Блич: Целитель

Глава 43. Первый удар

Камень под сапогом Кенпачи Зараки не просто треснул — он рассыпался в мелкую пыль, будто его сердцевину вырвали одним движением. Глухой, низкий гул прошел сквозь землю, отдаваясь в костях даже на расстоянии. Его меч, лежавший на плече, дрожал от сдерживаемой ярости, от голода, который годами копился за шрамом на лице капитана. Этот шаг был не просто движением вперед. Это было заявлением: всё, что стояло между ним и целью, должно быть уничтожено. Воздух вокруг него гудел, как натянутая тетива, готовая сорваться.

Пыль, поднятая его шагом, медленно кружилась в лучах бледного света, пробивавшегося сквозь разломы в облаках. Каждая частица казалась отдельной, замершей во времени, прежде чем рухнуть обратно на землю. Запах растертого камня, сухой и резкий, смешивался с тяжелым духом реяцу Кенпачи — запахом железа, крови и бесконечной битвы.

Напротив него, в нескольких десятках шагов, стоял Масато.

Он не двигался. Не дышал — или, может, дышал так тихо, что даже воздух не смел выдать его. Его стойка была не просто готовностью к бою — это была точная, выверенная до миллиметра позиция, будто его тело было частью уравнения, которое он уже решил. Его серый хаори висел неподвижно, ни одна складка не шелохнулась. Тёмный шнур с металлическими кольцами на поясе мерцал тусклым светом, словно напоминая о чем-то давно утраченном.

А потом — его глаза.

Серые, глубокие, как омуты, они изменились. Теперь они горели ярким оранжево-золотым пламенем, зрачки сузились в тонкие вертикальные щели, словно у хищной птицы. В них не было ни страха, ни гнева — только бесконечный поток данных. Он видел не просто Кенпачи — он видел его реяцу, его мышечные сокращения, микродвижения сухожилий, колебания энергии вокруг него. Он видел будущее. Не одно, а десятки, сотни возможных траекторий, каждая из которых вела к боли, к разрушению, к смерти.

«Он смещает вес на левую ногу,» — пронеслось в голове Масато, холодно и четко, как запись в медицинском журнале. «Следующий шаг будет короче, но с большим импульсом. Меч дрогнет вправо на три градуса — подготовка к диагональному удару сверху. Скорость — семь метров в секунду. Сила удара — достаточна, чтобы расколоть стену башни Сейрейтея.»

Масато чувствовал, как его собственное сердце бьется ровно, но слишком громко — будто барабан, отбивающий такт в пустой зале. Он слышал каждый удар, каждую пульсацию крови в висках. Его пальцы левой руки слегка сжались, готовые в любой момент выпустить пламя Хоко или соткать щит из Кидо. Но пока — тишина. Тишина, которая была громче любого крика.

Кенпачи ухмыльнулся. Его улыбка была не просто выражением лица — это был оскал хищника, который учуял, наконец, достойную добычу. Он сделал еще один шаг. Медленный, тяжелый, намеренный. Земля снова содрогнулась, и на этот раз трещина побежала дальше, прямо к ногам Масато, как черная змея, спешащая предупредить о конце.

— Наконец-то, — прорычал Кенпачи, и его голос был похож на скрежет камней под прессом. — Я уж думал, что сегодня больше не произойдёт ничего весёлого!

Масато не ответил. Он видел, как реяцу Кенпачи сгущается вокруг его правого плеча, готовое выплеснуться в атаку. Он видел, как его собственное тело уже реагирует — мышцы ног напряглись, готовые к рывку, пламя феникса зашевелилось под кожей, жаждущее вырваться наружу.

«Он не станет атаковать в лоб сразу,» — анализировал Масато, его взгляд скользил по фигуре капитана, отмечая каждую деталь. «Сначала — пробный удар. Проверка реакции. Он хочет увидеть, насколько я быстр. Насколько я опасен.»

И в этот момент, когда Кенпачи перенес вес на переднюю ногу, готовясь к рывку, Масато уже знал. Он знал угол. Он знал скорость. Он знал точку, где лезвие встретит воздух, и где он должен оказаться, чтобы его избежать.

Он не видел бой. Он читал его, как книгу, написанную кровью и сталью. И первая страница уже была перевернута.

Воздух, сжатый до предела между двумя противниками, наконец разорвался. Это не был просто рывок — это было высвобождение всей той сдерживаемой энергии, что копилась в Кенпачи с момента его первого шага. Его тело, казавшееся до этого неподвижной глыбой, внезапно превратилось в размытую тень. Не было замаха, не было лишних движений — только чистая, безжалостная кинетика.

Меч Зараки — зазубренный клинок, который видел бесчисленные битвы, прочертил в воздухе короткую, яростную дугу. Он не свистел — он ревел. Низкий, гортанный вой, рожденный трением стали о саму плотную субстанцию духовного давления, заполнившую пространство. Удар был направлен не на парирование, не на пробитие защиты — он был рассчитан на то, чтобы раскроить, рассечь, стереть в пыль всё, что оказалось бы на его пути.

Масато не отпрянул. Не уклонился. Его тело, до этого бывшее воплощением неподвижности, совершило одно-единственное, минимальное движение. Он выбросил вперед правую руку. Ладонь была раскрыта, пальцы выпрямлены, но не напряжены — скорее, расположены с точностью хирурга, готового к вмешательству. На руке не было ни перчатки, ни браслета, ни намёка на защиту — только голая кожа, пронизанная сетью тонких, едва заметных шрамов, оставленных годами целительства и тайных тренировок.

«Точка контакта — ровно 47 сантиметров от эфеса. Угол падения — 82 градуса. Сила удара… поглотить нельзя. Только перенаправить.»

Сталь встретила плоть.

Но звук был не глухим хлопком, а пронзительным, металлическим визгом, от которого заложило уши. Это был звук, который не должен был существовать — звук режущего диска, вгрызающегося в бронеплиту. Острие меча Зараки остановилось в сантиметре от ладони Масато, уткнувшись в невидимый, но невероятно плотный барьер.

Это не был щит из Кидо, не энергетический купол. Это была идеально рассчитанная мертвая зона в траектории удара, точка, где сила клинка была максимальна, но и наиболее уязвима для контрдавления. Масато не блокировал удар — он его перехватывал, подставляя под лезвие не твердь, а точку равновесия.

Из-под его ладони, из самой точки контакта, вырвалось пламя. Но не то яростное, алчное пламя разрушения, что рвалось из Кенпачи. Это было холодное, голубое пламя, цветом напоминающее глубинный лёд или небо перед самым рассветом. Оно не пылало — оно струилось, как жидкий азот, обвивая клинок тонкими, извивающимися прожилками. Оно не горело, а замораживало саму энергию удара, дробило её на молекулярном уровне.

Искры — нет, не искры, а целые снопы голубых, сияющих частиц — посыпались из точки столкновения. Они не шипели, не гасли, падая на землю. Они опускались медленно, словно снежинки в безветренный день, каждая — идеальной, хрупкой формы. Они ложились на потрескавшуюся землю, на камни, на сапоги Кенпачи, и там, где они касались, на мгновение проступал призрачный голубой иней, прежде чем исчезнуть без следа. Одна такая «снежинка» упала на тыльную сторону ладони Масато, и он почувствовал её прикосновение — не обжигающее, а леденящее, словно капля жидкого воздуха.

Кенпачи засмеялся. Это был не просто смех — это был грохот обвала, звук чистой, ничем не сдерживаемой радости. Его глаза, единственный глаз, сверкнул диким, нечеловеческим восторгом. Он не видел провала своей атаки. Он видел чудо. Он видел нечто, что стоило сломать.

— ХА! — его рык был оглушительным. — Вот это да! Голая рука! Смело!

Масато не шелохнулся. Его рука, державшая клинок, оставалась неподвижной, но он чувствовал, как дрожь от удара проходит через всё его тело, от кончиков пальцев до зубов. Это была не боль, а вибрация, сродни удару грома, прокатившемуся прямо сквозь него. Его легкие сжались, требуя воздуха, но он экономил его, как драгоценный ресурс.

Его губы едва дрогнули, выдыхая слова тихо, ровно, без единой лишней эмоциональной ноты. Каждое слово было выверено, как и его блок.

— Ты… быстро двигаешься… — прошептал он, и его голос был похож на шелест высохших листьев.

«Дыхание ровное. Сердцебиение стабильное, но учащенное. Левое плечо онемело на 12 %. Регенерация уже работает. Нельзя дать ему понять.»

Кенпачи, всё ещё давя на клинок, наклонился чуть ближе, его ухмылка стала ещё шире, почти разрывая щёку.

— А ты… — он вслушался в тишину, в едва слышный свист воздуха между ними. — Понятия не имею, но я хочу тебя убить!

Это не был комплимент. Это была констатация факта. Факта, который лишь распалял его ещё сильнее. Искры голубого пламени всё ещё падали вокруг них, озаряя их лица призрачным светом, показывая миру двух хищников, сошедшихся в первом, далеко не последнем, смертельном танце.

Голубое пламя, застывшее на лезвии клиника Зараки, погасло с тихим шипением, словно последний вздох. Искры-снежинки растаяли, не оставив и следа на потрескавшейся земле. Но тишина, воцарившаяся на мгновение, была гуще и тяжелее, чем любая буря. Она была затишьем в центре циклона, обманчивой паузой, за которой следовал новый, еще более яростный вихрь.

И он пришел.

Кенпачи отступил, не для того чтобы перевести дух. Он едва заметно изменил стойку. А затем просто исчез с места, оставив после себя вмятину в грунте и клубящееся облако пыли. Его движение не было шагом или прыжком — это было мгновенное, линейное ускорение, разрыв пространства, заполненный его реяцу. Воздух за его спиной с громким хлопком схлопнулся, породив ударную волну, которая докатилась до стен разрушенного здания позади Масато и заставила осыпаться несколько уцелевших кирпичей. Звук их падения — сухой, дробный стук — был жутко громким в внезапной тишине после рева.

Он возник перед Масато уже с занесенным для нового удара клинком. На этот раз — горизонтальный рубящий удар, рассчитанный на то, чтобы разрезать цель пополам в поясе. Давление, исходящее от лезвия, было таким плотным, что Масато почувствовал, как ткань его хаори на груди прилипла к коже, а затем её начало рвать по швам невидимыми когтями.

«Слева. Диагональ 15 градусов. Скорость возросла на 7 %. Предыдущий удар был разведкой. Этот — на поражение.»

Мысль пронеслась со скоростью света, и тело Масато отреагировало раньше, чем сознание успело её полностью осознать. Он не стал блокировать. Он не стал отскакивать назад, на верную траекторию последующего удара. Он сделал шаг внутрь атаки, в ту самую мертвую зону, где размах клинка терял свою силу. Его левая нога скользнула по земле, не поднимая пыли, будто он двигался не по щебню, а по гладкому льду. Оранжево-золотые глаза безмятежно отслеживали каждую микроскопическую деталь движения Кенпачи — дрожь в запястье, напряжение в плече, сужение зрачка.

Лезвие пронеслось в сантиметре от его спины, разрезая воздух со звуком, похожим на рвущуюся ткань вселенной. Ветер, рожденный этим взмахом, ударил Масато в спину, отбросил пряди его каштановых волос из хвоста и заставил их развеваться вокруг его лица, как темное знамя. Запах — резкий, озоновый, словно после близкого разряда молнии — ударил в ноздри.

И в этот момент, пока Кенпачи по инерции разворачивался, Масато действовал. Его правая рука наконец опустилась на рукоять его собственного меча, Хоко. Пальцы обхватили цубу не с силой, а с точностью — каждый палец занял свое, выверенное годами тренировок место. Дерево рукояти было прохладным и шероховатым под его кожей, знакомое до боли. Он не выхватывал клинок, не делал лишних движений. Он просто извлек его, плавно и бесшумно, как хирург извлекает скальпель. Лезвие, тусклое и неяркое в этом сером свете, вышло из ножен без единого звона.

Кенпачи был катастрофой. Каждое его движение было землетрясением. Каждый удар — извержением вулкана. Он не сражался; он перекраивал ландшафт. Грунт под ним вздыбливался, стены, которых он касался, обращались в пыль, воздух дрожал и стонал под его напором. Он был кометой, неумолимой и всесокрушающей, слепой силой природы.

Масато же был не фехтовальщиком. Он был тенью, скользящей между каплями ливня. Он был ветром, который невозможно поймать. Его шаги были бесшумными, движения — плавными, почти ленивыми, но абсолютно точными. Он не уворачивался от атак; он позволял им проходить сквозь то пространство, где он только что был. Он появлялся в мертвых углах обзора Кенпачи, его клинок описывал короткие, экономные дуги, не для нанесения раны, а для контроля дистанции, для отвода, для легкого касания, которое заставляло мышцы капитана непроизвольно напрягаться. Он танцевал. Танцевал смертельный танец в сантиметрах от лезвия, способного разрубить его пополам.

«Правый бок открыт на 0.8 секунды. Контратака? Нет. Он ожидает этого. Его центр тяжести смещен на правую ногу. Это ловушка.»

Кенпачи, промахнувшись с очередным сокрушительным ударом, который вырвал из земли борозду длиной в три метра, даже не оглянулся. Он тут же, с рычанием, похожим на скрежет тормозов уходящего с рельсов поезда, развернулся на пятке. Его взгляд, полный дикого азарта, нашел Масато, уже успевшего отойти на десять шагов.

— Не убежишь! — проревел он, и снова ринулся в атаку.

И так продолжалось. Каждый раз, когда огромный клинок Кенпачи, казалось, вот-вот пронзит плоть, Масато оказывался уже в другом месте. Каждый раз, когда Масато делал едва заметное движение, намекая на контратаку, Кенпачи уже был там, встречая его всей своей необъятной массой. Это было противостояние двух несовместимых реальностей — яростного, неконтролируемого хаоса и холодного, выверенного до абсолюта порядка.

Но напряжение росло.

Масато чувствовал это каждой клеткой своего тела. Его идеальный расчет начинал давать сбои. Не ошибки, нет. Просто Кенпачи, этот монстр инстинктов, начинал подстраиваться. Он учился. Он начинал предугадывать не движения Масато, а саму логику его уклонов. Его атаки становились менее размашистыми, но более точными. Он начал перекрывать те самые «мертвые зоны», в которые ускользал Масато.

Очередной удар — короткий, резкий тычок эфесом в грудь — Масато парировал собственным клинком. Сталь встретила сталь с оглушительным лязгом, который впервые за весь бой прозвучал по-настоящему громко. Искры, на этот раз обычные, стальные и огненные, брызнули в стороны. Масато почувствовал, как ударная волна прошла по его руке до самого плеча, заставив кости ныть. Он отскочил на несколько шагов, его дыхание, наконец, сбилось. На его лбу выступила испарина.

«Скорость адаптации… превышает расчетную. Он не думает. Он чувствует. Он меняет шаблон боя на инстинктивном уровне. Это… плохо.»

Кенпачи не стал сразу преследовать. Он стоял, его мощная грудь вздымалась, но на его лице сияла ухмылка удовлетворения. Он наконец-то почувствовал не просто движение, а сопротивление. Он увидел первую, едва заметную трещину в идеальной броне предвидения.

— Наконец-то! — его голос был хриплым от наслаждения. — Ты тоже можешь уставать!

Масато не ответил. Он лишь перехватил рукоять меча, готовясь к следующему витку этого безумного танка. Но теперь в его оранжевых глазах, помимо безмятежного расчета, появилась тень. Тень понимания, что игра только начинается, и правила в ней диктует не он.

Кенпачи выдохнул облако пара, и в следующее мгновение земля под ним вздыбилась. Он не просто бросился вперёд — он врезался в пространство перед Масато, как таран. Его зубастый клинок описал короткую, но чудовищно мощную дугу, направленную не на тело, а на точку, где Масато должен был бы оказаться при отскоке. Это была уже не грубая сила, а звериная хитрость.

Масато почувствовал это изменение ещё до того, как мышцы Кенпачи пришли в движение. «Он учится. Он предсказывает мои манёвры.» Мысль была холодной и трезвой. Вместо отскока он резко опустился на одно колено, и лезвие Зараки с рёвом пронеслось над его головой, срезая кончики его волос. Ощущение было странным — будто кто-то провёл ледяной иглой по коже черепа.

Пыль и щебень, поднятые взмахом, осыпались на его плечи. Не вставая, Масато совершил низкое, стремительное вращение, его собственный клинок, Хоко, блеснул, целясь в подколенное сустав опорной ноги Кенпачи. Это был не смертельный удар, а точный укол, призванный нарушить равновесие, купировать атаку.

Но Кенпачи, вопреки всякой логике, уже ждал этого. Он не отпрыгнул. Он всей своей массой обрушился вниз, подставляя под удар не ногу, а эфес своего меча. Масато едва успел отвести клинок, чтобы его не сломал этот контр-удар. Лязг стали был оглушительным. Импульс от столкновения отозвался острой болью в запястье Масато.

«Слишком быстро. Его тело учится быстрее, чем я могу перестраивать расчёты.»

Он откатился назад, поднялся на ноги в одном движении. Дыхание стало тяжёлым, губы пересохли. Он чувствовал, как его духовная энергия, до этого циркулировавшая ровно и экономно, начинала клокотать, реагируя на стресс. Голубое пламя Хоко дрогнуло на лезвии, став менее стабильным.

Кенпачи выпрямился. Он не улыбался теперь. Его лицо выражало сосредоточенную, почти животную ярость. Он больше не видел забавную игрушку. Он видел добычу, которая начала уставать.

— Хватит бегать, — его голос был низким и глухим, словно доносился из-под земли.

Он снова атаковал. На этот раз серией коротких, молниеносных выпадов. Он не размахивал мечом, а скорее «втыкал» его в пространство, как кинжал, каждый удар направленный в центр масс Масато, в грудь, в горло, в живот. Это была уже не буря, а удушающий град.

Масато отбивался, его клинок описывал перед ним сложные, геометрически точные узоры, парируя, отводя, скользя. Звук был уже не единичным лязгом, а непрерывной какофонией — звон, скрежет, визг. Каждый парированный удар отдавался в его костях, как удар молота по наковальне. Он чувствовал, как его ладони начинают неметь, как мышцы предплечий горят огнем.

Он видел траектории. Он всё ещё видел их — десятки, сотни линий, расходящихся от каждого движения Кенпачи. Но теперь они стали слишком быстрыми, слишком густыми. Они сливались в один сплошной, нечитаемый клубок опасности. Его Глаза Истины, его величайшее преимущество, начали давать сбой от перегрузки.

«Слишком много. Не успеваю обработать.»

Он пропустил удар. Не полностью — он успел отклониться, так что лезвие не пронзило его насквозь. Но острая, как бритва, верхняя зазубрина меча Зараки впилась ему в плечо, чуть ниже ключицы. Боль была ослепительной, белой и горячей. Он услышал хруст — не кости, к счастью, а разрываемой ткани и хряща.

Масато отшатнулся, впервые за весь бой издав короткий, сдавленный выдох. Из раны хлынула кровь, алым пятном проступив на сером хаори. Голубое пламя тут же ринулось к повреждению, пытаясь исцелить его, но процесс был медленным, болезненным — энергия Кенпачи, дикая и чужеродная, мешала регенерации.

Кенпачи замер, наблюдая. Его глаз загорелся новым, ещё более тёмным огнем. Он учуял кровь.

— Вот так, — прошептал он, и в его шёпоте было больше сладости, чем в любом его рёве. — Вот так лучше.

Масато, стиснув зубы, прижал ладонь к ране, усиливая поток целительной энергии. Его лицо побледнело. Он смотрел на Кенпачи, и в его оранжевых глазах, наконец, вспыхнула не просто расчетливая ярость, а нечто более примитивное — инстинктивный, животный страх, смешанный с решимостью.

Бой только что перешёл на новый, ещё более опасный уровень. И Масато понял, что его изящные манёвры и точные расчёты приближаются к своему пределу. Пришло время для чего-то более отчаянного.

Кровь, горячая и липкая, медленно растекалась по ткани хаори, пропитывая её и прилипая к коже. Каждая капля, падая с кончиков пальцев Масато, оставляла на серой, потрескавшейся земле алое пятно, идеально круглое, будто оттиск печати. Голубое пламя Хоко яростно клубилось вокруг раны на плече, шипя и потрескивая, будто борясь с невидимой ядовитой субстанцией. Оно затягивало плоть, но медленно, мучительно медленно; словно энергия Кенпачи, грубая и чужеродная, отравляла саму основу его регенерации. Масато чувствовал каждый микрон этого процесса — жгучую боль, сменяющуюся леденящим холодом заживления, и снова боль.

Он стоял, слегка согнувшись, перенеся вес на неповрежденную сторону. Его дыхание было тяжелым, рот полон вкуса меди и пыли. Оранжево-золотые глаза, не мигая, были прикованы к фигуре Кенпачи. Бесчисленные траектории всё ещё прочерчивали пространство перед ним, но теперь они были туманными, рваными, как испорченная магнитная лента. «Моя скорость обработки падает. Боль… является помехой. Мне необходимо игнорировать её.»

Кенпачи не нападал сразу. Он наслаждался моментом. Его единственный глаз с жадностью впитывал каждую деталь: напряженные сухожилия на шее Масато, мельчайшую дрожь в колене, капли пота, стекающие по виску. Он дышал глубоко и ровно, и каждый его выдох вырывался в холодный воздух гулым облаком пара, словно дыхание дракона. Он медленно, почти небрежно, провел пальцем по лезвию своего меча, счищая с него капли крови Масато.

— Нравится? — его голос был низким, почти ласковым, и от этого становилось ещё страшнее. — Это только начало. Я буду рвать тебя по кусочкам. Пока не останется только мясо.

Масато не ответил. Он концентрировался, пытаясь очистить поток данных, идущий от Глаз Истины. Он видел, как реяцу Кенпачи сгущается вокруг его ног, готовое к новому рывку. Он видел микроскопическое смещение плеч, указывающее на направление атаки. «Слева. Удар снизу-вверх. Цель — ребра.»

И он был прав.

Кенпачи ринулся вперед. Но на этот раз его движение было иным. Оно не было прямым, как стрела. Он сделал обманный выпад правой ногой, создав видимость атаки справа, но в последнее мгновение, с нечеловеческой ловкостью, развернул всё тело вокруг оси, превратив мнимую атаку в настоящий, сокрушительный удар слева. Его меч, вращаясь, взвыл, поднимаясь с земли, чтобы вспороть Масато от бедра до плеча.

Масато видел это. Его Глаза зафиксировали начальное движение, просчитали обман и истинную цель. Его ноги уже были готовы отпрянуть, его клинок — подняться для парирования.

И в этот самый миг — всё оборвалось.

Оранжевый свет в его глазах не погас, но померкнул. Словно кто-то на долю секунды выключил питание. Бесконечный поток траекторий, этот спасительный ковёр из данных, на котором он танцевал всё это время, — исчез. Перед ним осталась лишь суровая реальность: окровавленный гигант, несущийся на него, и смертоносный клинок, уже в сантиметрах от его тела.

«Пустота.»

Это была не мысль, а ощущение падения в ледяную пропасть. Панический, животный ужас, который он не испытывал с детских лет в Руконгае, сдавил его горло. Его рассудок, его главное оружие, на мгновение отказал.

Но его тело — тело, которое Унохана годами тренировала на грани жизни и смерти, тело, помнившее каждую полученную рану и каждую одержанную победу, — среагировало без всяких команд.

Чистый инстинкт.

Вместо точного отскока он резко, почти падая, бросился вперёд, навстречу удару. Он не уклонялся от лезвия — он нырнул под него. Острый зуб меча Зараки прожёг воздух у самого его уха, срезав ещё одну прядь волос и оставив на его щеке тонкую, горящую линию. Запах палёного волоса и озона ударил в ноздри.

Он вкатился в ноги Кенпачи, его собственный клинок, Хоко, действуя почти вслепую, нанёс короткий, режущий удар по лодыжке капитана. Это не было серьёзным ранением — лишь глубокий порез, достаточный, чтобы вызвать боль, нарушить баланс.

Кенпачи, не ожидавший такой отчаянной, почти звериной контратаки, на мгновение споткнулся. Его удар, потеряв цель, по инерции ушёл в пустоту, и он с громким ругательством вынужден был сделать шаг, чтобы удержаться.

Масато откатился и вскочил на ноги, его грудь вздымалась, сердце колотилось где-то в горле. Он снова мог видеть. Траектории вернулись, но теперь они казались ему ненадёжными, предательскими. Доверие к его собственному дару было надломлено. Впервые за долгие годы он ощутил себя уязвимым. Слепым.

Кенпачи выпрямился. Он посмотрел на кровь, сочащуюся из его лодыжки, затем перевёл взгляд на Масато. И его лицо озарила улыбка. Но это была не улыбка веселья или азарта. Это был оскал хищника, который наконец-то загнал свою добычу в угол и теперь знал, что победа неизбежна. Она была шире, чем все предыдущие, и оттого — бесконечно более пугающей.

— Тебе конец! — его рёв прокатился по опустошённой улице, заставляя вибрировать остатки стёкол в выбитых окнах. В его голосе не было сомнений. Только абсолютная, неоспоримая уверенность.

Масато стоял, сжимая рукоять Хоко так, что кости пальцев побелели. Лёд страха в его груди медленно сменялся холодной сталью решимости. Он смотрел на ухмыляющегося капитана, и в его оранжевых глазах, помимо усталости и боли, загорелся новый огонь. Огонь того, кому некуда отступать.

Бой, по сути, только начинался. Но что-то в самой его основе изменилось безвозвратно. Иллюзия неуязвимости Масато была разрушена. И оба они, и сражающиеся, и те, кто наблюдал, понимали: в следующий раз, когда Глаза Истины подведут его, пощады не будет.