Блич: Целитель

Глава 26. Те, кого нельзя спасать

После нескольких удачных исцелений молодого Бьякуи, полученных во время его ранних тренировок под руководством капитана Шихоин, Масато был приглашён в поместье Кучики.

Сначала — лишь для консультаций и редких визитов, но вскоре стало ясно, что его присутствие помогает Бьякуе восстанавливаться быстрее и переносить нагрузки без вреда для реяцу.

По просьбе самого рода Кучики Масато временно перевели из Четвёртого отряда.

Капитан Унохана не возражала: она знала, что он не привязан к званиям и чувствовал себя полезнее там, где требовалась живая забота, а не отчёты.

Так Масато оказался в доме Кучики — как приглашённый целитель и тихий наблюдатель за становлением будущего главы рода.

Он не стремился к почестям, просто выполнял свою работу — лечил, советовал, иногда шутил.

Для семьи Кучики он был всего лишь временным гостем, но для юного Бьякуи стал чем-то большим — человеком, рядом с которым даже дисциплина казалась не такой холодной.

________________________***______________________

Утро в поместье Кучики начиналось всегда одинаково — тихо, почти торжественно.

Капли росы блестели на бамбуковых листьях, а воздух был таким чистым, что казалось, будто даже птицы стараются дышать осторожнее.

Дворцовые слуги двигались неспешно, бесшумно, словно каждый шаг был частью невидимого ритуала, которому подчинялось всё вокруг.

В саду, у деревянной веранды, Масато сидел, опершись локтями о колени.

Перед ним стоял ящик с бинтами и мазями, а рядом, с видом великого дегустатора, Коуки жевала рис из крошечной чашки, оставляя следы лап на лакированных досках.

— Ну вот, — пробормотал он, наблюдая, как одна из повязок сползает и падает на землю. — И день уже идёт наперекосяк.

Он лениво потянулся, хрустнув спиной, затем снова сел, глядя, как над садом медленно проползает солнечное пятно.

Где-то вдали стрекозы летали над прудом, вода блестела — чистая, как стекло.

Всё было чересчур спокойно.

— Коуки, — сказал он, не глядя, — если бы не ты, я бы уже совсем одичал в этом месте.

Обезьянка ответила тихим писком, словно соглашаясь.

И в этот момент из-за угла, сопровождаемый двумя стражами, вышел молодой господин — Бьякуя.

Движения плавные, точные; волосы аккуратно собраны, взгляд прямой, почти ледяной.

Он шёл так, будто уже несёт на плечах весь вес своего рода — даже сейчас, когда был ещё подростком.

Масато поспешно поднялся, чуть не уронив ящик, и, запутавшись в рукавах, неловко поклонился:

— Доброе утро, господин.

Коуки тихо пискнула, подхватывая упавшие бинты и ловко складывая их обратно.

Бьякуя посмотрел на него с той сдержанной строгостью, которая бывает у тех, кто слишком рано научился держать лицо.

— Ты снова проспал обход, — произнёс он, ровным, безэмоциональным голосом.

Масато кашлянул, притворно задумался и ответил с самым серьёзным видом:

— Проспал? Нет-нет. Я просто медитировал с закрытыми глазами. Это, знаете ли, техника особого уровня. Балансирует реяцу, успокаивает нервы. Очень полезно для… внутренней гармонии.

Бьякуя не ответил. Только слегка моргнул и, возможно, с трудом удержался, чтобы не закатить глаза.

Масато, заметив это, улыбнулся и опустился на колени, будто и правда собирался “гармонизировать реяцу” с помощью бинтов.

— Вот, видите, господин, — пробормотал он, — даже бинты теперь ложатся ровнее, когда человек спокоен духом.

— Главное, чтобы ты не забыл, зачем тебе эти бинты, — тихо заметил Бьякуя и повернулся к слугам.

Он уже собирался уходить, когда ветер качнул ветви сакуры, и несколько лепестков осыпались прямо на его плечо.

Бьякуя не шелохнулся.

Масато хотел было стряхнуть лепестки, но вовремя остановился — это ведь Бьякуя Кучики, у них, наверное, даже пыль садится по расписанию.

Он снова сел, подперев голову рукой.

— Вот скажи, Коуки, — устало произнёс он, — почему каждый раз, когда я начинаю день спокойно, мир решает, что пора меня наказывать?

Обезьянка кивнула, а вдалеке раздались голоса стражи — короткие, настороженные.

Масато посмотрел на дорожку, ведущую к нижним воротам, и нахмурился.

Мир и правда редко задерживался здесь надолго.

Время тянулось лениво.

Солнце уже стояло высоко, и от бамбука шли короткие тени, будто кто-то нарисовал их тушью прямо на земле.

Масато проверял запасы мазей, ворчал себе под нос, что у Кучики бинты хранятся лучше, чем у него душа.

Коуки тем временем уселась на перила и жевала засохшую сливу, которую выпросила у кухарки.

Тишину нарушил далёкий гул — сначала едва слышный, будто ветер шевелил крыши, потом всё громче и ближе.

Шаги. Грубые голоса. И короткий окрик:

— Открыть ворота!

Масато поднял голову. На мгновение он подумал, что снова кто-то из поставщиков перепутал день доставки, но вскоре заметил движение у нижнего двора.

Несколько стражников быстро пересекали каменные дорожки, поддерживая кого-то под руки.

Он прищурился, машинально смахнул пыль с колен и направился вниз.

Коуки спрыгнула ему на плечо, тихо поскребла за ухом — будто предупреждая: “Не суйся”.

Но он всё равно пошёл.

У ворот воздух пах кровью и металлом.

По каменным плитам тянулся след, неровный, с тёмными каплями.

Солдаты, хмурые и сосредоточенные, держали молодого парня — худого, в обожжённой одежде.

Тот едва держался на ногах, глаза мутные, губы посинели.

— Что случилось? — спросил Масато, остановившись рядом.

Офицер, не глядя, ответил коротко:

— Поймали вора из нижних округов. Пробрался к травам за оградой.

Масато нахмурился.

Слова не звучали страшно, но кровь под ногами говорила другое.

Он сделал шаг вперёд, протянул руки — ладони уже светились мягким голубым кайдо.

— Пропустите, я его перевяжу.

— Нельзя, — холодно произнёс страж, даже не обернувшись. — Приказ старейшин: не лечить.

— Не лечить? Почему?

— Он нарушил границу рода Кучики. Смерть — расплата.

Слова будто обрушились на тишину.

Капли крови медленно падали с руки парня, разбиваясь о плитку с тихим звуком, похожим на дождь.

Масато опустил руки.

Его пальцы всё ещё слегка светились от кайдо, но пламя угасло.

В стороне стоял Бьякуя.

Ровная осанка, безупречное кимоно, но в глазах — лёгкое колебание.

Он молчал, пока их взгляды не встретились.

— Господин, — тихо произнёс Масато. — Разрешите хотя бы остановить кровотечение. Он не протянет до допроса.

Бьякуя чуть отвёл взгляд.

— Приказ есть приказ, — сказал он наконец. Голос ровный, но неуверенный.

Масато кивнул, медленно поклонился.

— Понял, — ответил он и после короткой паузы добавил с кривой улыбкой:

— Простите, что спросил. Старые привычки, знаете ли…

Он отошёл, оставив за собой еле заметный след от босых ног, а ветер качнул ветви сакуры — так тихо, что лепестки осыпались прямо на кровь, будто пытаясь прикрыть её.

После инцидента у ворот весь день в поместье стояла непривычная тишина.

Стражники не разговаривали между собой, будто боялись сказать лишнее.

Даже ветер как будто обходил каменные дорожки стороной.

Масато сидел на той же веранде, где утром шутил с Бьякуей.

Теперь всё казалось другим — будто краски стерлись.

Он глядел на сад, где между камней всё ещё темнело пятно, оставшееся от крови, и не мог отвести взгляд.

Коуки сидела рядом и теребила край бинта.

Иногда она смотрела на него, будто спрашивая — почему ты ничего не делаешь?

Но он молчал.

Говорить не хотелось.

Когда солнце стало садиться, Масато поднялся и прошёл к умывальне.

Холодная вода обожгла пальцы.

Он заметил, что ногти испачканы в засохшей крови — чужой, не его.

Стереть удалось не всё.

Он глубоко вдохнул.

Воздух пах вечерней прохладой и влажной землёй.

Потом оглянулся — Коуки уже сидела у двери, сгорбившись, словно понимала, куда он пойдёт.

Ночь опустилась тихо, почти незаметно.

Луна висела над крышами, бледная, как старая монета, застрявшая между облаков.

Масато не спал.

Он сидел в сторожке у сада, слушая, как где-то вдалеке скрипит бамбук и мерно капает вода из бамбуковой трубы.

Беспомощность скребла в груди.

Он чувствовал, как внутри всё сжимается от мысли, что где-то, в подвале, человек медленно умирает — и никто не двигается, потому что “так велит порядок”.

Он знал, что это не его дело.

Что вмешиваться — глупо.

Но именно это “глупо” и не давало ему покоя.

Он встал.

Накинул плащ, затянул пояс, будто собирался на обычный ночной обход.

Коуки, как всегда, проснулась первой и прыгнула ему на плечо.

— Знаю, знаю, — шепнул он, улыбнувшись краешком губ. — Глупо. Но если я не пойду, потом не смогу смотреть в зеркало.

Он шёл тихо, стараясь не шуметь, словно каждая доска могла предать его.

Сад остался позади.

Тропа к подвалам пахла влажным камнем и железом — запахом тех мест, где обычно держат то, что не должно видеть солнце.

Масато остановился у двери, вдохнул и толкнул створку.

Факелы мерцали неровно, отбрасывая тени на стены.

На полу лежал тот самый пленник — бледный, почти прозрачный, с губами, пересохшими от боли.

Масато опустился рядом, снял перчатки.

— Тише… не говори, — прошептал он. — Просто… просто живи.

Слабое голубое свечение медленно разлилось по его ладоням.

Кайдо послушно дрогнуло.

Масато лечил молча, не произнося заклинаний, будто слова могли нарушить хрупкое равновесие между жизнью и смертью.

Когда всё закончилось, он остался сидеть на полу, чувствуя, как дрожат пальцы.

Свет угасал, и в полумраке слышно было лишь тихое дыхание спасённого.

Масато поднял взгляд на решётку под потолком, где виднелся кусок неба, и устало выдохнул:

— Вот видишь, Коуки, — сказал он тихо. — Опять я всё испортил.

Коуки не ответила. Только прижалась ближе, а её глаза отражали тусклый свет, как две капли воды.

Свет не пришёл сразу.

Сначала была серая дымка — холодная, как дыхание перед бурей.

Масато сидел у окна сторожки, не смыкая глаз.

Коуки дремала на его плече, уткнувшись мордочкой в воротник.

Где-то вдали уже звенели ведра и скрипели ставни — двор просыпался.

Он слышал, как гул голосов постепенно нарастает, как вдалеке кто-то бежит, зовёт кого-то по имени.

Потом короткий окрик:

— Пленник исчез!

Эти два слова прокатились по поместью, как удар колокола.

Птицы вспорхнули с деревьев.

Коуки вздрогнула.

Масато закрыл глаза и выдохнул — тихо, без эмоций, будто всё уже случилось раньше, во сне.

Через час за ним пришли.

Без стука. Без объяснений.

Двое стражей в тёмных хаори — ровные лица, без злобы, без жалости.

— Целитель Масато, — произнёс один. — Следуйте с нами.

Он поднялся без слов.

Коуки прыгнула ему на плечо, но страж поднял руку.

— Животное останется здесь.

— Она не животное, — сказал Масато спокойно. — Но ладно.

Он снял с плеча Коуки, провёл пальцем по её голове.

— Сиди тихо. Всё хорошо. —

Но обезьянка не отпускала, цепляясь лапками за рукав.

— Эй… — он улыбнулся, хоть и устало. — Я вернусь. Правда.

Он знал, что не вернётся.

Зал старейшин был холоден, как осенний камень.

Пол, отполированный веками, отражал свет факелов, и этот свет казался слишком резким.

Перед ним стояли трое — советники рода Кучики, неподвижные, как статуи.

Рядом — Бьякуя.

Он не поднимал глаз, будто пытался спрятать выражение лица.

Голос судьи прозвучал сухо, без оттенков:

— Целитель Масато. Ты нарушил прямой приказ. Применил кайдо на преступнике. Это — предательство.

Масато стоял спокойно, не оправдываясь.

Только слегка покачивал головой, словно что-то про себя пересчитывал.

— Я лечил, — тихо сказал он. — Не оправдываюсь. Просто… не смог иначе.

— Тебе была дана честь служить дому Кучики, — продолжил старший, — и ты запятнал её неповиновением.

Тишина была такой плотной, что слышно, как где-то трещит масло в факеле.

Бьякуя наконец поднял глаза.

В них было сомнение — то самое, которое он, возможно, прятал всё утро.

— Почему, Масато? — спросил он негромко. — Ты ведь знал, чем это закончится.

Масато усмехнулся, глядя в его глаза.

— Наверное, потому что я плохой шинигами.

— Плохой? — переспросил Бьякуя.

— Тот, кто лечит, не должен выбирать, кого спасать.

Эти слова повисли в воздухе, будто осели на стены.

Никто больше не говорил.

Решение вынесли быстро.

Сухим голосом, будто читают расписание поездов:

— Отстранить. Удалить из поместья до заката.

Ни оправданий, ни сожалений — просто новая страница в книге, где имена стирают с равнодушием.

Масато поклонился.

— Понял.

Он вышел из зала, чувствуя, как холод каменного пола будто прилипает к стопам.

Снаружи воздух был тяжёлый, неподвижный, и солнце стояло низко — бледное, как само решение, вынесенное ему утром.

Воздух за пределами зала был тяжелее, чем внутри.

Тот самый сад, где утром пели птицы, теперь выглядел чужим.

Тишина стояла такая, что даже звук шагов казался лишним.

Масато шёл медленно, будто опасался потревожить воздух вокруг.

Слуги расступались, но никто не смотрел ему в глаза.

Кто-то из молодых стражников неловко отвёл взгляд, другой притворился занятым — завязывал пояс, которого и не было.

Все знали, что случилось, но делать вид, что не знают, было проще.

Коуки ждала у веранды.

Она сидела на ящике с бинтами, прижав хвост к груди, и, кажется, ни на секунду не шевелилась с тех пор, как его увели.

Увидев его, обезьянка вскрикнула и прыгнула на плечо.

— Эй, тихо, — сказал Масато, погладив её по голове. — Я же просил не буянить.

Он устало сел, опершись спиной о столб.

Рядом лежал его старый мешок — потертый, с вышитым знаком четвёртого отряда.

Всё, что ему позволили забрать, — несколько инструментов, немного бинтов и пара книг.

Остальное теперь “собственность рода Кучики”.

Он перебирал вещи медленно, без раздражения, просто чтобы руки чем-то были заняты.

Коуки молча смотрела, как он завязывает ремни.

На дворе уже клонилось к вечеру.

Солнце пробивалось сквозь ветви сакуры, и лепестки казались почти белыми, будто выцвели.

Шорох шагов заставил его поднять голову.

Бьякуя стоял у входа в сад.

Без свиты, без формальностей — просто в лёгком кимоно, с тем самым взглядом, где никогда не видно, что он думает.

Они долго молчали.

Первым заговорил Масато:

— Господин пришёл убедиться, что я действительно ухожу?

Бьякуя не ответил сразу.

Лишь подошёл ближе, остановился в двух шагах.

— Я пришёл… поблагодарить, — сказал он наконец. — За службу. И за всё, чему вы научили.

Масато усмехнулся, но без злости.

— Службу — вряд ли. Я больше создавал вам проблем, чем пользы.

Бьякуя опустил глаза.

— Ты поступил неправильно, Масато.

— Возможно, — кивнул тот. — Но я всё равно сделал бы то же самое.

Ветер качнул ветви, и несколько лепестков опустились между ними.

На миг показалось, что они стоят по разные стороны водной глади, и ни один не сделает шаг навстречу.

Масато поднял мешок, закинул через плечо.

— Запомни, Бьякуя, — сказал он тихо. — Когда станешь сильным… не позволяй силе решать, кто достоин жить. Это ловушка, из которой не выбраться.

Бьякуя не ответил.

Только слегка кивнул, не поднимая взгляда.

Масато развернулся и пошёл по дорожке.

Коуки, сидя на плече, время от времени поглядывала назад, будто ждала, что юный господин окликнет.

Но никто не позвал.

Двор позади становился всё меньше.

С каждым шагом запах благовоний сменялся пылью дорог, звуки — гулом дальних улиц Руконгая.

Солнце садилось, окрашивая белые стены поместья в цвета золы и вина.

Масато остановился у последнего моста, посмотрел через плечо.

Там, где кончалась аллея сакуры, ветер подхватил несколько лепестков и унёс их в сторону.

Один из них зацепился за край его плаща.

Он снял его пальцами, долго вертел в ладони, а потом тихо произнёс:

— Всё равно красиво… даже прощание.

Коуки тихо пискнула.

Масато улыбнулся.

— Пошли. Нам теперь путь подальше отсюда.

Он шагнул дальше, в сумерки, и даже не обернулся — будто прощальный жест тем, кого он когда-то лечил.

Дорога к центральным районам Сейрейтей была почти пуста.

Каменные плиты прогревались от дневного солнца и теперь отдавали остатки тепла, будто не хотели отпускать уходящий день.

Масато шёл медленно — не от усталости, просто некуда было спешить.

Коуки устроилась у него на плече и клевала носом, устав от событий.

За поворотом, где начинались тренировочные площадки Второго отряда, он услышал знакомый голос.

— Эй, птенец с мягким клювом! —

Звук лёгкий, уверенный, с тем оттенком весёлой насмешки, который трудно было спутать.

Он обернулся — Йоруичи.

В капитанской хаори, с расстёгнутым воротом, волосы убраны небрежно, а глаза — те же: живые, чуть хитрые, будто она всегда знает больше, чем говорит.

Рядом на каменной стене сидела чёрная кошка — очевидно, её старая привычка дублировать себя.

— Давно не видела тебя, Масато. Что, Бьякуя опять измотал тебя тренировками? — сказала она, подойдя ближе, небрежно сунув руки в рукава.

Он усмехнулся, хотя уголки губ дрогнули нервно.

— Почти. Только на этот раз не тренировками.

Йоруичи прищурилась, заметив мешок через плечо.

— Хм. Похоже, ты не на задание идёшь, а уезжаешь насовсем. Что-то случилось?

Масато вздохнул и кивнул.

— Да. Меня… выгнали.

— Выгнали? Из поместья Кучики? — Йоруичи хмыкнула. — Это надо умудриться. Даже я не смогла добиться такого результата.

Он улыбнулся чуть шире.

— Спас не того человека. Слишком простого для их стандартов.

— А-а… — протянула она, качнув головой. — Значит, снова твоя вечная болезнь — совесть.

— Наверное, — ответил он. — Не знаю, правильно ли поступил, но… если бы всё повторилось, сделал бы то же самое.

Йоруичи замолчала, глядя куда-то поверх его плеча, туда, где за крышами начиналось небо.

— В этом и разница между тобой и большинством, — сказала она тихо. — Ты не лечишь ради долга. Ты лечишь, потому что иначе не можешь. И таких, как ты, здесь всегда будут выгонять.

Масато усмехнулся:

— Звучит, как диагноз.

— Почти, — улыбнулась Йоруичи. — Но это хороший диагноз.

Она шагнула ближе, похлопала его по плечу.

— Иди в казармы. Унохана тебя, конечно, не расцелует, но приютит. Она всегда собирает всех, кого система выкинула.

— Знаю, — кивнул он. — Просто хотелось пройтись пешком. Чтобы всё улеглось.

Йоруичи посмотрела на него чуть дольше, чем обычно.

— Если что — приходи ко мне. Не как к капитану. Просто… поговорить. Иногда это помогает не сойти с ума.

Он слегка поклонился.

— Спасибо. Но я, кажется, уже давно с ума сошёл. Просто научился с этим жить.

Йоруичи усмехнулась, развернулась к тренировочной площадке.

— Тогда добро пожаловать в клуб.

Она ушла, растворяясь в вечернем воздухе, лёгкая и уверенная, как тень на закате.

Масато ещё несколько секунд смотрел ей вслед, потом снова закинул мешок на плечо и двинулся дальше.

________________________***______________________

В лазарете царила тишина.

Только ровный звук капель — вода с потолка медленно стекала в деревянную чашу.

Запах лекарственных трав висел в воздухе, густой, как туман после дождя.

Масато стоял у двери, не решаясь войти.

Коуки спрыгнула с его плеча и тихо побежала вперёд, словно проверяя, можно ли.

— Входи, — прозвучал спокойный голос.

Он поднял глаза — капитан Унохана сидела за низким столом, перебирая записи.

Её движения были всё такими же плавными, взгляд — глубоким и мягким, но в нём всегда было что-то, что заставляло держать спину ровно.

Масато шагнул внутрь, поклонился.

— Простите, что без доклада.

— Не нужно, — ответила она. — Я уже знала, что ты вернулся.

Она подняла взгляд.

В её глазах не было ни упрёка, ни удивления — только то спокойствие, за которым всегда скрывалась сила.

— Слышала, ты работал у Кучики, — сказала она, продолжая сортировать бумаги.

— Да. Немного помогал.

— Немного? — лёгкая тень улыбки скользнула по её лицу. — Ты ушёл туда на три месяца.

Масато пожал плечами.

— Там был мальчик. Тренировался слишком усердно. Я просто делал свою работу.

— А потом тебя выгнали, — спокойно закончила она, будто знала это с самого начала.

Он на секунду задержал дыхание.

— Да. За то, что спас “не того”.

Унохана не удивилась.

Она отложила кисть, сложила руки на коленях и некоторое время молчала.

Потом произнесла:

— Ты не изменился.

— Хотите сказать — не повзрослел?

— Нет, — тихо ответила она. — Хочу сказать, что не разучился быть человеком.

Она встала, подошла ближе.

Тихо, почти бесшумно, как тень.

— Здесь тебя никто не выгонит, Масато. Но запомни: даже доброе сердце должно быть осторожным. Порой жизнь, которую ты спас, может вернуться к тебе не благодарностью, а болью.

— Знаю, — сказал он. — Но всё равно не смог бы иначе.

Она смотрела на него несколько секунд — как врач, что видит пациента насквозь.

Потом слегка кивнула.

— Вот поэтому ты и был моим учеником. И самой большой головной болью одновременно.

Масато улыбнулся, впервые за день по-настоящему.

— Значит, ничего не изменилось.

— Нет, — сказала Унохана, снова садясь за стол. — Только бинтов стало больше, а учеников — меньше.

Она вернулась к записям, будто разговор закончился, но её голос прозвучал снова, уже мягче:

— Отдыхай. Завтра начнёшь с младших медиков. Пусть вспомнят, как выглядит настоящий офицер.

— Есть, капитан, — ответил он и поклонился.

На выходе Коуки снова запрыгнула ему на плечо.

В дверях он обернулся.

Унохана всё ещё сидела у стола, и свет лампы ложился на её лицо — спокойное, уверенное, почти безэмоциональное.

Но когда он уже шагнул в коридор, она тихо произнесла:

— Добро пожаловать домой, Масато.

Он остановился, но не обернулся.

Просто кивнул, позволив себе короткую улыбку.

А потом пошёл дальше по коридору, где в воздухе ещё долго держался запах лекарств и трав — тот самый запах, с которого когда-то началась вся его история.

Казармы четвёртого отряда встретили его привычной тишиной и запахом лекарств.

Фонари уже зажгли, и мягкий свет отражался на влажных плитах пола.

Он прошёл по пустому коридору, остановился у окна.

Снаружи небо медленно темнело.

Где-то за стенами пел сверчок — тонко, почти незаметно.

Коуки зевнула, устроившись у него на плече.

— Всё таки дома лучше, чем в гостях — тихо сказал он.

Он закрыл глаза, чувствуя, как усталость наконец догоняет.

На мгновение показалось, будто всё стихло — и только голубое пламя Хоко вспыхнуло на секунду под его ладонью, мягко, как дыхание.

— Пошли спать, — шепнул он. — Завтра будет новый день.

Он ушёл вглубь коридора, а за окном луна поднималась всё выше, серебряная и спокойная — будто небо само решило не судить никого сегодня.