Блич: Целитель

Глава 37. Спасательная операция

Ночь над Сейрейтей была настолько тихой, что казалось — город стал плоским, словно его придавили огромной ладонью.

Ни дыхания ветра.

Ни далёких криков тренирующихся патрулей.

Даже фонари в коридорах отрядов светили не мерцая — ровно, осторожно, будто тоже боялись потревожить тишину.

Масато шёл по узкому деревянному мостику, ведущему к общежитиям 4-го отряда, придерживая одной рукой корзину с травами, а другой — прикрывая плечо от прохладного сквозняка.

Корзина слегка покачивалась — внутри шуршали свёртки бинтов, кажется, один мешочек с сушёной мёйной корой порвался и оставлял за ним еле заметную тропинку порошка на досках.

Он шёл медленно. Не спеша.

Потому что смена была тяжёлой.

Потому что ноги гудели.

Потому что было невероятно приятно хоть несколько минут идти в одиночестве, не слыша ни стона, ни просьбы, ни криков.

Крыши вокруг выглядели нарисованными — линии прямые, аккуратные, будто их обвели тушью.

В окнах некоторых зданий горели маленькие прямоугольники света — где-то ждали докладов, где-то просматривали отчёты, где-то кто-то просто не мог уснуть.

Масато вдохнул поглубже — воздух был холоден, пах деревом, сухими листьями и тонким запахом зелий, которым пропитались его рукава.

— Наконец-то… — тихо выдохнул он, переступая через порог своей комнаты.

Дверь мягко закрылась за ним, пропуская внутрь только слабый свет луны, который ложился на пол длинной, вытянутой полосой.

Он поставил корзину на стол, протянул руки, собираясь развязать шнур на вороте хаори…

и замер.

За его спиной раздалось тихое, ленивое:

— Долго же ты бродил не пойми где. Я уже успела соскучится. Я думала, ты уснул где-нибудь между корпусами.

Масато резко обернулся.

У него даже воздух в груди перехватило на секунду.

Не от страха — скорее от раздражения, что кто-то вломился в его единственное спокойное место.

Она сидела на подоконнике.

Совсем спокойно.

Будто сидела там всегда.

Нога — одна согнута, другая болтается в воздухе, едва касаясь деревянной рамы.

Голова слегка наклонена в сторону, волосы спадают на плечи мягкой тёмной волной.

Йоруичи Шихоин глядела на него с видом человека, который уже решил всё за обоих.

Лунный свет падал прямо на неё — окрашивая кожу серебром, подчеркивая жёлтые глаза, в которых всегда было слишком много движения, даже когда она сидела неподвижно.

Она выглядела расслабленной, но в этой расслабленности было столько контроля, что любая тень под ней казалась приручённой.

Масато моргнул пару раз, медленно, будто давая себе время убедиться, что она не иллюзия от усталости.

— …Йоруичи?

Голос сорвался.

— Что ты здесь делаешь в моей комнате в это время… ночи?

Она улыбнулась.

Не широко, не по-доброму.

Так улыбаются хищники, когда нашли кого-то, кто им нужен.

— Ну, во-первых, дверь у тебя заперта отвратительно.

Она дотянулась до замка пальцами ноги и чуть пошевелила его.

Замок тихо, стыдливо клацнул.

— Я бы сказала, что любой смог бы войти. Но ты же знаешь — я не “любой”.

Масато сжал руки в кулаки.

— Ты могла… постучать. Или подождать меня у порога.

— Могла.

Она легко спрыгнула с подоконника, ступив ступнями на пол так тихо, будто он сам раздвигал доски, чтобы не скрипнуть.

— Но тогда ты бы начал задавать вопросы. А времени у нас нет.

Слово “у нас” Масато не понравилось.

Совсем.

Он чуть сдвинул плечо, проверяя, сколько места между ним и дверью. Старый рефлекс — хотя прекрасно знал: если Йоруичи не хочет, он не уйдет.

— Не втягивай меня в это, — сразу сказал он, поднимая ладонь. — Я не полезу помогать тебе в очередной… кошачьей авантюре. В прошлый раз мы еле спасли тот сад Кучики!

Йоруичи фыркнула.

— Это был не сад. Это была тренировочная площадка.

— Там росли цветы.

— Цветы — не аргумент.

Она прошла мимо, осматривая комнату так, будто проверяла, нет ли здесь ловушек.

Не спеша.

С той лёгкой пружинистой грацией, за которую её и боялись, и уважали.

Сдвинула тряпку, под которой лежала аптечка.

Приподняла скатку бинтов.

Провела пальцем по бутылёчку с обеззараживающей настойкой.

Она искала что-то конкретное.

Масато видел это по глазам.

Через несколько секунд она подняла взгляд.

Серьёзный взгляд.

Глаза жёлтые, как ночные фонари.

— Мой друг влип. Помнишь я много говорила о нём? Я о Киске.

Слова прозвучали так резко, что воздух, казалось, стал плотнее.

Масато закрыл глаза.

— Опять?

Он выдохнул длинно, почти болезненно.

— Я так и знал, что тут что-то не так. Я так и… Чёрт. Что он на этот раз сделал?

Йоруичи скрестила руки.

— Если вкратце: пытается спасти тех, кого сам Совет 46 уже списали со счёта.

Пауза.

— И теперь сидит в темнице.

Масато открыл один глаз.

— Отлично.

Он опустился на стул.

— Великолепно. И чего ты от меня хочешь?

Йоруичи шагнула ближе.

— Мне нужен специалист из 4-го отряда.

Она говорила без тени просьбы. Скорее — как выдаёт приказ тот, кто давно привык, что его выполняют.

— Кто-то, кто сможет поддержать души заражённых, пока мы будем их вытаскивать.

Её голос стал тише.

Тяжелее.

— И, возможно… кто-то, кто сможет вытянуть из рук смерти самого Киске, если с ним что-то случилось после ареста.

Масато медленно поднял глаза.

Тихо.

Почти шёпотом:

— Восемь человек… заражённых?

Она кивнула.

Он почувствовал, будто что-то больно кольнуло где-то под рёбрами.

Он врач.

Он видел, что бывает, когда душа разрывается.

Он видел пустых, видел мёртвые тела, видел последствия.

Он знал, что восемь жизней это слишком много.

Но он видел во взгляде Йоруичи то, чего обычно в нём не было — тревогу.

Тонкую, скрытую, но настоящую.

— Это… Что-то серьёзное? — прошептал он.

Она не ответила вслух.

Просто слегка кивнула.

Этого хватило.

Масато тут же отшатнулся, как будто её слова — огонь.

— Нет.

Голос стал твёрдым.

— Я не пойду. Я не касаюсь таких вещей. Я лечу людей, а не…

Он запнулся.

Потому что не смог придумать слово, которое не звучало бы как предательство своей профессии.

Йоруичи стояла тихо.

Не давила.

Не спорила.

И это бесило больше всего.

Масато резко отвернулся, сделал несколько шагов к окну, будто свежий воздух мог вытолкнуть из головы её слова.

— Это опасно, — бросил он. — Меня арестуют, если узнают. Тебя — тоже. Заражённых — повесят. И Киске… его точно приговорят.

Он выдохнул.

— Не трогай меня, Шихоин. Найди себе какого-нибудь безумного отступника. У меня пациенты. У меня обязанности.

Йоруичи подошла ближе.

Голос её стал удивительно мягким.

— Масато.

Она сказала его имя так, как будто когда-то давно говорила его сотни раз.

— Ты можешь делать вид, что не слышишь. Что не видишь. Что это не твоя война.

Она протянула руку и аккуратно положила пальцы на его плечо.

— Но там восемь человек умирают.

Пауза.

— Прямо сейчас.

Он не шелохнулся.

Но и не отверг прикосновение.

— Если ты их не стабилизируешь… — тихо продолжила она. — Они перестанут быть людьми.

Она шепнула почти в самое ухо:

— Ты ведь не хочешь потом жалеть об этом? Как ты уснёшь, зная что из-за тебя кто-то умер?

Масато сжал зубы.

Грудь болезненно сжалась.

Йоруичи убрала руку.

И сказала последнее:

— Если ты скажешь “нет”, я уйду.

Она подошла к дверям.

— Но знай: пока ты сидишь здесь, кто-то там умирает.

Тихая пауза.

— И это могут быть те, кого ты знаешь.

Йоруичи взялась за ручку и…

Масато резко сказал:

— …Чёрт…

Он сжал пальцы в кулак.

— Подожди.

Она обернулась.

Он стоял посреди комнаты, усталый, взъерошенный, раздражённый — но уже принявший решение.

— Я… Мне надо подумать.

Исправился:

— Учти, я помогаю не тебе. И не Урахаре.

Он провёл рукой по лицу.

— Я помогаю им.

Йоруичи улыбнулась.

Тихо.

Одним глазом.

— Вот поэтому я и пришла именно к тебе, Масато.

Он открыл рот, собираясь уколоть её какой-нибудь колкостью, но не успел.

Потому что Йоруичи, довольная как кошка, быстро шагнула к нему, схватила за ворот хаори…

…и одним стремительным движением потащила его к окну.

— Эй! ЭЙ! Я сам могу идти! Поставь меня! ЭТО МОЁ ХАО— ЙОРУИЧИ!!

— Ха-ха! — рассмеялась она. — Пошли быстрее, пока ты не придумал новую отмазку!

И в следующее мгновение они исчезли в ночи — в вихре теней, струе холодного воздуха, и тихом шорохе прыжка, который ещё долго звучал между крышами.

Ночь подхватила их обоих сразу.

Сейрейтей, который днём был шумным, светлым и заполнял собой все ощущения, ночью превращался в другой мир — будто тот же город, но вывернутый наизнанку.

Окна зданий теперь были не глазами, а тёмными впадинами.

Деревья шуршали не листвой, а чем-то более тяжёлым, похожим на дыхание.

Тени казались толще, чем должны быть — почти материальными.

Йоруичи неслась по узкой крыше, и её шаги были такими лёгкими, что черепица едва дрожала под ногами.

Масато висел у неё за плечом, болтаясь, как большой кот, которого уносят на вакцинацию.

— Йоруичи!

Его голос срывался — от страха, от злости, от того, что она прыгала на высоту человеческого роста, даже не замедляя ход.

— Я ТЕБЕ ГОВОРИЛ—

Она остановилась так резко, что Масато по инерции качнулся вперёд.

Йоруичи поставила его на ноги.

Осторожно, но так, будто это было не согласие, а временное прекращение «переноса».

— Всё, всё, — она хмыкнула. — Можешь больше не орать. Мы на месте.

Масато глубоко вздохнул, ощупал руками воротник, провёл пальцами по хаори, проверяя, цел ли он после всех этих прыжков.

— Могла сказать заранее, — проворчал он. — Я думал, у меня сердце из груди выпрыгнет.

Йоруичи медленно подняла бровь:

— Да? Я тут спасаю восемь человек, плю капитанов, плюс пытаюсь не быть пойманной, а ты думаешь о своём испуганном сердце?

Пауза.

— Хотя… да, ты из Четвёртого. У вас своё понятие о приоритетах.

Масато молча побледнел.

Он был раздражён, он был устал, но его взгляд — в котором вспыхивал привычный огонь врача — уже начал постепенно принимать реальность происходящего.

Они стояли в одной из тихих внутренних зон Сейрейтей — месте, куда редко заходили даже патрули.

Высокие стены отрядных корпусов образовывали узкий проход, который большинство шинигами использовали как сокращённый путь днём.

Но ночью здесь было непривычно пусто.

Луна выглядывала только частично — её скрывали крыши зданий, оставляя лишь тонкий серебристый луч, который пересекал пространство от края до края, как натянутая металлическая нить.

Лёгкий холодный ветерок прошёл по коридору, взъерошил Масато волосы, слегка приподнял край его хаори и исчез с таким же скорым шёпотом, с каким и появился.

— Итак, — Йоруичи развернулась к нему. — Давай по быстрому.

Она опустилась на корточки и нарисовала на земле пальцем схему — удивительно ровную, будто у неё под кожей был встроенный мел.

Контуры были простыми, но узнаваемыми:

стены, проходы, лестница вниз — то, что вело в тюрьму, которую охраняли тщательно, но… не идеально.

— Сюда ведут два пути, — она чертила, не поднимая глаз. — Один — основной вход.

Она перечеркнула его.

— Там стоят трое капитанов разных отрядов. Не вариант.

Масато сглотнул.

— К-капитанов? Сейчас? Здесь? Ночью?..

Йоруичи посмотрела на него так, будто он только что спросил, существует ли вода.

— Конечно. Ситуация не обычная. Совет 46 собрал всех кого смог.

Пальцем она ткнула в другую линию.

— А вот это — единственный коридор, где патрули меняются каждые двадцать минут. И там нет командиров выше пятых офицеров.

Масато присел рядом, прищурился.

— Тридцать шагов длиной? А пол скрипит?

— Двадцать восемь.

Йоруичи оглянулась.

— Серьёзно, Масато… ты единственный из Четвёртого, кто считает шаги и переживает о состоянии пола.

Он пожал плечами.

— Мы же тяжёлый отряд. Когда мы идём вместе — нас слышит весь этаж.

Она позволила себе лёгкую улыбку — очень короткую, почти мгновенную, словно вспомнила что-то старое.

После схемы она встала и показала на его сумку:

— Открой. Нам нужно знать, что у тебя с собой.

Масато аккуратно развернул ремень через голову, поставил сумку на землю.

Сумка была объёмной, но мягкой — ткань впитывала запах трав и лекарств так, что от неё исходил едва уловимый аромат меда, сушёных листьев и чего-то терпкого.

Он медленно открыл её.

Внутри лежали:

— бинты разной плотности, сложенные в аккуратные стопки,

— два пузырька с растворами для стабилизации реяцу,

— чистые пластины для прикладываний,

— травы в свёртках,

— и набор маленьких инструментов, уложенных в деревянный футляр, тёплый на ощупь.

Йоруичи присела рядом, коснувшись свёртков пальцами.

— Это нам надо. Это — точно надо.

Она остановилась на пузырьке, который пах чем-то резко-горьким.

— А это что?

Масато вытащил.

— Снадобье против внутреннего разрыва духовного ядра.

Йоруичи внимательно посмотрела ему в глаза.

— Возьмём.

Пауза.

— Надеюсь, применять не придётся.

Масато медленно кивнул.

Он чувствовал нарастающее напряжение — не в воздухе, не в земле, а внутри себя.

Страх.

Ответственность.

Давление.

И долг — этот самый, от которого он пытался всё время убежать.

Йоруичи вытянула руку и коснулась его плеча — коротко, легко, но твёрдо.

— Ты справишься.

— Не обещаю, что мне это понравится.

— Нам обоим вообще редко что-то нравится. — Она хитро прищурилась. — Но мы делаем это всё равно.

Они двинулись вперёд.

Дорога к тюрьме проходила между стенами корпуса 7-го и 9-го отрядов — узкие переулки, где даже луна выглядела чужой.

Плитка под ногами холодила ступни сквозь подошвы, воздух тянулся бесконечным потоком — густым и влажным, так что казалось, что он давит вниз.

Йоруичи двигалась первым — её шаги были быстрыми, но плавными, будто она не шла, а скользила.

Масато шёл следом, стараясь не отставать.

Его дыхание становилось всё тише.

Он чувствовал себя как в операционном зале перед самым сложным случаем.

Только вместо врача рядом — богиня скорости.

Слева, где-то у дальней стены, щёлкнула лампа.

Тонкий жёлтый отблеск коснулся края крыши и исчез.

Масато невольно вздрогнул.

Йоруичи наклонилась к нему и едва слышно прошептала:

— Не бойся света.

Опасайся того, что находится в темноте.

Он сглотнул.

— Я опасаюсь… всего.

Она хмыкнула:

— Это подойдёт.

Коридор впереди расширился.

Стены стали выше.

Звук шагов начал глухо отдавать эхом — коротким, будто кто-то вторил им в глубине.

Здесь уже чувствовалось другое.

Как будто само пространство знало, что под ним — тюрьма, в которую подают только тех, кого больше не считают людьми.

Йоруичи остановилась у угла и подняла руку.

Масато замер.

Она прислушивалась.

И он тоже услышал: медленный, ленивый шаг патруля.

Бубнение двух шинигами — усталых, сонных, не ожидающих ничего ночью.

Йоруичи едва заметно повернулась.

— Сейчас мы будем идти быстро.

Шёпот был ледяно точным.

— Очень быстро.

— Ты… сможешь?..

— Если не смогу — ты понесёшь меня. — Масато мрачно кивнул. — Я знаю твои методы.

Она улыбнулась уголками губ.

— Тогда держись рядом.

Пауза.

— На счёт три. Один…

Масато глубоко вдохнул.

Воздух пах пылью, холодом и чем-то ещё — невысказанным.

— Два…

Он почувствовал, как мышцы в плечах сами сжались.

— Три.

И они шагнули — прямо в коридор, где начинался путь к темнице.

Коридор был узким, но длинным настолько, что его конец утопал в темноте, словно кто-то вытянул его до ненормальных размеров.

Фонари висели редко, неравномерно, и каждый из них давал слишком мало света — будто стекло внутри мутнело от старости или от страха.

Тени между фонарями болтались на стенах, как тряпки на ветру, и от этого коридор казался не пустым, а населённым чем-то, что не желало показываться прямо.

Йоруичи шагала первой.

Она не просто шла — она меняла форму пространства вокруг себя.

Каждый её шаг был настолько тихим, что казалось, что пол заранее уговаривает доски не скрипеть.

Масато держался на расстоянии вытянутой руки.

Он старался не дышать громко, не наступать на выступающие плитки, не отвлекаться от движения Йоруичи.

Её техника скрытого шага не была его областью, но он чётко следовал её ритму:

— шаг,

— пауза,

— короткий наклон,

— перемещение ближе к тени,

— вдох через нос,

— дальше.

Его сердце билось слишком громко. Ему казалось, что его стук можно услышать на другом конце коридора.

У первого поворота Йоруичи остановилась.

Резко.

Как хищное животное, уловившее вибрацию.

Она подняла ладонь вверх — сигнал «замри».

Масато послушно замер, даже не переносил вес на другую ногу.

Почувствовал, как ткань хаори прилипла к спине от напряжения.

За углом слышались голоса.

Далёкие, ленивые, но близкие достаточно, чтобы различить слова.

— …да говорю тебе, я видел, как они Тессая вели. Того самого.

— Не мог. Тессай не делает таких ошибок.

— Да нет там никакой ошибки. Он с Урахарой связался. Обоих закрыли.

— И что, правда?

— Да откуда мне знать? Я просто охрану сменял!

Голоса шинигами второго отряда.

Судя по ровному металлу в их интонации, они не спали уже минимум сутки.

Йоруичи чуть повернула голову в сторону Масато.

Глаза — узкие, острые, внимательно приказывающие: готовься, но не высовывайся.

Он кивнул.

Тонкая капля пота скатилась у него по виску, но он не смел поднять руку, чтобы вытереть её.

Йоруичи вытянулась в сторону, как тень, и бесшумно двинулась вдоль стены, пока не оказалась прямо возле угла.

Она выглянула одним глазом, едва заметно, и вернулась этим же движением, будто её лицо было сделано из воздуха.

Поднесла палец к губам.

Потом двумя пальцами показала: два охранника.

Масато выдохнул через нос.

Он уже почти приготовился к тому, что Йоруичи сейчас прыгнет на них, вырубив обоих, а он будет стоять столбом, как всегда…

Но она не прыгнула.

Вместо этого, словно растворяясь в тени стены, Йоруичи легко наклонилась вперёд — и шагнула в пространство так, будто коридор выбрал её, а не она его.

Она исчезла.

Не полностью, но настолько, что Масато почувствовал, как его ладони вспотели.

Осталась лишь слабая волна воздуха — короткая, как движение хвоста.

Шаг.

Ещё шаг.

Ещё один.

Угол был пуст.

Голоса продолжали говорить.

— Поступил приказ держать пост до утра.

— До утра? А кто допрос проводить будет?

— Да откуда мне знать! Может, Совет.

— Хм… говорят, у тех восьмерых вообще лица не осталось.

— Да ладно.

— Говорю тебе, парень откуда-то из Четвёртого сказал…

Масато чуть дрогнул.

Если его найдут здесь — ему конец.

Тень колыхнулась.

И потом — тишина.

Полная.

Словно голоса исчезли, как будто никогда не звучали.

Йоруичи появилась из тьмы через пару мгновений.

Шла легко, но глаза были внимательны.

— Всё, — сказала она. — Отключены. Не мертвы. Просто спят.

Она махнула рукой:

— Пошли. Времени мало.

Масато вдохнул, наконец позволяя себе сделать полноценный вдох.

Они медленно прошли дальше по коридору.

На полу валялась перевёрнутая кружка.

От неё растекалась тонкая дорожка тёмного чая — он успел остыть, стал вязким, как старая смола.

Маленькие капли возле края кружки образовали фигурную линию, напоминающую треснувшую цепь.

Йоруичи переступила через неё.

Масато — следом.

Они миновали ещё пару поворотов.

Здесь стены стали толще.

Потолок — ниже.

Воздух — тяжелее.

Каждый шаг отзывался глухим ударом, постоянно напоминая: под ними — темница.

И это было не просто помещение.

Темница в Сейрейтей — это место, которое само давит на человека.

Стены поглощают звуки.

Пол впитывает реяцу.

Воздух становится как камень.

Чем ближе они подходили, тем сильнее Масато чувствовал это давление — словно кто-то невидимый клал руку ему на грудь и медленно, очень медленно начинал давить.

— Это… обычное ощущение? — просипел он.

Йоруичи бросила быстрый взгляд через плечо:

— Если бы ты почувствовал что-то большее — это был бы капкан.

Она остановилась.

— А сейчас… просто тюрьма.

Просто.

Но «просто» здесь звучало так же, как «просто упасть в пропасть».

Они подошли к массивной деревянной двери, усиленной металлическими полосами.

Дверь выглядела холодной, как могильный камень — даже с расстояния в метр можно было почувствовать, что от неё веет сыростью и чем-то тяжёлым, будто железо пропиталось жалобами тех, кто через неё проходил.

Йоруичи посмотрела на Масато.

— Три глубоких вдоха, — сказала она тихо. — И не держи зубы сжатыми. Иначе внизу воздух покажется ещё тяжелее.

Масато вслушался.

Внутри двери была глухая тишина — непрерывная.

Такая, что казалось… там нет ни людей, ни пустых, ни даже камня.

Йоруичи прижала ладонь к замку.

Тот дрогнул.

Металл чуть прогнулся — и, словно почувствовав, кто к нему кто-то прикоснулся, дал мягкий щелчок. Затем взглянула на него через плечо.

— Готов? Пошли.

Масато открыл рот — и вдруг понял, что не может ответить.

Слова застряли в груди, как покинутые стрелы.

Он просто кивнул.

Йоруичи толкнула дверь ровно настолько, чтобы можно было пройти внутрь.

И тьма, стоящая за ней, дыхнула им в лица.

Не холодом.

Не сыростью.

Не ветром.

Нет.

Она дыхнула тишиной.

Такой плотной, что звук собственных шагов показался чужим.

Они вошли.

Дверь медленно закрылась за ними, и тонкой щёлкой света исчез последний след нормального мира.

Перед ними начиналась темница.

Сердце Сейрейтей, скрытое под камнем.

И где-то глубоко внутри неё — стоны, хрип и неестественное дыхание тех, кого они пришли вытащить.

Йоруичи едва слышно сказала:

— Дальше будет хуже.

И двинулась вперед — туда, где воздух становится вязким, а судьба восьмерых шинигами уже зависла на волоске.

Темница начиналась не сразу.

Сначала был узкий проход — настолько тесный, что плечи Масато едва не касались стен.

Камень там был холодный, шершавый, он будто впитывал весь свет, который Йоруичи приносила с собой.

Ощущение было такое, словно они идут через горло огромного существа, которое давно умерло.

Их шаги отдавались тихим эхом — не звонким, а глухим, будто звук проваливался в толщу камня и там растворялся, не успев отразиться.

Йоруичи шла впереди.

Тело — напряжённое, готовое к рывку.

Движения — короткие, экономные, как у человека, которому привычно ходить там, где один неверный шаг может стоить жизни.

Масато двигался следом.

Он чувствовал, как под подошвами обуви камень становится другим.

Сначала ровным, холодным.

Потом — местами влажным, будто кто-то недавно пролил воду и она не успела высохнуть.

А через пару шагов — шероховатым, как будто его нарочно обработали так, чтобы ноги проскальзывали.

Темница не была построена для удобства.

Она была построена для страха и удержания.

Воздух становился тяжелее.

С каждым шагом.

Верхние этажи Сейрейтей пахли ветром.

Отрядные казармы — лекарствами, деревом, бумагой.

Улицы — пылью, солнцем, влажной землёй.

Но здесь воздух пах…

…словно его долго не меняли.

Тяжелый, густой, с металлическим оттенком.

Запах, похожий на стоячую воду, смешанную с кровью и чем-то другим — не ясным, не определённым, но отчётливо неправильным.

Масато почувствовал, как внутри сжимается желудок — органическая реакция врача, который слишком хорошо знал, чем пахнет помещение, где души умирают медленно, мучительно, неправильно.

— Это естественно, — тихо сказала Йоруичи, не оборачиваясь.

— Что?

— То, что ты так дышишь.

Масато закусил губу, только сейчас осознав, насколько тяжело ему было делать вдохи.

— Это место давит, — добавила она. — Даже на тех, кто привык видеть смерть.

Он повернул голову.

Его взгляд скользнул по стенам, по потолку, по туннелю впереди.

Давило не место.

Давило то, что было дальше.

Это ощущалось в вибрации воздуха — едва уловимой, будто отдалённое, неправильно пульсирующее сердцебиение.

Проход вывел их в более широкий зал.

Зал был пуст.

Совершенно пуст.

Потолок едва освещался светом, отражённым от каких-то старых металлических полос.

Под ногами — широкие каменные плиты, каждая из которых хранила на себе следы времени: мелкие трещины, грубые царапины, пятна, похожие на вдавленные тени.

Но самое жуткое — воздух здесь не двигался.

Вообще.

Как будто всё пространство замерло в ожидании.

Масато впервые остановился сам, без приказа Йоруичи.

Его взгляд медленно опустился вниз.

Вдоль стен стояли древние металлические конструкции — не клетки, не стойки.

Скорее — каркасы, которые использовались когда-то давно, для фиксации преступников, прежде чем построили новые камеры.

Некоторые скобы были разорваны — словно их вырвали огромными руками.

Старая ржавчина блестела тусклым красно-коричневым цветом.

Йоруичи положила ладонь ему на плечо — коротко, почти незаметно.

— Не смотри на это.

— Это трудно, — выдохнул он.

— Знаю. Но впереди — хуже.

Они прошли зал.

Прошли старые конструкции.

Прошли место, где воздух перестал быть похожим на воздух и стал напоминать что-то вязкое.

И тогда — впервые — прозвучало.

Шипение.

Еле слышное.

Словно кто-то втягивал воздух сквозь сломанные зубы.

Звук был влажный, неправильный, тянущийся, будто по воде прошли когтем.

Масато замер.

Йоруичи подняла руку: «стой».

Шипение повторилось — ближе.

Громче.

Как будто тот, кто издавал его… пытался дышать.

Пытался, но лёгкие не работали так, как должны.

Масато почувствовал, как у него поднимаются волосы на затылке.

Шипение перешло в хрип.

Хрип глухой, как будто воздух вырывался сквозь массу жидкости.

Затем — короткий, высокий скулёж.

Нечеловеческий.

Нелогичный.

Но в нём ещё слышалась боль.

Боль живого.

Масато не выдержал.

— Это… кто-то из них?

Вопрос прозвучал тихо.

Как шёпот человека, боящегося услышать ответ.

Йоруичи долго смотрела вперёд.

Тонкие полоски света, падающие с верхних решёток, отражались в её жёлтых глазах.

— Да, — сказала она наконец.

Он ощутил, как грудь сжала ледяная рука.

Йоруичи двинулась вперёд.

Медленно.

Шаг — пауза.

Шаг — слушание.

Шаг — дыхание.

Масато шёл за ней, чувствуя каждый удар своего сердца так болезненно, будто оно било коленом по диафрагме.

Коридор поворачивал вправо, потом вниз, потом снова вправо.

На последнем повороте воздух изменился.

Стал резким.

Жёстким.

Словно в него всыпали мелко-мелко нарезанное стекло.

И запах…

Запах стал хуже.

Вязкий, металлический, с кисловатым оттенком — таким пахнет разрушающаяся реяцу, когда душа начинает расползаться.

Масато зажал нос рукавом.

Лёгкие жгло.

Йоруичи остановилась перед очередной дверью — массивной, металлической.

На полу под ней — тонкая линия темноты, почти чёрная, будто изнутри сочится не свет, а что-то противоположное.

Он посмотрел на Йоруичи.

— Это они?

Она едва кивнул.

Затем подняла руку.

Коснулась замка.

Замок дрогнул.

И в это мгновение — за дверью — раздался звук.

Рёв.

Не человеческий.

Не пустой.

Что-то между ними.

Глубокий, расколотый, полный боли и ярости.

Дверь вибрировала.

Металл дрожал под пальцами Йоруичи, словно по той стороне кто-то ударил в неё всей массой тела.

— Подготовься, — тихо сказала она.

— К чему?.. — прошептал Масато.

Она смотрела вперёд, её кожа словно светилась в полумраке.

— К тому, что ты раньше никогда не видел.

И дверь начала медленно открываться, впуская их в зал, где восемь шинигами уже перестали быть теми, кого они знали.

Там начиналась тьма, которую создал не мир пустых — а сам Сейрейтей.

Когда дверь полностью разошлась в стороны, воздух, спрятанный за ней, вырвался наружу, будто зверь, который слишком долго был заперт в тесной клетке. Он ударил в лицо Масато тяжёлым, влажным жаром — запахом, который не принадлежал ни живым, ни мёртвым, ни пустым.

Запах трескающейся души.

Зал был огромным.

Настолько, что первый взгляд даже не понимал масштаб.

Стоило сделать ещё шаг — и масштаб раскрывался, как если бы стены уходили дальше, чем должен позволять подвал.

Потолок был низким только у входа.

Дальше он резко поднимался вверх, открывая массивное пространство, похожее на пересохший резервуар.

Стены были усилены старыми, почти выцветшими защитными плетениями — линии кидо, высеченные Литургией Кидо, блёкло мерцали, словно перегорающая лампа.

Но центр зала…

Центр зала был живым.

Восемь фигур.

Прикованные к полу печатями, каждая — в своём круге.

Круги были старые, массивные, густо исписанные формулами контроля.

Но сейчас эти формулы дрожали, вспыхивали рывками, будто их подтачивала изнутри сила, которая просто не должна была существовать в теле шинигами.

Первая фигура, ближайшая к входу, хрипела так, будто из горла вырывалось рваное стекло.

Тело — судорожное, корчащееся, спина выгнута так, что будто вот-вот сломается.

Из-под волос — очертания белой маски, словно она росла прямо из кожи, поднимаясь изнутри, как опухоль.

Это была Хиори.

Маленькая, худощавая, но сейчас — искажённая, словно мышцы в её лице не слушались собственных нервов.

Губы дёргались в попытке сказать что-то… или зарычать.

Дальше — Кенсей.

Он не просто бился — он трясся всем телом, как зверь, которого разрывает ярость.

Печати под ним вспыхивали опасно, одна уже треснула.

Треск был похож на звук разрыва сухожилия.

За ним — Маширо.

Она дёргалась рывками, будто кто-то снаружи тянул за невидимые ниточки.

Её лицо было скрыто маской, почти полностью сформировавшейся: округлая, неприятно гладкая, с узкими вертикальными щелями.

Иногда она резко бросалась вперёд, будто пыталась сорвать цепи зубами.

У дальней стены — Роуз.

Он почти не двигался.

Только пальцы дрожали.

Тонкие, музыкальные, изящные пальцы, которые обычно держали меч, как смычок.

Но сейчас они словно пытались подобрать мелодию из собственных конвульсий.

Лав лежал на боку, его тело вздрагивало судорожно, как будто кто-то сшивал его мышцы неправильно.

По коже поднимались волны, будто под ней копошились твари.

Хачи — тот самый тихий гигант — стонал, пытаясь зажать голову, хотя руки были прикованы.

Стон низкий, давящий, будто его кости вибрировали.

Роджуро — судорожно скреб ногтями по камню, оставляя мелкие царапины.

Каждое движение — будто он пытался выбраться из собственной кожи.

И посреди всех них…

Шинджи.

Масато заметил его не сразу.

Тело Хирако было почти неподвижным, но именно это делало его выделяющимся.

Когда все остальные бились, рыдали, рвали себя, он — сидел, опустившись на колени, но голова его была резко запрокинута назад, рот приоткрыт, а грудь — ходила рывками, будто он вдыхал слишком много воздуха, чтобы вообще выдержать.

Половина его лица уже была покрыта маской.

Маска была странной — не гладкой, а будто состоящей из сжатых, перекрученных пластин.

Они медленно смыкались, как створки раковины.

Из горла вырывался хрип — тихий, но ритмичный.

Каждый вдох был длиннее предыдущего, будто он глотал воздух целыми порциями.

Масато замер.

Его собственное дыхание прервалось.

— Они…

Голос у него сел.

— Они все… в таком состоянии?

Йоруичи медленно кивнула.

— Да.

— Но… они живы?

— Пока да.

Масато выдохнул — тяжело, рвано.

Как будто ему кто-то ударил в солнечное сплетение.

Они сделали шаг внутрь.

И мгновение спустя тени под потолком дрогнули, будто от сквозняка — хотя воздуха здесь не было.

Шинджи дёрнулся.

Резко.

Голова резко повернулась в их сторону.

Зрачки сжались в тонкие щели.

Он издал звук — не похожий на речь.

Глоточный, глубокий, словно он хотел произнести имя, но сказал только боль.

Масато почувствовал, как ноги стали ватными.

Этот взгляд был не человеческим.

И не пустым.

Он был между.

Йоруичи подняла перед собой ладони — не для атаки, а чтобы он видел её силуэт, слышал знакомый голос.

— Шинджи, — сказала она мягко, хотя голос слегка дрожал.

— Это мы. Я. Йоруичи.

Шинджи наклонил голову.

Резкий, резиновый жест, как у куклы с поломанным шарниром.

И улыбнулся.

Улыбкой, которая не принадлежала ему.

Масато почувствовал, как по спине прошёл ледяной пот.

Роуз начал стонать громче.

Хачи — трястись.

Маширо — скрежетать зубами.

Кенсей — рычать уже не как человек, а как зверь, который сорвался с поводока.

Зал наполнялся звуками, которые разрушали внутреннюю тишину — звуки, в которых смешивались разные души, разные боли, разные попытки сопротивляться превращению.

— Они ощущают нас, — прошептала Йоруичи.

— Нас?

— Твой запах. Запах целителя. Он может их разозлить. Или успокоить.

Масато судорожно сглотнул.

— Ты ведь… хочешь, чтобы я…

— Да.

Он вдохнул глубоко.

Шагнул вперёд.

И тут же Шинджи выгнулся, словно нить дёрнули слишком резко.

Масато поднял ладони.

Его реяцу высвободилась не вспышкой — мягким, ровным светом, как медленный вдох.

Целительная энергия была не силой удара — она была качеством присутствия: теплом, которое не должно было существовать в таком месте.

И воздух изменился.

Шипение стало тише.

Рёв — короче.

Конвульсии — медленнее.

Йоруичи удивлённо посмотрела в его сторону.

— Сработало…

Масато тяжело дышал, будто пробежал весь Сейрейтей.

— Недолго. Они слишком нестабильны. Их души… ломаются.

Йоруичи почти тут же ответила.

— Поэтому нам и нужен ты.

Он не успел ответить.

Потому что в этот момент…

Из глубины зала — очень тихо, почти шёпотом — раздался звук, который не принадлежал ни одному из восьми.

Шаг.

Тихий.

Будто кто-то ступил босой ногой по камню.

И ещё шаг.

Йоруичи резко развернулась.

А Масато почувствовал: воздух позади стал чуть холоднее.

Чуть плотнее.

Как будто в зал вошёл тот, кто никогда не должен был сюда приходить.

Шаг, прозвучавший за спиной Масато, был таким тихим, будто кто-то ступил на камень с осторожностью человека, привыкшего к теням. Но в нём было что-то ещё — лёгкий хруст старой ткани, мягкое, почти неслышимое звяканье металлической подвески… звук, слишком знакомый тем, кто хоть раз видел, как он идёт по коридору лаборатории.

Второй шаг — чуть громче.

Будто тот, кто шёл, больше не скрывался.

Масато резко обернулся, рука инстинктивно потянулась к эфесу.

Йоруичи — наоборот — подалась вперёд, прижимая ладонь к земле, готовая сорваться в рывок.

Из полутени выхода в зал выступила фигура.

Короткие светлые волосы.

Белый хаори с оторванным краем у подола — словно он цеплялся за кусты, когда хозяин был где-то в бегах.

И глаза — глаза, в которых отражался свет десятков свечей, дрожащих на стенах.

Киске Урахара.

Чуть ссутулившийся, запылённый, но стоящий.

За ним шагнул второй — массивный, огромный, словно вырезанный из камня.

Тессай.

Уставший, но всё ещё выглядящий как сама дисциплина в человеческом теле.

Йоруичи выдохнула с такой силой, будто в груди что-то рухнуло.

— Вы… как вы… вас же…

— Арестовали? — Киске нервно поправил волосы. — Да, в некотором смысле.

Он прищурился с лёгкой виноватой улыбкой.

— Но знаете… у меня никогда не получалось сидеть на месте.

Тессай недовольно вздохнул, поправляя оставшиеся на руках следы разорванных печатей.

— Капитан Урахара… — голос Масато предательски дрогнул. — Вы должны быть в темнице.

— Должен, — легко согласился Киске. — Но, к счастью, Тессай умеет прекрасные вещи.

Он слегка наклонился вперёд.

— И я предпочитаю работать, а не ждать казни.

Йоруичи качнула головой, но в её взгляде читалась не злость — облегчение, быстро смешанное с тревогой.

— Мы пришли спасать вас.

— Странно выходит, да? — Урахара улыбнулся шире. — А мы — вас. И их.

Он посмотрел в центр зала.

На восемь фигур, теряющих свои души.

Пламя свечей дрогнуло, когда Масато снова развернулся к кругам.

Хиори издавала низкий сдавленный рык.

Кенсей продолжал биться так, будто хотел разорвать саму печать.

Шинджи… Шинджи уже не дышал ровно.

Воздух сорвался с его губ резким рваным звуком, будто он ломал воздух изнутри.

— Они теряют себя, — сказал Масато негромко. — Каждую секунду.

Урахара подошёл ближе, мягко, почти неслышно.

Присел рядом с Шинджи, коснулся его плеча двумя пальцами.

Сила, вырвавшаяся из Хирако, сразу заставила пепел на полу дрогнуть.

— Да… процесс уже глубоко зашёл, — произнёс Киске. — Но можно… попробовать.

Он медленно повернул голову к Масато:

— Ты чувствуешь их лучше всего. Ты целитель. Их души сейчас в состоянии… перешивания. Отторжения. Им нужен якорь.

— Якорь? Я?

Урахара кивнул.

— Ты можешь дать им боль, но не ту, что разрушает. А ту, что удерживает. Стабилизирует.

Он тихо усмехнулся:

— Да и Йоруичи сказала, что ты не из тех, кто легко отступает.

Йоруичи в ответ только скрестила руки, будто подтверждая каждое слово.

Масато медленно выдохнул.

И шагнул к кругам.

Он понимал, что простого исцеления будет мало.

Он видел это по тому, как их реяцу разрывает собственные тела.

По тому, как белые маски растут, как камень под давлением.

Внутри — пустые.

Снаружи — шинигами.

Их души рвутся между двумя природами.

Он коснулся своего дзампакто.

Чувство тяжёлого воздуха давило, но не останавливало.

— Я… я попробую, — сказал он.

И тихо выдохнул:

— Воспари и зажгись, Хоко.

Звук разошёлся по залу, как мягкая вибрация.

Не резкая, не яркая — как если бы в дальнем углу огромного пространства открылась дверь в светлую комнату.

Клинок дрогнул.

Из дзампакто Шинджи вырвался поток голубого пламени — чистого, как само небо. Пламя поднялось вверх, охватило Масато, не обжигая — растворяя в свете. Он поднял голову.

Дыхание стало ровным.

Клинок в его руке исчез. Меч расплавился в свет, растёкся по лезвию, изменил форму:

Лезвие стало тоньше, прозрачнее, будто соткано из голубого пламени; по эфесу пробежали алые нити реяцу.

Вместо привычной катаны у него в руках была длинная, чуть толще обычного размера, рапира. Рапира была сделана из голубого пламени, с лёгким оттенком желтоватого. Он поднял рапиру вверх.

Спустя секунду Шинджи окутала фигура феникса, гигантского, переливающегося, расправившего крылья. Спустя несколько секунд, фигура взорвалась и превратилась в Шинджи, который теперь напоминал наполовину феникса: на его спине появились огненные крылья, а ноги превратились в когтистые лапы феникса.

Сталь потянулась светом — медленно, лениво, как ветерок, скользящий вдоль поверхности воды.

Больше не было никаких вспышек, никаких ярких лучей.

Только мягкое ровное сияние, похожее на свет лампы над больничной койкой в глубокой ночи.

Шикай.

Сила Хоко никогда не стремилась казаться.

Она просто была рядом.

Когда клинок активировался полностью, свет голубого пламени от него пролился по полу тонкой прозрачной волной.

Пламя коснулось круга Хиори, окутало её тело — и её дыхание стало на мгновение ровнее.

Коснулось печати Кенсея — и он перестал дергаться хотя бы секунд на пять.

Окропило Маширо — та перестала кусать воздух.

Шинджи…

Шинджи поднял голову — медленно, с усилием.

И впервые за всё время — в его глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание.

— Ма…са… то…?

Голосом, который звучал будто через слой стекла.

У Масато перехватило горло.

— Держись, капитан. Ещё чуть-чуть. Не уходи от нас.

Шинджи снова дёрнулся, маска расползлась дальше, но он… слушал.

Хотя бы слушал.

Голубое пламя Хоко не ломало пустую часть души.

Он удерживал шинигами-часть, не давая ей быть вытесненной.

Он создавал пространство, где душа могла дышать.

Урахара наблюдал неподвижно, но в его глазах мелькала редкая — почти болезненная — благодарность.

— Он стабилизирует их, — пробормотал он. — На время. Очень короткое… но время.

Йоруичи стояла рядом, почти касаясь локтем.

— Нам хватит?

Урахара поднялся.

И ровным голосом произнёс:

— Хватит, чтобы перенести их.

— Куда? — спросил Масато, не отрывая взгляда от сияющего круга.

Урахара замолчал только на секунду.

Потом ответил:

— В мир живых.

Йоруичи подняла голову.

Масато резко обернулся.

Тессай крепче сжал посох.

Восьмеро вайзардов — в пределах слышимости или чувствования — начали хрипеть синхронно, словно их души услышали это слово.

Урахара продолжил:

— Здесь их убьют. Или они сами разрушат себя.

Он посмотрел на поднимающийся пепел.

— Нам нужен мир, где нет ограничений Готей 13.

Где мы сможем работать… скрытно.

Где они… смогут выжить.

Йоруичи тихо вздохнула.

Масато медленно кивнул.

Каждый всё понял.

И времени больше не было.

Шикай Хоко светился ярче.

Печати вибрировали.

Тессай уже поднимал руки, собирая огромный массив кидо — то, что было запрещено использовать даже капитану отряда.

Йоруичи оглядывала вход, вслушиваясь в каждый скрип стен.

Урахара собирал артефакты, ампулы, свитки.

Каждое движение — молниеносное, точное.

— Готовы? — спросил он тихо.

Масато поднял свой клинок.

Свет от него струился теперь почти до потолка.

— Нет, — ответил он честно.

— Но я и не должен быть.

Йоруичи улыбнулась краешком губ.

— Тогда начинаем.

И в этот момент…

Сверху, далеко-далеко, будто в другом мире…

раздался первый тревожный удар колокола.

Кому-то наверху стало известно, что в темнице — пусто.

Время вышло.

Когда тревожный колокол сверху ударил снова — ближе, громче, будто его звук проходил прямо по каменным стенам — Урахара резко обернулся к Масато.

— Ты идёшь с нами.

В его голосе не было просьбы — только приказ.

Масато покачал головой.

Очень медленно.

— Нет.

Йоруичи замерла, словно кто-то выбил табуретку из-под её уверенности.

— Масато… ты…

— Я не уйду, — повторил он, тихо, но уже твёрдо.

Свет Хоко падал на его лицо, показывая всё: страх, решимость, усталость, которую Йоруичи не видела у него даже на поле боя.

— Если я исчезну вместе с вами, — сказал он медленно, — Совет 46… Возможно отправит кого-то за нами.

Он перевёл взгляд на лежащих вайзардов:

— Если останусь — я смогу… замести следы.

Слово «замести» прозвучало, как трещина по стеклу.

Урахара изучал его долго.

Улыбка исчезла.

Шляпа чуть опустилась, словно он стал старше.

— Ты рискуешь головой.

— Вы рискуете восемью душами, — ответил Масато. — Уравнение простое.

Тессай хмуро приподнял бровь.

Йоруичи шагнула вперёд, готовая схватить его за руку.

— Ты не обязан…

— Йоруичи.

Он посмотрел на неё.

— Оставь меня.

Она впервые закрыла рот… и больше не спорила.

Тессай начал создавать огромную конструкцию из кидо.

Воздух задрожал от его силы — золотые линии вырастали из пола, словно их рисовал гигант невидимой кистью.

Портал между мирами — грубый, запрещённый, но достаточный, чтобы протащить восемь тел.

Масато двинулся, направляя Хоко к кругам, стабилизируя их души ровно настолько, насколько нужно, — ни капли больше.

Его руки дрожали, но свет не угасал.

Шинджи ещё раз посмотрел на него через половину маски.

— Ма…са…то…

— Выживи, капитан, — прошептал тот.

— Потом… отругаешь.

Свет портала поднялся столбом.

Йоруичи подняла на руки Хиори и Лизу.

Урахара потянул Роуза и Маширо.

Тессай взял остальных.

Каждый из них исчезал в дрожащем свете, растворяясь, как раскалённый металл в воде.

В последний момент Йоруичи снова повернулась.

— Я хочу снова тебя увидеть. Пожалуйста… останься живым.

— Живым? — Масато усмехнулся коротко. — Я попробую.

Она исчезла.

Свет портала схлопнулся, будто его втянуло в пустой сосуд.

В зале наступила тишина.

Глубокая, густая.

Тишина перед бурей.

И буря не заставила ждать.

Сверху посыпалась пыль — от топота.

Сразу нескольких десятков ног.

Масато услышал крики стражи.

— ПОДВАЛ! ОНИ ВНИЗУ!

— НАРУШЕНИЕ ПЕЧАТЕЙ!

— ГОТОВИТЬ КИДО!

Эхо било по стенам, как ударные волны.

Масато глубоко вдохнул.

Силы после Шикая убывали медленно, но заметно.

Он сам не выдержит драки против десятков.

Он и не собирался.

Он поднял Хоко и взмахнул им.

Свет меча исчез. Всё остальное тоже исчезло. Комната погрузилась в темноту.

— Мне нужно всего пару минут, — сказал он самому себе, возвращая Хоко в ножны.

— И… немного творчества.

Первыми в зал ворвались трое стражников в тяжёлых наплечниках.

Они увидели пустые печати.

Откинутые цепи.

Следы переноса.

И темный силуэт, стоящий в центре.

— ТЫ! — крикнул один. — СТОЯТЬ!

Стражник бросился вперёд, подняв ладонь для кидо — но Масато лишь слегка повёл пальцами, будто стряхнул пыль со стола.

— …глупо, — пробормотал он почти шёпотом.

И воздух разорвался голосом:

— Бакудо № 99. Первое песнопение… Шириу.

Мир словно выдохнул.

Никакой вспышки.

Никакого света.

Никакого крика.

Просто — тень, густая и тяжёлая, как мокрая ткань, сорвалась с потолка и обрушилась на трёх стражников сразу.

Ткань была полупрозрачной, но плотной, как масло, растекающееся по стеклу.

Она охватила их ноги, голени, грудь — мгновенно, без сопротивления.

Один успел вдохнуть — вдохнул, и ткань закрыла рот.

Второй поднял меч — и рука исчезла под серыми слоями, будто её втянуло внутрь.

Третий попытался отступить — но шириу скользнуло по полу, поднявшись, как живая волна, закрывая его от макушки до пяток.

Через секунду зал был тих.

Настолько тих, что слышно было только дыхание самого Масато.

Три стражника стояли, замотанные от головы до ног плотными, дрожащими слоями духовной ткани.

Каждый слой шевелился, натягивался, будто дышал сам по себе.

Они не могли шелохнуться.

Даже глаза не могли моргнуть.

Только слабые глухие звуки пробивались из-под спутавших их слоёв.

Масато провёл рукой в воздухе, словно подправляя складку.

— Не умрёте, — сказал он спокойно. — Но вы пожалеете что связались со мной.

Шириу стянулся ещё плотнее, будто согласился.

На лестнице сверху загрохотали новые шаги — намного больше.

Масато обернулся к тени, к которой готовился заранее.

Ему было достаточно одной секунды.

Он втянул воздух…

Бросил последний взгляд на связанные фигуры.

Тишина в зале после бакудо была такой плотной, что казалось — воздух стал вязким.

Стражники, окутанные Шириу, не могли ни пошевелиться, ни закричать; ткань заклинания дрожала от их бесполезных попыток вдохнуть глубже.

От них не исходило ни малейшей угрозы.

Но сверху уже гремела новая волна шагов.

Громкая, злая, поспешная.

Пыль осыпалась с потолка длинными сероватыми нитями, спускаясь на плечи Масато, будто предупреждая:

Время вышло.

Он не стал тратить ни слова.

Даже не выдохнул громко.

Просто развернулся к ближайшему тёмному углу, где свет от свечей почти не доставал — место, где густота тени была такой, что она будто лежала на полу отдельным слоем.

Тени любили такие места.

Масато шагнул в неё так, словно переходил из одной комнаты в другую.

Это не было техникой кидо.

Он не произносил никаких слов.

Это была привычка.

Старая, почти инстинктивная.

Он много лет передвигался в помещениях Четвёртого, где тишина была не просто нормой — она была обязательным правилом.

Там, где другие ходили, он скользил.

Где другие дышали — он слушал.

Сейчас это спасало жизнь.

Он почти слился с тенью.

Тонкие полосы света скользили рядом, едва касаясь его плеча — и проходили мимо, не цепляясь.

Он полностью подавил свою рэяцу и любой намёк на присутствие.

Сверху донёсся голос старшего по патрулю:

— Быстрее!! Они уже вскрыли печати!

Его голос отражался в камне, как в огромной пустой раковине.

Шаги множились.

Спускаться начали пятеро, затем ещё шестеро.

Слышно было металлическое позвякивание доспехов, ржавый скрип кожаных ремней, дыхание — тяжёлое, торопливое.

Масато продолжал двигаться в тени.

Его шаги были мягкими, почти не касающимися пола.

Пятка — тишина.

Подъём — ничего.

Только лёгкая вибрация воздуха там, где он проходил.

Откуда-то он знал подвал, как собственную ладонь — но этот коридор был не из Четвёртого отряда.

Он был древнее, грубее.

Камни на стенах были неровные, с мелкими впадинами, похожими на следы от старых инструментов.

Пахло влажностью, глиной и пылью, которой никто не касался годами.

Но эта текстура была его союзником.

Тени ложились на эти углы толще, глубже.

Прятаться здесь было легче.

Он остановился, когда услышал звук у самой лестницы.

Глухой удар — подошва ботинка.

Шорох ткани.

Тёмный силуэт наклонился, высматривая.

— Стой! — громко крикнул один. — Там что-то шевелится!

Масато замер.

Даже дыхание остановил.

Солдаты двинулись вперёд.

Двое прыгнули по ступеням, третий остался наверху, держа руку на эфесе меча.

— Куда они делись? — раздражённый голос. — Здесь должны быть следы переноса.

— Печати разорваны, — ответил второй. — Тессай-сама… это его сила…

— Молчать. Смотрите внимательнее.

Один из стражников подошёл ближе — настолько близко, что Масато мог видеть, как тень от его сапога проходит в двух сантиметрах от собственных пальцев.

Сердце билось медленно.

Очень медленно.

Он научил себя этому давно — снижать ритм, когда нужно исчезнуть.

Чем спокойнее тело, тем менее заметна реяцу.

Стражник наклонился ещё ближе.

Масато не шевелился.

И тень стены, как будто сама поняла, что ей нужно расшириться, накрыла его глубже — всего на долю секунды, но ровно настолько, чтобы глаза стражника скользнули мимо него.

— Здесь никого, — сказал тот. — Идём дальше.

Когда их шаги удалились, Масато медленно выдохнул.

Он двинулся вдоль стены, где тень была сплошной.

Коридор вёл вглубь — туда, где располагались старые технические ходы, которые мало кто использовал.

Пол был неровный, покрытый слоем мелкого серого песка, который оставался неподвижным под его шагами.

Каждая неровность камня, каждая маленькая трещина на стене играла ему на руку — в них прятались тени, густые, как сырой бархат.

Из верхних помещений слышался гул тревоги — звон колоколов, взволнованные голоса, гонцы, бегущие по коридорам.

Иногда гул переходил в грохот — наверное, кто-то пытался открыть дверь темницы силой.

Но здесь внизу было тихо.

Тихо так, что слышно, как капля воды падает где-то глубоко влево.

Как шершавый камень отдаёт тепло под его пальцами.

Как собственная кровь движется в ушах.

Масато шёл дальше.

Под ногами тени становились длиннее — потолок слегка понижался.

Коридор сужался.

Свет сверху доходил сюда только тонкими иглами, пробиваясь через щели в каменной кладке.

В конце туннеля была боковая дверь — низкая, узкая, почти незаметная.

Её деревянные доски были треснуты по краю, петли ржавели.

Он знал такие двери.

У них было одно неоспоримое преимущество:

Никто, кроме работников отрядов, о них не знал.

Он положил ладонь на дерево — медленно, осторожно.

Петля вздохнула едва слышно, когда приподнялась.

И Масато скользнул внутрь комнаты, погружённой в сплошную темноту.

Здесь не было света — совсем.

Только холодный каменный воздух и тишина.

Он закрыл дверь за собой.

Не хлопком — плавным, скользящим движением, будто дверь сама прикоснулась к косяку.

Теперь он был вне маршрутов стражи.

Никто не увидит следов.

Никто не услышит дыхания.

Никто не узнает, что он помог.

Тени поглотили его полностью, оставив лишь едва уловимый звук тихого выдоха — и затем снова тишину.

Настоящую.

Глухую.

Непробиваемую.

Как будто его здесь никогда не было.