающие его с миром, впивались всё глубже, приковывая к месту. Он был якорем в собственном аду. Силы уходили с каждым мгновением. Белый песок с руки Пустого начал переползать на его руки, покрывая их мертвенным, иссушающим слоем. Онемение, начинавшееся с пальцев, поползло выше, к локтям. Скоро он не сможет держать. Скоро он отпустит.

Мысли спутались. Всплыли обрывки: лицо Уноханы в момент спокойной жестокости; испуганные глаза Ханатаро; тёплое, глуповатое прикосновение Коуки; бархатный голос Урахары, произносящий «кривой брат». Была ли это вся его жизнь? Страх, попытки спастись, долг, тихая вина? Этого достаточно, чтобы держаться? Казалось, нет. Казалось, проще отпустить, дать белому песку засыпать всё, превратиться в часть этого безликого, вечного голода.

Его пальцы начали разжиматься.

И в этот момент, в багрово-чёрном мареве, что служило небом, появилось пятно.

Крошечное, едва заметное. Оно не принадлежало этому миру. Оно было инородным телом, занозой в плоти хаоса. Пятно было оранжевым. Не ярким, не кричащим. Тёплым. Как свет от старой лампы накаливания сквозь пожелтевший абажур. Как последний луч заката, пробивающийся сквозь толщу туч перед самой ночью.

Оно медленно падало вниз, словно невесомая пушинка, или светлячок, заблудившийся в безвременье.

И Хаос замер. Его рука перестала давить. Пустотные глазницы, поглощавшие свет, развернулись от Масато к падающему пятнышку. Из щели-рта вырвался звук — на этот раз не мысленный, а реальный, физический, сотрясающий высохшую равнину. Это был рёв. Но не ярости, а чего-то иного. Неприятия. Отторжения. Чистой, антитетической ненависти к этому крошечному сгустку тепла и структуры, вторгшемуся в его царство распада.

НЕТ! Пошёл прочь! проревело эхо в мире, лишённом звука. Существо отшвырнуло руку Масато и рванулось вверх, к падающей сфере, его длинные конечности взметнулись, чтобы схватить, погасить, поглотить.

Это дало Масато долю секунды. Инстинкт, более древний, чем разум, сработал быстрее мысли. Он не видел в сфере спасения. Он не понимал, что это. Он видел лишь одно: это было не частью Хаоса. Этого было достаточно.

Он собрал остаток сил — не физических, а той самой воли, которая когда-то заставила трусливого юношу стоять перед капитаном-убийцей. Он рванулся вперёд, к тому месту, куда, как он предугадал, упадёт сфера. Серебристые нити, связывающие его, натянулись как струны и с треском порвались, испепеляя его духовную плоть в местах крепления. Боль была ослепительной, но уже не имела значения.

Он и Пустой двигались навстречу друг другу, к одной точке.

Длинные, песчаные пальцы Хаоса сомкнулись в воздухе на сантиметр от оранжевой сферы.

Рука Масато, полурассыпавшаяся, потемневшая, судорожно взметнулась вверх.

И он схватил.

Его пальцы обхватили сферу. Она была маленькой, умещалась в ладони. Она не была горячей или холодной. Она была… тихой. В ней не было силы в привычном понимании. Не было мощи взрыва или давления реяцу. В ней был покой. Крошечный, устойчивый островок покоя в бушующем море распада.

В момент контакта оранжевый свет из сферы хлынул ему в руку. Не вспышкой, а мягкой, волнообразной пульсацией. Свет прошёл по его рассыпающейся руке, и там, где он касался, белый песок осыпался, а тёмные, некротические участки заполнились слабым, живым серебром. Боль от разорванных связей притупилась.

Хаос ревел, отпрянув, как от открытого огня. Оранжевый свет, казалось, причинял ему невыносимую боль. Его фарфоровая кожа покрылась сеткой чёрных трещин, из которых повалил густой, едкий дым. Он замахнулся второй рукой, чтобы сбить сферу, раздавить её вместе с рукой Масато.

Масато не думал. Он инстинктивно прижал сферу к груди, к тому самому сгустку своего «Я».

И мир взорвался.

Но не огнём и не грохотом. Он взорвался светом.

Оранжевое сияние, сдержанное и тёплое внутри сферы, вырвалось наружу в момент соприкосновения с ядром его души. Оно не было слепящим. Оно было всеобъемлющим. Оно заполнило всё: и багровое марево неба, и чёрные пропасти трещин, и высохшую равнину, и ревущее, корчащееся от боли Пустой.

Свет был беззвучным, но в нём была музыка. Не мелодия, а ритм. Ровный, стабильный, навязчиво повторяющийся тикающий ритм метронома. Ритм работающего механизма. Ритм временной, хрупкой, но работающей стабильности.

Под этим светом трещины в земле не исчезли, но их края перестали быть рваными. Они выглядели теперь как аккуратные, хотя и чудовищные швы, стянутые по краям тончайшими золотистыми нитями — теми самыми, что торчали из сферы. Белый песок, источаемый Пустым, перестал литься. Он застыл на его теле, превратившись в корку, в саван. Само существо замерло в полушаге, его движение остановилось, будто его вморозили в янтарь света. В его пустотных глазницах ещё тлела ненависть, но уже без силы, лишь беспомощное, застывшее бешенство.

Свет начал меняться. Из чисто оранжевого он стал переливаться, приобретая оттенки — тусклое серебро от проводящей матрицы, слабую голубизну от катализатора, даже чёрные искорки от осколка Хогьеку. Он создал вокруг Масато сферу, кокон из переплетающихся световых волокон. Внутри этого кокона давление спало. Боль отступила, превратившись в далёкое, приглушённое эхо. Ужас перед Пустым замер, закованный в световые оковы.

Масато стоял на коленях, прижимая сферу к груди, и смотрел на застывший, освещённый изнутри мир своего распада. Он не был исцелён. Разломы никуда не делись. Чудовище всё ещё было здесь. Но теперь между ним и хаосом существовала преграда. Грубая, временная, собранная наспех из обрезков и остатков. Кривой брат. Стабилизатор души первого контура.

Световой кокон пульсировал в такт его дыханию. Тикающий ритм метронома звучал теперь внутри него, отмечая каждый миг этой хрупкой, купленной ценой падения, передышки.

_____________***______________

Свет, тиканье, чувство хрупкого равновесия — всё это растворилось не резко, а как постепенно просыпается ото сна. Сначала исчезли видения: застывший в оранжевом сиянии внутренний пейзаж, швы на трещинах, окаменевший Пустой. Они отступили, как вода в песок, унося с собой последние отголоски духовной боли. Затем ушло ощущение падения. Оно сменилось на противоположное — медленное, тягучее всплывание к поверхности чего-то плотного и тёмного.

И наконец вернулось тело. Не дух, не призрачный образ, а плоть, кости, кожа. С неумолимой конкретностью.

Первым делом он ощутил холод. Не пронизывающий, а ровный, сырой, исходящий снизу. Он лежал на чём-то твёрдом и неумолимо ровном. Затем пришло осознание веса. Каждая конечность, каждый палец, веки — всё казалось отлитым из свинца. Попытка пошевелить пальцем руки потребовала волевого усилия, сравнимого с попыткой сдвинуть каменную глыбу. Воздух, который он втянул в лёгкие, был спёртым, пахнущим пылью, влажным камнем и… слабым, едва уловимым запахом озона и остывшего металла.

Масато Шинджи открыл глаза.

Над ним был грубый каменный свод подземной пещеры. Неровные тени от скрытых источников света. Он медленно, с тихим скрипом позвонков, повернул голову набок.

Он лежал на каменной плите, встроенной прямо в пол пещеры. Плита была тёмно-серой, гладкой от времени и тысяч прикосновений, по её краю шла неглубокая сточная канавка. Вокруг угадывались очертания хаоса: грубые стеллажи, заваленные хламом, тёмные силуэты непонятной аппаратуры. Он был в подвале-мастерской-тренировочной площадке Урахары.

Мысли накатывали медленно, вязко, как густой сироп. Последнее чёткое воспоминание — бархатная подушечка в руках Урахары, на ней — неровная серебристая сфера с золотистыми усиками. И его собственное тело, содрогающееся в судорогах, разрываемое изнутри. А дальше — падение. Внутренний мир. Трещины. Белый песок. Пустой. И… свет. Оранжевый, тёплый, тихий свет, и тиканье.

Инстинктивно, всё ещё не до конца владея телом, он поднял руку — правую, ту, что в том мире схватила сферу. Рука поднялась тяжело, мышцы гудели от непривычного напряжения. Он поднёс ладонь к лицу.

Кожа была целой. Чистой. Ни следов трещин, ни потемнений, ни рассыпающегося пепла. Он провёл пальцами по щеке, по скуле, по левой стороне лица, где сквозь плоть проступала костяная маска. Ничего. Только гладкая, немного липкая от пота кожа и лёгкая щетина. Он коснулся лба, висков. Ни рогов, ни наростов, никаких следов искажения.

Маска исчезла.

Он сделал более глубокий вдох, заставив грудную клетку расшириться. Не было той сдавливающей боли, что была прежде, того чувства, будто рёбра вот-вот лопнут от внутреннего давления. Была лишь глубокая, всепроникающая усталость и… пустота. Не физическая, а на уровне ощущений. Будто изнутри него вынули какой-то важный, всегда гудящий фоном механизм, и теперь на его месте — тишина и холод. Его реяцу, обычно ощущаемое как тёплое, пульсирующее присутствие под кожей, теперь было приглушённым, далёким, будто его отделяла от него толстая стеклянная стена. Он мог чувствовать его, но не мог до него дотянуться с привычной лёгкостью.

Он попытался приподняться на локтях. Мышцы живота и спины ответили тупой, но терпимой болью, как после долгой, изматывающей тренировки. Собрав силы, он сел, свесив ноги с каменного ложа. Пол под босыми ступнями был ледяным. Он был одет в простые, чистые, немного грубые хлопковые штаны и такую же светлую рубашку. Своей формы, своей униформы Четвёртого отряда на нём не было.

И тут раздался голос. Он пришёл не спереди и не сзади, а как будто из самого воздуха, из тени между двумя стеллажами, заваленными скрученными медными трубками.

— Доброго утра, Масато-сан.

Голос был лёгким, бархатистым, с привычной, едва уловимой ноткой насмешки. Но в этой насмешке не было сейчас привычного зубоскальства. Она звучала скорее как маска, тонкий слой иронии, наброшенный на что-то утомлённое и серьёзное.

Из тени шагнул Урахара Киске. На нём снова был его привычный зелёный с белым полосатый халат и надвинутая на лоб шляпа. В одной руке он лениво помахивал складным веером, но движение это было механическим, без привычного артистизма. Его лицо, освещённое теперь рассеянным светом пещеры, выглядело бледнее обычного. Под глазами лежали тёмные, едва заметные тени, а в уголках губ застыла не улыбка, а лёгкая складка усталости. Но самое главное — глаза. Они смотрели на Масато прямо, без прищура, без игры. Они были тёмными, внимательными и невероятно серьёзными.

— Выглядите вы, прямо скажем, живее, чем в последний раз, когда я вас видел, — продолжил Урахара, останавливаясь в паре метров от каменной плиты. Он сложил веер одним щелчком и сунул его за пояс. — Это, несомненно, прогресс.

Масато попытался что-то сказать, но из горла вышел лишь хриплый, сдавленный звук. Он сглотнул, ощущая сухость и лёгкую боль.

— В… воды… — сумел он выдавить.

— Всё в своё время, — покачал головой Урахара. — Сначала — отчёт о проделанной работе. Кратко, так как, полагаю, ваша голова сейчас похожа на взбитые сливки после праздника.

Он сделал небольшую паузу, словно собирая мысли, хотя Масато был уверен, что каждое слово уже давно отточено.

— Вы, Масато-сан, находились в состоянии активного духовного распада. Цепочка души переплелась с чужеродной пустотной субстанцией на фундаментальном уровне. Процесс был необратим в стандартном понимании. Очистка убила бы вас. Неочистка — превратила бы в то, с чем вам, судя по всему, уже довелось… пообщаться.

Урахара слегка кивнул, его взгляд стал ещё более пристальным, изучающим.

— Поэтому был применён метод временной стабилизации. Я имплантировал в вашу духовную цепь устройство, которое я для простоты называю «Хирэй-Гёку» — Очистительная Сфера. Грубо говоря, это клапан, жгут и кардиостимулятор в одном лице, собранный из того, что было под рукой. Он не лечит. Он не удаляет инфекцию. Он создаёт барьер, изолирует поражённый участок и поддерживает работу остальных систем, не давая им коллапсировать.

Он сделал шаг ближе, его глаза скользнули по груди Масато, будто видя сквозь кожу и плоть.

— Результат: вы живы. Ваша личность, память, основные функции сохранены. Пустотная сущность внутри вас подавлена, заблокирована. Она больше не может напрямую влиять на ваше сознание или захватывать контроль над телом. Вы не превратитесь в того… кого… вы видели, по крайней мере, в обозримом будущем.

Затем он вздохнул, и в этом вздохе впервые прозвучала откровенная усталость.

— Но, — продолжил он, и это «но» прозвучало тяжело, — вы и не вернулись к норме. Устройство — костыль, причём костыль кривой и шаткий. Оно потребляет часть вашего собственного реяцу для работы. Ваша духовная сила сейчас значительно ниже привычного вам уровня. Контроль над ней будет даваться сложнее. Некоторые высшие техники, особенно те, что требуют тонкой настройки или огромных затрат энергии, могут быть вам временно недоступны. Вы будете чувствовать… отдалённость. От самого себя. От своего реяцу. Это нормально. Это цена.

Он замолчал, дав Масато впитать информацию. В пещере было тихо, лишь где-то далеко капала вода, отмеряя секунды.

Масато медленно кивнул. Он понимал. Не всё, но суть. Он жив. Он в своём уме. Чудовище заперто. Но он ослаблен. Он стал инвалидом в мире, где сила — валюта.

— И… — его собственный голос прозвучал тихо, но уже чище, — сколько?

— Сколько проработает стабилизатор? — угадал вопрос Урахара. Он пожал плечами. — Не знаю. Дни? Недели? Месяцы? Он собран неидеально. Он может дать сбой в любой момент. Или проработать дольше, чем мы ожидаем. Вам придётся регулярно проходить диагностику. А мне — искать более… перманентное решение. Если таковое вообще существует.

Ещё одна пауза, более долгая. Урахара снова достал веер, повертел его в пальцах, но не раскрыл.

— И, — сказал он наконец, и в его голосе впервые за весь разговор проскользнула знакомая, лёгкая, почти шутливая интонация, хотя глаза оставались серьёзными, — будьте так добры, Масато-сан… постарайтесь не взрывать мне подвал. Я его, знаете ли, только подлатал. После вашего последнего визита с Йоруичи пришлось заливать новые трещины в полу. Материалы нынче дороги.

Он слегка наклонил голову набок, и уголок его рта дрогнул в чём-то, что было очень далеко от обычной широкой ухмылки, но всё же являлось её слабым, усталым отголоском.

Это было сказано так просто, так буднично, с такой нарочитой, снимающей напряжение небрежностью, что Масато почувствовал, как комок неведомого чувства — смесь благодарности, опустошённости и абсурда — подкатывает к горлу. Он не засмеялся. Он даже не улыбнулся. Он просто снова медленно кивнул, опустив взгляд на свои босые ноги на холодном камне.

«Не взрывать подвал». После всего. После Пустого, после распада, после сферы-костыля, вшитого в душу. После того, как он балансировал на краю небытия, а этот человек в полосатом халате потратил Боги-знают-сколько сил, чтобы собрать ему из хлама временное подобие жизни.

Лёгкий, почти неуловимый выдох, похожий на вздох, вырвался из его груди. Он поднял голову и встретился взглядом с Урахарой. В тёмных, усталых глазах бывшего капитана он не увидел ни жалости, ни ожидания благодарности. Увидел лишь понимание. Понимание всей абсурдности ситуации и тихую, солидарную усталость от борьбы с миром, который постоянно норовит развалиться на части.

— Постараюсь, — хрипло, но уже твёрже сказал Масато.

Урахара в ответ лишь кивнул, развернулся и, лениво помахивая сложенным веером, направился обратно в тень между стеллажами, к своему столу, к своим свиткам и колбам, оставив Масато сидеть на холодной каменной плите в подвале, который только что подлатал, с душой, которую только что подлатал, и с утром, которое, вопреки всему, наступило.