Блич: Целитель

Глава 25. Старый друг

Вечер медленно перетекал в ночь.

Лампы, развешанные под потолком лечебного корпуса, мерцали мягким жёлтым светом, отбрасывая на стены дрожащие тени бинтов и полупрозрачных ширм. Воздух пах тёплым лекарством и чистыми простынями. Далеко в коридоре кто-то кашлянул, и звук эхом прокатился по каменным плитам, будто напоминая, что работа здесь никогда не кончается.

Масато сидел у койки, поправляя белую повязку на руке молодого шинигами. Парень был почти без сознания — глаза прикрыты, дыхание ровное. Осталось только зафиксировать последний слой бинта, убедиться, что не жмёт, и записать что-нибудь в журнал.

Он делал это спокойно, как человек, для которого такие ночи давно стали привычными.

Руки двигались уверенно, но не спеша: пальцы ловко подхватывали край бинта, лёгким движением закрепляли его под петлю, приглаживали, словно это не перевязка, а штрих в картине.

На столе рядом лежала чашка с остывшим чаем. Он давно потерял вкус, но Масато всё равно иногда подносил её к губам — не ради вкуса, а чтобы просто ощутить тепло.

— Так, держись, — пробормотал он, проверяя пульс у пациента. — Завтра будешь жаловаться, что я затянул слишком сильно. Значит, живой.

Парень не ответил. Только ресницы дрогнули, и Масато усмехнулся краешком губ.

За его спиной что-то шуршало.

На полке, среди свёртков с чистыми бинтами, сидела Коуки — маленький пушистый комок, устроившийся прямо на стопке журналов. Она сосредоточенно грызла уголок какого-то листа, то ли по привычке, то ли от скуки.

— Эй, это отчёты, — сказал Масато, не поворачиваясь. — Если Унохана увидит, что ты их ешь, мне опять неделю дежурить без сна.

Коуки перестала жевать, подняла голову и сделала вид, что не понимает, о чём речь. Её большие круглые глаза сверкнули, а хвост дёрнулся, будто в ответ на шутку.

Масато вздохнул и с лёгкой улыбкой махнул рукой:

— Ладно, только этот лист. Но потом я не буду слушать, как ты жалуешься на боль в животе.

Шинигами у окна перевернулся во сне, и кровать тихо скрипнула. Где-то за перегородкой раздался стук капель — возможно, кто-то не закрыл кран. Всё было как обычно. Всё — до мелочей.

И именно это «как обычно» было тем, что пугало больше всего.

Он потянулся, положил бинты в ящик и встал. Свет лампы чуть дрогнул, будто дыхание помещения стало неровным. Масато машинально поправил халат, застегнул его на верхнюю пуговицу и взял журнал. На обложке были следы пальцев — старые, стеревшиеся от сотен таких же ночей.

Он хотел уже направиться к двери, когда вдруг почувствовал…

Нет, не звук.

Не запах.

Что-то вроде движения в воздухе — едва заметное, но отчётливое. Как будто кто-то прошёл мимо него, не издав ни единого звука.

Рука сама собой замерла над страницей. Коуки тоже перестал жевать, напрягся и повернул голову в ту же сторону, что и Масато.

Воздух на секунду стал гуще, словно перед дождём.

Знакомое ощущение. Холодок, который пробегает по позвоночнику, когда узнаёшь чью-то реяцу — ту, что не спутаешь с другой, даже если прошло много лет.

Он медленно повернулся к двери.

Коридор был пуст, только свет от ламп полосами ложился на пол.

И всё же — за этой тишиной что-то стояло.

Словно сама тьма в дверном проёме стала плотнее.

Масато сжал журнал, не для защиты — просто чтобы руки не дрожали.

— Нет, показалось, — прошептал он.

Но Коуки зашипела.

И в тот же миг из темноты выступила фигура.

Тонкая, спокойная, будто вырезанная из самой ночи.

Улыбка — мягкая, почти вежливая — первая, что он заметил.

А потом уже глаза. Узкие, лисьи, блестящие под светом ламп.

Ичимару Гин.

Гин стоял прямо в проёме, будто появился не из тьмы, а из воздуха, просто решив материализоваться в нужный момент. Свет от лампы падал на его плечи и блестел на значке лейтенанта, словно специально подчёркивая — “да, я теперь выше, чем был”.

На нём был новый наряд, без единой складки. Он стоял спокойно, руки спрятаны в рукава, как будто пришёл не по делу, а просто случайно заглянул поприветствовать старого знакомого.

— Давно не виделись, Масато-сан, — произнёс он своим привычным, слегка растянутым тоном. Голос звучал вежливо, даже мягко, но в нём было то странное ощущение — будто каждое слово он произносит с двойным смыслом. — Я ведь обещал, что мы ещё встретимся.

Масато стоял у койки, держа журнал, как щит.

Сначала он ничего не ответил. Просто смотрел — внимательно, спокойно, но с тем самым холодом, который появляется у врача, когда пациент внезапно делает что-то непредсказуемое.

— Обещания, — наконец сказал он, стараясь, чтобы голос звучал без дрожи, — штука опасная, Гин. Их редко дают просто так.

Гин сделал шаг вперёд. Каблуки его сандалей едва слышно коснулись каменного пола. Он двигался плавно, почти бесшумно, как будто скользил по воде.

Тень на полу вытянулась, коснулась Масато и остановилась прямо у его ног.

— А вы, как я погляжу, всё так же работаете без отдыха, — сказал он. — И всё лечите, лечите… как будто хотите залечить сам Сейрейтей.

— Работа у меня такая, — спокойно ответил Масато. — Кому-то же нужно чинить то, что другие ломают.

Он говорил буднично, но взгляд не отводил.

Свет лампы дрожал между ними, словно не решая, на чьей стороне быть.

Коуки на полке тихо заурчала — то ли предупреждая, то ли просто чувствуя чужую реяцу.

Гин слегка склонил голову и перевёл на неё глаза.

— О, я вижу, ваш… хм, помощник всё ещё при деле, — улыбнулся он. — С таким напарником вам не страшны ночные смены.

— Зато страшны бумажные отчёты, — ответил Масато, стараясь вернуть лёгкость. — Она их ест быстрее, чем я их пишу.

Гин тихо рассмеялся, но звук был какой-то… полый. Не злой, просто слишком пустой.

Смех, в котором нет ни веселья, ни искренности — будто это просто форма, которую он когда-то выучил и теперь использует по привычке.

Он обошёл койку, не глядя на больного, и остановился почти вплотную к Масато. Между ними было не больше двух шагов.

Масато чувствовал исходящий от него холод, похожий на дыхание зимнего утра — прозрачный, без запаха, но с чем-то металлическим внутри.

— Вы ведь видели многое, Масато-сан, — тихо сказал Гин. — Гораздо больше, чем стоило бы видеть человеку, который просто лечит.

Масато чуть прищурился.

— Смотря что вы называете “видеть”.

— То, что скрыто, — ответил Гин, почти шёпотом. — Некоторые вещи лучше не замечать. Особенно, если хочешь дожить до старости.

Он улыбнулся шире.

И от этой улыбки воздух между ними будто стал тоньше, как натянутая струна.

— Вы угрожаете мне, лейтенант? — спокойно спросил Масато.

— Что вы, — мягко произнёс Гин. — Просто советую быть осторожнее. Любопытство… заразительно. Его можно подхватить, как простуду.

На секунду оба замолчали. Только за стеной послышался тихий звук — чьи-то шаги в коридоре.

Масато почувствовал, как сердце сжалось: не от страха, а от понимания, что Гин не пришёл просто так. Это не случайный разговор. Это проверка.

Он даже знал, на что именно.

Дверь в соседний отсек чуть приоткрылась, и в проёме мелькнула знакомая фигура.

Бьякуя Кучики — ещё совсем молодой, с волосами, собранными в аккуратный хвост, и взглядом, в котором больше любопытства, чем гордости. Он, кажется, случайно оказался рядом и не успел уйти вовремя.

«Чёрт… Зачем я взял эту мелочь с собой… Тц, увязался за мной, прося научить кайдо… А теперь шастает по 4 отряду среди ночи. Меня же убьют его родители, если узнают что он был у меня так долго…»

Масато быстро бросил короткий взгляд в его сторону — предупреждающий.

Бьякуя замер, уловив тонкое напряжение, и, не сказав ни слова, закрыл дверь.

Но след этого взгляда остался в воздухе, как след от холодного металла на коже.

Гин тихо вздохнул.

— У вас талант собирать слушателей, — сказал он. — Опасная привычка.

— Я не выбираю, кто проходит мимо, — спокойно ответил Масато. — Но я запоминаю тех, кто останавливается.

Гин прищурился, и его улыбка стала мягче, почти дружеской.

— Вот за это я вас и люблю, Масато-сан. Вы наблюдаете слишком внимательно. Прямо как доктор.

Он повернулся к двери, не прощаясь.

Перед уходом задержался на секунду и бросил через плечо:

— Берегите руки. Они вам ещё пригодятся.

Дверь тихо скользнула, и вместе с ней ушёл запах холодного металла.

Тишина вернулась, но она уже не была такой, как раньше.

Масато медленно опустился на стул.

Журнал остался лежать в руках.

На странице, где он остановился, стояло короткое слово — «выздоравливает».

Он уставился на него, будто не сразу понял смысл.

Коуки подполз ближе и тихо ткнулся лбом в его локоть.

Масато выдохнул, провёл ладонью по пушистой голове и сказал почти шёпотом:

— Да, конечно. Все “выздоравливают”. Только не все — по-настоящему.

Масато стоял у раковины, медленно моющий руки под тонкой струёй холодной воды.

Вода стекала по пальцам, смешиваясь с запахом трав и антисептика, и падала в раковину ровным, мерным звуком.

Он смотрел, как капли скользят по коже, и пытался не думать. Не анализировать, не вспоминать — просто стоять, слушать шум воды и чувствовать, как уходит напряжение из плеч.

Но оно не уходило.

Оно просто поменяло форму.

— Всё ещё смываете чужую боль, Масато-сан? — прозвучал за спиной тот самый голос.

Он не удивился.

Даже не вздрогнул.

«Решил дождаться, пока я буду один?… Хитрый выродок…»

Просто выключил воду, вытер руки полотенцем и, не оборачиваясь, ответил:

— Она плохо отмывается. Особенно если засохла.

Тень снова появилась в проёме. Гин стоял у двери, прислонившись плечом к косяку, словно и не уходил вовсе.

В его позе не было угрозы — расслабленность, почти ленивость. Но в глазах, при всём их полуприкрытом спокойствии, теплился блеск чего-то внимательного.

— Не спится? — спросил Масато, поворачиваясь.

— Спится, — улыбнулся Гин. — Просто иногда полезно поговорить с человеком, который видит больше, чем должен.

— Не думаю, что это полезно, — сухо сказал Масато.

— Хм… а я думаю наоборот.

Гин сделал шаг внутрь, медленно, с какой-то нарочитой небрежностью. Его шаги почти не звучали — только лёгкий шелест ткани.

Он остановился у стола, где лежали записки и медицинские инструменты, и взял в руки одну из стеклянных склянок. Поднёс к свету, посмотрел, как в ней блестит прозрачная жидкость.

— Красиво, — тихо произнёс он. — Знаете, Масато-сан, иногда я думаю: в этом есть что-то общее с вами. Прозрачно, тихо, но стоит только капнуть чего-то не того — и всё меняет цвет.

— Это лекарство, — спокойно ответил Масато. — Оно меняет цвет, когда окисляется.

— Вот именно, — кивнул Гин. — Всё меняется, стоит чуть-чуть подышать воздухом.

Он поставил склянку на место и опёрся рукой о край стола.

— Говорят, вы недавно лечили одного офицера из Пятого отряда. Тяжёлый случай, да?

— Легче, чем вы сейчас пытаетесь сделать вид, — ответил Масато, не моргнув.

— А-а, — Гин улыбнулся. — Значит, знаете, о ком я.

— Я не веду списки по отделам, — сказал Масато. — Я лечу людей, не номера.

— Конечно, — мягко произнёс Гин и на половину открыл глаза. — Но ведь вы видите, правда? Даже то, чего не должны.

Масато подошёл ближе, их теперь разделял всего метр. Он смотрел прямо в глаза Гину — не в улыбку, не в выражение лица, а именно в глаза.

И в какой-то момент понял, что не видит в них ни света, ни тьмы — просто холод, чистый, бесцветный.

— Я вижу столько, сколько позволяет долг, — сказал он тихо. — И стараюсь не смотреть туда, куда не зовут.

Гин чуть склонил голову, улыбка осталась прежней, но в голосе появилось что-то тонкое, почти неуловимое.

— Осторожность — хорошее качество. Особенно в тех, кто умеет замечать лишнее.

— “Лишнее”? — переспросил Масато.

— То, чего нет, но что всё равно есть, — ответил Гин. — Простите, это я, наверное, запутанно сказал. Устал.

Он чуть отступил, делая вид, что разговор окончен.

Но Масато почувствовал, что это была не усталость.

Это была наводка — проверка.

Он понял, что Гин ищет не ответ, а реакцию.

Любое слово, дрожь, взгляд в сторону — всё может стать тем, что “подтвердит” догадку.

— Тогда отдохните, — спокойно сказал Масато. — Здесь есть свободная палата, могу устроить.

Гин усмехнулся.

— Не стоит, Масато-сан. У меня свои способы отдыхать. Иногда я просто… наблюдаю, как люди работают. Это расслабляет.

— У некоторых это называется подглядыванием, — заметил Масато.

— А у некоторых — интересом, — ответил Гин. — Разница в том, насколько глубоко человек хочет заглянуть.

Они снова замолчали.

В тишине слышалось только, как где-то в коридоре тихо звякнула посуда — кто-то из младших офицеров убирал подносы после ночных пациентов.

Гин посмотрел в ту сторону, потом обратно на Масато.

— Вы знаете, — сказал он вдруг, будто между делом, — мне всегда нравилось, как вы умеете держать лицо. Даже когда вокруг… всё рушится.

— Привычка врача, — ответил Масато. — Если я запаникую, кто будет собирать кости обратно?

— Верно, — кивнул Гин, чуть прищурившись. — Но иногда те, кто чинит кости, не замечают, как ломаются сами.

Масато хотел что-то сказать, но не успел. Гин уже повернулся к двери.

— Ладно, не буду мешать, — произнёс он всё тем же мягким тоном. — Спасибо за разговор, доктор. Вы, как всегда, убедительны.

Он вышел, и дверь тихо закрылась за ним.

Масато остался стоять.

Он посмотрел на стол — на склянку, которую тот держал.

Жидкость внутри едва заметно помутнела.

Он провёл пальцем по стеклу, потом отдёрнул руку.

От стекла исходил еле ощутимый холод.

И странное чувство не отпускало: будто Гин не просто разговаривал — будто заглядывал внутрь, стараясь понять, что Масато скрывает за спокойствием.

Коуки спрыгнула на стол и ткнулась носом в ладонь Масато.

— Всё нормально, — сказал он тихо, хотя сам в это не верил. — Просто разговор. Ничего особенного.

Но в комнате стоял запах железа.

Тот, что появляется, когда кто-то слишком долго держит лезвие в руке.

Когда дверь за Гином закрылась, тишина вернулась не сразу.

Она словно задержалась на пороге, думая — стоит ли входить.

Масато ещё несколько секунд стоял неподвижно, глядя на гладкую поверхность двери, за которой исчез лейтенант, будто пытаясь понять, действительно ли тот ушёл.

Коуки сидела на краю стола, настороженно смотрела в ту же сторону.

Её хвост чуть дрожал.

Даже она чувствовала — воздух стал другим.

Масато наконец выдохнул.

Медленно, как будто каждое дыхание приходилось вытаскивать из груди.

Потом прошёлся по комнате, собирая инструменты, перекладывая их на место — склянки, бинты, металлические щипцы.

Он делал это машинально.

Всё в нём требовало движения. Если остановится — начнёт думать.

А думать сейчас не хотелось.

На секунду он облокотился о край стола и посмотрел в зеркало на стене.

Лицо отражалось спокойно, чуть уставшее, но без лишних эмоций.

Только глаза выдавали напряжение — в них что-то светилось, тонкая полоска света, как линия лезвия.

Он попытался улыбнуться — получилось плохо.

Улыбка вышла короткой, чужой.

В отражении она показалась даже не его.

Он отвернулся.

Прошёл к окну.

Ночь стояла плотная, густая. Луна выглядывала из-за облаков, и свет скользил по плитам двора.

Там, где проходил Гин, ещё оставался лёгкий след — не реяцу, а просто ощущение, будто воздух не успел за ним закрыться.

Масато провёл ладонью по стеклу, и вдруг пальцы дрогнули.

Перед глазами мелькнуло воспоминание.

Такое резкое, будто кто-то включил свет посреди тьмы.

Он снова стоял в другой комнате, много лет назад.

Тогда воздух пах не антисептиком, а пеплом.

На койке лежал раненый шинигами — молодой, с едва заметным шрамом под глазом. Он был жив, но в глазах его плавала пустота.

Масато тогда не понимал, что видит.

Он просто лечил.

Склонялся над ним, прикладывал ладони, вливал реяцу.

А потом — заметил.

На миг — короткий, как вспышка.

В зрачках того парня отразилось чужое лицо.

Не его собственное, не больного.

Лицо с очками и спокойной, почти доброй улыбкой.

Тогда он подумал, что показалось.

А через минуту пациент умер — без причины, без ран, просто будто кто-то выключил внутри свет.

Он тогда долго стоял у стола, не двигаясь.

И впервые подумал, что в Сейрейтей бывают вещи, которые нельзя лечить.

С тех пор, каждый раз, когда он чувствовал ту самую холодную реяцу — тонкую, как иглу, — внутри что-то замирало.

И сейчас он чувствовал её снова.

Слабее, чем тогда, но всё равно узнаваемо.

Она тянулась откуда-то из глубины, будто прячась за чужой улыбкой.

Масато отдёрнул руку от стекла.

Коуки недовольно пискнула, будто почувствовав, как в воздухе что-то дрогнуло.

— Всё в порядке, — сказал Масато, глядя в окно. — Просто старые воспоминания.

Он говорил это ровно, как врач, который успокаивает пациента, но слова звучали так, будто он говорил самому себе.

Он отошёл от окна, сел за стол и взял журнал.

Перелистнул пару страниц.

Строчки сливались в одну длинную, серую полосу.

Он не читал — просто смотрел.

В голове всё ещё стоял тихий голос из прошлого:

«Любопытство заразительно».

Он закрыл журнал, откинулся на спинку стула и прикрыл глаза.

Дышал ровно, глубоко.

Пытался вернуть ту простую, рабочую тишину, в которой каждый звук — это просто звук, а не предупреждение.

Снаружи ветер качнул ставни.

Они скрипнули и ударились о стену.

От этого звука он вздрогнул.

Потом тихо усмехнулся:

— Чёрт… ты, похоже, стареешь, Масато. Боишься сквозняка.

Коуки недовольно фыркнула и, будто соглашаясь, запрыгнула ему на плечо.

Он провёл ладонью по пушистой голове, чувствуя, как шерсть тёплая и живая.

Это немного успокаивало.

Масато поднялся, подошёл к двери и на всякий случай проверил защёлку.

Потом вернулся к окну, глянул в темноту.

Всё тихо.

Но где-то глубоко в груди всё ещё шевелился тот старый страх — не панический, не острый, а тихий, вязкий, как след от старого ожога.

Он понимал: Гин не просто приходил поговорить.

Это был намёк.

Знак, что за ним снова начали смотреть.

Утро в Сейрейтей всегда начинается одинаково.

Сначала — тишина.

Потом, медленно, будто мир вспоминает, что ему нужно просыпаться: где-то хлопает дверь, стучит ведро о камень, за стеной кто-то кашляет, а дальше, на дворе, раздаётся звук металла — клинок задевает клинок.

Масато шёл по узкой дорожке к тренировочному двору поместья Кучики, держа в руках небольшой ящик.

В ящике — повязки, мази, ампулы с лекарством. Обычный утренний обход.

Воздух был прохладный, и от дыхания шёл пар. Каменные плиты под ногами блестели от росы.

Он не спал всю ночь, но это было привычно.

К утру усталость превращалась во что-то похожее на притуплённое спокойствие. В таком состоянии лечить даже легче: меньше лишних мыслей.

За стеной уже слышались удары.

Сухие, чёткие — без спешки, но с силой.

Когда он вошёл во двор, Йоруичи как раз стояла напротив Бьякуи.

На ней — чёрная тренировочная форма, короткий рукав, руки на бёдрах.

Бьякуя — босиком, волосы собраны в высокий хвост, дыхание сбито, но в глазах упрямство.

На земле перед ним — деревянный меч. Он только что промахнулся, и Йоруичи, не теряя времени, дала ему короткий щелчок по лбу.

— Сколько раз тебе говорить, Кучики, — произнесла она, — сила без дыхания — просто шум.

— Я дышал, — упрямо ответил он.

— Ага. Носом, ртом и гордостью одновременно. Это уже три способа запутаться.

Масато усмехнулся, подходя ближе.

Йоруичи повернулась к нему, глаза сверкнули:

— О, наш утренний лекарь! Принёс спасение от растяжений и гордости?

— От растяжений — да, — сказал Масато. — От гордости лекарства не придумали.

Йоруичи усмехнулась и хлопнула Бьякую по плечу.

— Вот и ответ, юный господин. Даже врачи отказываются лечить твоё упрямство.

Бьякуя поклонился, но по выражению лица было видно — ему неприятно, что над ним подшучивают.

Он молча поднял меч и снова встал в стойку.

Масато присел на корточки рядом с ящиком, достал бинты, мазь и внимательно посмотрел на его руки. Кожа на ладонях была сбита, костяшки покраснели.

— Ты сжимал рукоять слишком сильно, — тихо сказал он. — Сила идёт от дыхания, не от пальцев.

— Йоруичи уже сказала, — буркнул Бьякуя.

— Тогда считай, что ты получил диагноз от двух специалистов. Один из них даже умеет шутить.

Йоруичи засмеялась.

Бьякуя не ответил, но уголки губ дрогнули.

Масато начал смазывать мазью его ладони. Двигался аккуратно, как всегда.

— Больно?

— Нет.

— Врёшь.

— Немного.

Йоруичи подошла ближе и, сложив руки на груди, наклонила голову:

— Ты сегодня выглядишь так, будто видел привидение, — сказала она, глядя на Масато. — Что-то случилось?

Он не сразу ответил.

Вздохнул, продолжая работу.

— Просто устал. Дежурство затянулось.

— А глаза говорят другое, — заметила она. — Ты когда врёшь, у тебя левый чуть прикрывается.

Масато усмехнулся.

— Плохая привычка.

— Хорошая привычка — не носить на лице то, что внутри. Но я всё равно вижу. — Она прищурилась. — Что-то случилось, да?

Он замер на секунду.

Йоруичи заметила.

— Понятно, — сказала тихо. — Тогда не продолжай.

Он кивнул.

Ни к чему было объяснять. Йоруичи не нуждалась в подробностях, чтобы понять — если 'приведение' появился ночью, ничего хорошего из этого не выйдет.

Она перевела взгляд на Бьякую, который стоял, ожидая следующей команды.

— Отдохни пару минут, — сказала она. — И перестань сжимать меч, будто это враг. Враг — не дерево, а ты сам, когда забываешь дышать.

Бьякуя молча кивнул и отошёл к стене.

Йоруичи подошла ближе к Масато, пока он складывал бинты обратно в ящик.

— Слушай, — сказала она тихо. — Если что-то начнёт происходить, не решай всё сам. Ты не обязан быть тем, кто всё чинит.

— Кто-то ведь должен, — ответил он.

Она улыбнулась, но грустно.

— Да, но не каждый раз. Даже лечащие руки иногда должны просто держать меч.

Он посмотрел на неё, но промолчал.

Йоруичи хлопнула его по плечу и направилась обратно к ученику.

— А теперь, господин Кучики, — крикнула она, — покажи, что понял, пока я не решила сама показать тебе, как надо дышать!

Бьякуя вздохнул и поднял меч.

Йоруичи усмехнулась.

Масато, убирая ящик, позволил себе короткую улыбку.

Солнце уже поднялось, луч упал на землю, золотой и тёплый.

На секунду всё показалось почти нормальным: звук ударов, голос Йоруичи, лёгкий ветер.

Но где-то глубоко под этим — он всё равно чувствовал ту холодную линию, тонкую, как трещина в стекле.

И чем ярче становился день, тем сильнее хотелось верить, что ночь с её улыбками и тенями осталась позади.