Блич: Целитель

Глава 65. Школьные дни

Школьная библиотека в послеобеденные часы была царством тишины, нарушаемой лишь шелестом страниц, скрипом стульев и тихим потрескиванием старых переплётов на полках. Воздух здесь пах особым образом: пылью веков, слегка кисловатой бумагой, старым деревом стеллажей и лёгким, едва уловимым ароматом воска, которым раз в десятилетие натирали паркет. Свет падал из высоких окон косыми, золотистыми лучами, в которых танцевали мириады пылинок.

Масато пришёл сюда не за книгами. Он искал тишины другого рода — не внешней, а внутренней, чтобы отфильтровать навязчивый гул школьного дня и попытаться снова настроиться на поиск тех самых «пауз». Он сидел за одним из длинных дубовых столов, положив перед собой открытый учебник по биологии, но не читая его.

Именно здесь он заметил его. Ясутора Садо, которого все звали Чад, сидел в дальнем углу, за столом, казавшимся игрушечным рядом с его массивной фигурой. Он не читал. Он просто сидел, его огромные руки лежали на столешнице, сложенные одна на другую, совершенно неподвижно. Он смотрел в окно, но его взгляд был не рассеянным, а сосредоточенным, будто он видел за стеклом не школьный двор, а что-то иное.

Масато почувствовал его не сразу. В отличие от Ичиго, от которого исходили постоянные, беспокойные вибрации, или от Тацуки с её острой, сфокусированной энергией, от Чада не исходило почти ничего. Вернее, исходило, но это было не излучение, а… плотность. Как будто пространство вокруг него было чуть более вязким, более реальным, более устойчивым. Его присутствие было не звуком, а весом. Тихим, непоколебимым якорем, брошенным в бурное море школьной суеты.

Масато наблюдал за ним несколько минут. Чад не шевелился. Не ёрзал. Не вздыхал. Он просто был. И в этом простом бытии была какая-то редкая, почти пугающая цельность. Это была душа, которая не металась, не искала, не пыталась доказать что-то миру. Она просто держалась. Держала удар. Не атакуя, не защищаясь активно — просто принимая его и оставаясь на месте.

На следующий день, на уроке физкультуры, они снова оказались рядом. Задание было простым — парные упражнения с набивными мячами. Хирако, как обычно, устроил клоунаду, демонстративно роняя мяч и притворяясь, что не может его поднять. Ичиго с Тацуки работали с привычной, немного агрессивной эффективностью.

Масато остался без пары. И без слов, без жестов, к нему подошёл Чад. Он просто взял мяч, встав напротив. Его движения были медленными, плавными, но в них не было ни капли неуклюжести. Каждое движение было выверенным, экономным, как у опытного рабочего, знающего цену силе.

Они молча выполняли упражнения — передача мяча, вращения, приседания. Молчание между ними не было неловким. Оно было естественным, как дыхание. Масато чувствовал исходящую от Чада не силу в смысле мощи удара, а силу в смысле устойчивости. Как будто если толкнуть эту гору, она не сдвинется с места, но и не ответит ударом — просто примет толчок, поглотит его и останется стоять.

В конце упражнения, когда учитель дал команду на отдых, они поставили мяч на место. Чад вытер лоб тыльной стороной ладони (он почти не вспотел) и, глядя куда-то в пространство перед собой, произнёс голосом, низким и глухим, как отдалённый раскат грома:

— Я не люблю драться.

Фраза прозвучала не как признание слабости. Не как оправдание. Как простая, безоценочная констатация факта о себе. Как если бы кто-то сказал: «Я не люблю брокколи».

Масато кивнул. Ему не нужно было ничего добавлять. Он понял. Это «не люблю драться» было не страхом перед болью или поражением. Это было глубокое, внутреннее отторжение самой идеи насилия как способа решения проблем. И при этом, глядя на этого человека, на эту спокойную, непоколебимую громаду, Масато не сомневался, что если бы драка стала необходимостью — для защиты, для того, чтобы «держать удар» за кого-то, — Чад дрался бы. Молча, без злобы, но с той же абсолютной, разрушительной эффективностью, с какой он выполнял упражнения.

Третий раз они столкнулись у автоматов с напитками в конце недели. После уроков, когда коридоры уже почти опустели. Масато покупал банку холодного чая. Чад стоял рядом, выбирая что-то между соком и простой водой. Его огромная фигура заслоняла пол-автомата.

Масато, получив свою банку, отступил, чтобы дать ему место. Чад кивнул в знак благодарности — едва заметное движение головы. Он опустил монеты, нажал кнопку. Автомат загрохотал, выплёвывая банку с водой. Чад взял её, и его пальцы, огромные и, казалось бы, неуклюжие, обхватили банку с удивительной аккуратностью.

Они стояли рядом секунду, оба молча смотря на свои банки. Затем Чад медленно повернулся и пошёл прочь, его шаги были тяжёлыми, но бесшумными на линолеуме.

Масато остался стоять, глядя ему вслед. Он не чувствовал от этого человека ни малейшей угрозы. Ни малейшей «аномалии» в том смысле, в каком она была у Ичиго или Орихимэ. Была лишь эта абсолютная, каменная устойчивость. Душа, которая была цельной, нерасколотой, неискажённой. В мире, полном трещин и напряжений, таких, как Чад, были единицы.

Вечером того дня, когда они с Хирако возвращались домой, Масато, вспоминая эти три мимолётных встречи, наконец нарушил молчание.

— Садо, — произнёс он. — Ясутора Садо. Что думаешь о нем, напарник?

Шинджи, шедший рядом, хмыкнул.

— Большой парень. Тихий. Чад, кажется, его зовут. Ну и что?

— Он не такой, как остальные, — сказал Масато.

Шинджи посмотрел на него, заинтересованно приподняв бровь.

— В смысле? Сильный? Да, габариты впечатляют.

— Не в силе дело, — Масато покачал головой, подбирая слова. — В… цельности. Он не ломается. Не гнётся. Он просто есть. И этого достаточно.

Хирако задумался на пару шагов.

— Ты о том, что он… стабилен? Как скала?

— Да. В группе вокруг Ичиго… все они так или иначе искажены. Напряжены. Уязвимы. Ичиго — буря. Тацуки — клинок. Иноуэ — хрусталь. Исида — алгоритм. А Садо… — Масато сделал паузу, — …фундамент. На него можно опереться, и он не подведёт. Потому что он не борется. Он просто держится.

Хирако усмехнулся, но в усмешке не было насмешки.

— Понял. Значит, этот, в отличие от нашего оранжевого локатора, не нуждается в перезагрузке. Интересно. — Он замолчал, потом добавил уже другим тоном, более тихим и серьёзным: — Такой бы выжил в драке. И без маски. И без всей этой… нашей истории. Потому что он не пытается быть чем-то, чем не является. Он просто есть. А это, как оказывается, самая прочная броня.

Масато кивнул. Они шли дальше, и в голове у него отложилась новая, тихая заметка. В аномальном классе 1–3, среди всех этих «сюжетных крючков» и точек напряжения, был один человек, который не был ни тем, ни другим. Он был противоположностью аномалии — он был нормой, доведённой до уровня абсолютной, непоколебимой прочности. И в этом, возможно, заключалась его собственная, уникальная сила. Сила, которая могла стать как последним оплотом, так и самым страшным препятствием, в зависимости от того, на чью сторону встанет этот тихий гигант.

_____________***______________

Тишина школьной библиотеки, на этот раз нарушаемая только мерным тиканьем огромных напольных часов в углу, снова стала местом встречи. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие запылённые окна, ложился на длинные столы тёплыми, золотистыми прямоугольниками. Масато сидел за своим привычным местом, но на этот раз не просто растворялся в фоне.

Он чувствовал на себе взгляд. Не рассеянный, не случайный. Взгляд пристальный, аналитический, цепкий. Как скальпель, пытающийся аккуратно вскрыть поверхностный слой, чтобы увидеть, что скрывается под ним.

Исида Урю сидел за соседним столом, склонившись над толстой книгой по химии. Его поза была идеальной: спина прямая, локти на столе под правильным углом, пальцы, перелистывающие страницы, двигались с механической точностью. Но его глаза, скрытые за стёклами очков, периодически отрывались от текста и скользили в сторону Масато. Не открыто, не вызывающе. Быстро, почти незаметно, но с убийственной регулярностью.

Исида заметил его не потому, что Масато был странным. Скорее, наоборот — потому что он был слишком нормальным в ключевых моментах. Исида, с его педантичным, аналитическим умом, зафиксировал детали, которые ускользнули от других.

Он заметил, что Масато никогда не вздрагивал от неожиданных звуков — упавшей за спиной книги, хлопнувшей двери, внезапного крика в коридоре. Его реакция была не подавленной, а отсутствующей, будто эти звуки просто не достигали уровня, требующего отклика.

Он подметил, как Масато не отшатывался, когда кто-то делал резкое движение рядом с ним — например, Ичиго в порыве раздражения мог резко взмахнуть рукой. Масато лишь слегка отводил голову, как человек, уклоняющийся от летящей пылинки, а не от возможного удара.

И самое главное — Исида чувствовал, что Масато не оставляет следов. Не в буквальном смысле. Но в социальном, в эмоциональном. Он не вовлекался в споры, не выражал явных симпатий или антипатий, не оставлял после себя никакого «эмоционального шлейфа». Он был как чистая доска, на которой ничего не написано, и это само по себе было подозрительно для того, кто привык всё систематизировать и анализировать.

В конце часа, когда Масато собрался уходить, Исида поднял голову и обратился к нему. Его голос был ровным, без интонаций, как голос автоматического справочного аппарата.

— Шинджи-кун.

Масато остановился, повернулся к нему. Его лицо было спокойным, вопрошающим.

— Да?

— Вы… занимались кюдо? — спросил Исида, его взгляд скользнул по плечам Масато, по линии его спины, по тому, как он держал сумку.

Вопрос был неожиданным. Кюдо, искусство стрельбы из лука, требовало именно той выверенной осанки, того контроля над дыханием и телом, которые были у Масато. Но откуда Исида мог это знать?

Масато не стал отрицать. Ложь была бы слишком грубой.

— Когда-то, — ответил он нейтрально. — Давно.

Исида кивнул, как будто получил подтверждение своей гипотезе.

— Это заметно, — произнёс он, и в этих двух словах звучала не похвала, а констатация факта, собранного в единую картину. «Заметно» по походке, по манере держать равновесие, по тому, как он поворачивал голову, сканируя пространство, как лучник сканирует цель и ветер. — Приятно видеть человека, ценящего дисциплину.

Он больше ничего не сказал, снова опустив голову к книге. Разговор был окончен. Но в воздухе повисло невысказанное понимание: Исида что-то заподозрил. Он не знал что, но его аналитический ум уже начал собирать пазл, и Масато оказался в нём странной, не поддающейся классификации деталью.

Позже, когда они с Хирако обсуждали этот короткий диалог в укромном уголке школьного двора, Хирако, жуя булочку, философски заметил:

— Знаешь, вы с ним могли бы подружиться. В другой жизни. Если бы жили в менее… странной реальности. Вы оба любите всё измерять и раскладывать по полочкам. Только он — формулы и реакции, а ты — души и трещины в них.

_____________***______________

А трещины тем временем давали о себе знать с новой силой. Ичиго, уже обжёгшийся на почти-столкновении и странном разговоре, стал параноидально осторожен. Его инстинкты, отточенные в стычках с Пустыми, больше не дремали. Они работали на полную мощность.

В тот же день после школы, вместо того чтобы идти привычной дорогой домой, Ичиго внезапно свернул в узкий переулок между двумя старыми складами. Асфальт здесь был разбит, воздух пах ржавым металлом и стоячей водой. Он шёл быстро, почти бежал, его шаги гулко отдавались от кирпичных стен. Он не оглядывался. Он использовал отражения — в лужах, в стёклах заброшенных окон, в боковом зеркале разбитого грузовика. Он проверял, идёт ли кто-то за ним. Не просто идёт — преследует.

Масато, следуя за ним с крыши низкого гаража, оказался в ловушке. На открытом пространстве переулка негде было спрятаться. Он прижался к трубе вентиляции, но понимал, что если Ичиго обернётся и посмотрит вверх, он его увидит. Расстояние было небольшим, а маскировка в гигае не идеальна. Он замер, стараясь слиться с тенью, замедлить дыхание, но знал — это вопрос секунд.

И тут произошло спасение. Абсурдное, гротескное, совершенно в стиле Хирако.

Из противоположного конца переулка появился Шинджи. Но не тот Шинджи, что шёл в школу. Это был Шинджи, изображающий совершенно потерянного, паникующего иностранного туриста. На нём была надета какая-то кричащая кепка с помпоном (откуда он её взял — было загадкой), в руках он размахивал раскрытой картой.

— О! Извините! Экскьюз ми! — завопил он на ломаном английском, устремляясь прямо к Ичиго, который замер от неожиданности. — Я потерялся! Где станция? Ту-ту поезд? Помогите, пожалуйста!

Он вцепился в рукав Ичиго, тыкая пальцем в карту, на которой, судя по всему, был нарисован схематичный диснейленд. — Я ищу Микки Мауса! Микки!

Ичиго, ошеломлённый этим внезапным натиском кричащего идиота, отшатнулся, пытаясь высвободить руку.

— Отстань! Какой ещё Микки? Ты кто, вообще?

— Я турист! — не унимался Шинджи, вращая глазами и делая вид, что вот-вот заплачет. — Помогите! Полиция! Нет, не полиция! Просто помощь!… О! Скорая помощь!

Он создал такой шум, такую визуальную и звуковую какофонию, что любое подозрение о слежке мгновенно испарилось в этом цирке. Ичиго, вырываясь, бросил последний раздражённый взгляд по переулку, но теперь он уже искал не скрытого преследователя, а способ избавиться от прилипчивого сумасшедшего. С проклятьем он рванул прочь, оставив Шинджи одного с его картой.

Когда шаги Ичиго затихли, Шинджи перестал корчить рожицы. Он сложил карту, снял дурацкую кепку и посмотрел на крышу гаража, где прятался Масато.

— Всё чисто, напарник. Можно вылезать.

Масато спустился по пожарной лестнице. Он подошёл к Хирако, и на его обычно непроницаемом лице появилось странное выражение. Не облегчения. Не благодарности. Что-то другое. Его губы дрогнули, и из его губ вырвался короткий, тихий звук. Негромкий, почти беззвучный смешок. Но это был смех. Настоящий, пусть и мгновенный.

Он не смеялся уже долгое время. Но абсурдность ситуации — они, древние гибриды, ведущие тайную слежку за ходячей катастрофой, спасаются от разоблачения с помощью клоунады про Микки Мауса — перевесила всю тяжесть момента. Это был смех не над ситуацией, а над её абсолютной, сюрреалистичной нелепостью.

Хирако увидел этот смех, и его собственное лицо осветилось не ухмылкой, а чем-то вроде настоящей, тёплой улыбки.

— Вот видишь, — сказал он. — Иногда нужно просто быть идиотом. Это лучшая маскировка в мире.

Масато кивнул, снова становясь серьёзным, но внутри ещё теплился отголосок того тихого смеха. Это был важный момент. Не потому что они избежали провала. А потому что в самой гуще этой опасной, напряжённой игры, среди слежки, подозрений и трещин в реальности, нашлось место для чего-то человеческого. Для глупости. И для тихой, совместной улыбки над этой глупостью. Это напоминало, что за всем этим стоят не просто наблюдатели и цели, а люди. Да, странные, искажённые, но всё же люди. И это знание было одновременно уязвимостью и силой.

_____________***______________

Обеденная перемена в школьной столовой была ежедневным апокалипсисом в миниатюре. Грохот подносов, гул сотен голосов, визг стульев по линолеуму, запах десятков блюд, смешивающихся в один густой, тяжелый микс. В этом хаосе было легко потеряться, и ещё легче — стать его жертвой, если ты был слишком тихим или неловким.

Иноуэ Орихимэ, пробираясь с подносом к столу, где уже сидели Ичиго, Чад и Исида, не заметила, как группа старшеклассников, громко переругиваясь, начала пятиться, размахивая руками. Один из них, крупный парень с накачанными плечами, резко отступил назад, не глядя, и его локоть оказался на прямом курсе столкновения с головой Орихимэ. Она, уставившись в свой поднос, тоже не видела угрозы.

Но её увидела Тацуки Арисава. Она сидела рядом и уже вскинулась, готовая резко одёрнуть подругу или крикнуть предупреждение. Однако её движение оказалось не первым.

Масато, который в этот момент проходил мимо с пустым подносом, был на два шага ближе. Он не кричал. Не бросался. Он просто сделал один спокойный, точный шаг вперёд и оказался между траекторией летящего локтя и Орихимэ. Он не толкнул её. Не схватил. Он просто встал там, где должен был быть удар.

Локоть старшеклассника со всего размаху врезался ему в верхнюю часть спины, чуть ниже шеи. Удар был сильным, по крайней мере, был бы, для хрупкой девушки. Раздался глухой, влажный звук удара по плотной ткани и мышцам. Масато лишь слегка качнулся вперёв, его поднос в руке даже не дрогнул. Он даже не обернулся. Просто продолжил стоять, создавая собой живой щит.

Старшеклассник, почувствовав, что ударил не в то, что ожидал, обернулся, нахмурился, что-то невнятно буркнул и, пожав плечами, пошёл дальше со своей компанией.

Орихимэ, наконец осознав, что произошло, взвизгнула:

— Ой! Шинджи-кун! Вы… вас ударили! Вы не ушиблись?

— Всё в порядке, — тихо сказал Масато, наконец повернувшись к ней. Его лицо было спокойным, без тени боли или раздражения. — Просто случайность.

Он кивнул ей и пошёл дальше, к лотку для грязной посуды, как будто ничего не случилось.

Но за этой пятисекундной сценой наблюдала Тацуки. И она видела не просто вежливый жест. Она видела расчёт. Видела, как его глаза, за секунду до столкновения, измерили расстояние, скорость, траекторию. Видела, как его тело, вместо того чтобы инстинктивно отпрянуть, вошло в точку удара, приняв его на наиболее подготовленную, устойчивую часть — мышцы спины, а не позвонки. Видела полное отсутствие испуга, замешательства или даже обычного для такой ситуации возмущения. Это была реакция профессионала. Человека, который не просто защищает, а контролирует ситуацию на микроуровне.

После уроков, когда большинство учеников уже разошлось, Тацуки перехватила Масато в пустом коридоре у спортивного зала. Здесь пахло потом, резиной и старым деревом. Свет из высоких окон ложился длинными пыльными полосами на пустой паркет. Она не стала подкрадываться. Просто вышла из тени у раздевалок и встала у него на пути.

Они смотрели друг на друга несколько секунд. Она — собранная, острая, её взгляд буравил его, пытаясь найти слабину. Он — неподвижный, тихий, его лицо было гладким, как поверхность озера в безветрие.

— Кто ты такой? — спросила она прямо. Её голос был не грубым, но твёрдым, лишённым всяких церемоний. Это был не вопрос любопытства. Это был вопрос безопасности. Её и её друзей.

Масато не стал уклоняться.

— Одноклассник, — ответил он так же просто.

— Врёшь, — парировала Тацуки без колебаний. Она не улыбалась. Не угрожала. Просто констатировала факт, который для неё был очевиден. — Одноклассники так не двигаются. И так не смотрят.

Пауза повисла между ними, густая и тяжёлая. Масато понимал, что отмахнуться от этой девушки не получится. Её восприятие было иным, чем у Ичиго. Не духовным, а чисто физическим, инстинктивным. Она читала язык тела так, как другие читают книги.

— Я стараюсь не мешать, — наконец произнёс он, и это была самая честная фраза, которую он мог сказать в этой ситуации.

Тацуки прищурилась. Она взвешивала эти слова. «Не мешать» — не означало «дружить» или «помогать». Означало именно что оставаться в стороне. Не создавать проблем. Возможно, даже предотвращать их, как он сделал сегодня.

— Тогда не мешай, — вынесла она свой вердикт. В её тоне не было угрозы. Было предупреждение и… странное, непроизвольное уважение. Она видела в нём не врага, а нейтральную силу. Непредсказуемую, но пока что не направленную против них. И с нейтральными силами, особенно сильными, лучше держаться настороже, но не лезть в драку без причины.

Она кивнула, развернулась и ушла, её шаги по паркету были чёткими и уверенными.

Масато остался стоять. Этот короткий диалог был отчётом, который никто никогда не прочтёт. Отчётом о том, что его маскировка пробита ещё с одной стороны. Не аналитиком, как Исида, и не источником силы, как Ичиго, а чистым, неиспорченным инстинктом бойца. И этот инстинкт пока что решил занять выжидательную позицию.

_____________***______________

Через ещё одну неделю в школе после этого случая, как это всегда бывает, пошли слухи. Они рождались в курилках за школой, в коридорах на переменах, в общих чатах. Они обрастали деталями, искажались, но ядро оставалось узнаваемым.

Про Хирако Шинджи говорили, что он странный, но «крутой». Что он может вломиться в любую компанию и заставить себя слушать. Что он знает какие-то дикие истории и говорит на непонятных языках. Слух гласил, что он, возможно, был в какой-то секретной молодёжной организации или даже работал каскадёром.

Про Масато Шинджи говорили другое. «Тихий, но страшный». Историй было меньше, но они были весомее. Что он может поймать летящий мяч, не глядя. Что когда на него накричал учитель физкультуры, тот просто посмотрел на него, и учитель замолчал и ушёл. Что он принял удар локтем в спину, даже не пошатнувшись. Его прозвали «Стена» или «Тень».

Самая популярная версия сводилась к тому, что они — якудза. Молодые, но уже опытные. Присланные в школу присмотреть за территорией или скрыться от конфликта кланов. Более романтичные натуры считали, что они актёры, готовящиеся к роли и вживающиеся в образ. Кто-то шутил, что они братья Шинджи, разлучённые в детстве. Самые параноидальные шептались, что они учителя или полицейские под прикрытием, внедрённые для расследования чего-то серьёзного.

Однажды, пробираясь через школьный двор, Хирако, услышав обрывок такого разговора, широко ухмыльнулся и толкнул Масато локтем.

— Видишь, напарник? Мы легенды. Нас уже в фольклор записывают. Якудза, актёры, шпионы… Выбирай любой вариант, все классные.

Масато шёл рядом, его руки в карманах куртки. Он смотрел на жёлтые листья, хрустевшие под их ногами.

— Это плохо, — сказал он без эмоций.

— Почему? — не понял Шинджи. — Обычное внимание — плохо для нас. Но такое внимание — это же хорошо! Мы же не скрываемся, мы… вливаемся!

— Слухи создают ожидания, — пояснил Масато, его взгляд скользнул по группе первокурсников, которые, завидев их, поспешно отступили в сторону, перешёптываясь. — Ожидания создают шаблоны. А когда мы не вписываемся в шаблон… начинаются вопросы. Настоящие вопросы. От тех, кто не любит слухи, а любит факты. От Исиды. От Тацуки. От него.

Он кивнул в сторону школы, где, они знали, находился Ичиго.

— Пока мы были просто странными новичками — мы были неинтересны. Теперь мы — легенда. А легенды притягивают любопытных. И проверяющих.

Хирако задумался, его ухмылка потухла.

— То есть… мы стали слишком заметными, чтобы быть незаметными? Это ведь то, чего мы боялись…

— Именно, — подтвердил Масато. — Фаза тихого наблюдения закончена. Теперь мы — активные участники мифа, который сами же и создали. А в мифах, как известно, всегда есть место для трагедии. Или для разоблачения.

Они шли дальше, и слухи, невидимые, но ощутимые, витали в холодном осеннем воздухе вокруг них, как туман. Они больше не были просто наблюдателями. Они стали частью истории, которую рассказывала школа о самой себе. И теперь им предстояло жить в этой истории, стараясь не позволить ей поглотить их самих и не раскрыть ту правду, которая была куда страшнее любого школьного мифа.

_____________***______________

Воздух в классе 1–3 средней школы Каракуры был густым и неподвижным, словно его тоже застали врасплох внезапной контрольной работой по математике. Пылинки, подхваченные утренним солнцем, пробивавшимся сквозь жалюзи, кружились в ленивых спиралях, будто не решаясь опуститься на столешницы, заваленные черновиками и учебниками. Тишину нарушал только скрип грифелей, нервное постукивание ногой под партой где-то у окна и глубокий, почти театральный вздох Хирако Шинджи, сидевшего рядом с Масато.

Масато сидел ровно, спина прямая, но не напряженная. Перед ним лежал чистый лист с задачами. Его ручка двигалась по бумаге почти бесшумно, оставляя четкие, аккуратные строки решений. Он не спешил. Каждое число, каждый знак выводились с обдуманной точностью. Его серая школьная форма — всё еще немного чужая, непривычно скрипевшая на плечах — казалась на нем просто еще одним элементом маскировки, как форма лейтенанта или черное пальто вайзарда. Он решал задачу про скорость сближения двух поездов, и его мысли текли так же размеренно и предсказуемо, как эти вымышленные составы.

«Стандартная задача. Расстояние, время, относительная скорость. Никаких скрытых переменных, никаких духовных давлений, никаких разрывов ткани реальности. Просто числа».

Рядом с ним была совершенно другая картина. Хирако не писал. Он созерцал. Его взгляд блуждал по классу, цепляясь за постер с таблицей Менделеева на стене, за паутину в углу окна, за задумчивый профиль Ичиго, сидевшего через два ряда. Потом его внимание, как стрелка компаса, неизменно возвращалось к Масато и к краешку его заполняемого листа.

— Пс-ст, — шипение Хирако было едва слышным, но для Масато, чей слух был настроен улавливать шорох крысы Пустого в темноте Руконгая, оно прозвучало громко и отчетливо. — Напарник. Вагончики. Сколько там, если один едет из пункта А, полный надежд, а второй — из пункта Б, обремененный экзистенциальным грузом?

Масато не обернулся. Его ручка лишь на мгновение замерла. «Он не может быть настолько… Нет, может. Именно настолько». Он слегка подвинул лист в сторону, давая тому, кто сидит рядом, лучший обзор.

Хирако, удовлетворенно хмыкнув, погрузился в «творческий процесс». Скрип его ручки стал частым, лихорадочным. Он не просто списывал — он интерпретировал. Там, где у Масато стояла элегантная «v = s/t», у Хирако появлялась приписка мелким почерком на полях: «Скорость — иллюзия, порожденная нашим линейным восприятием времени. Поезд А осознает свой путь?»

Масато, решая вторую задачу на проценты, уловил движение воздуха и мельком увидел, как рука Хирако тянется к соседнему ряду, чтобы подсмотреть цифру у задумавшейся Орихимэ. Та, покраснев, прикрыла свою работу рукой, и Хирако, ничуть не смутившись, вернулся к своему «первоисточнику» — листу Масато.

Третья задача была геометрической. Нужно было найти угол в сложной фигуре. Масато провел вспомогательную линию, нашел два равнобедренных треугольника, вывел равенство углов. Его решение занимало шесть строчек. Через минуту он почувствовал, как Хирако, вдохновленно сопя, начал выводить на своем листе что-то многословное.

«Интересно, что он там пишет. Теорему о сумме углов в треугольнике жизни? Аксиому о параллельных судьбах, которые никогда не пересекаются?»

Когда Масато аккуратно подчеркнул окончательный ответ — 67.5 градусов — и отложил карандаш, Хирако с боку издал торжествующий, сдавленный звук, похожий на «а-га!» и принялся быстро дописывать последние строки.

Время истекло. Учитель математики, немолодой мужчина с вечными темными кругами под глазами и выцветшим галстуком, нехотя поднялся со стула.

— Сдаем работы. С последних парт вперед.

По классу прокатился шорох, звяканье пеналов, облегченные выдохи. Масато аккуратно сложил свой лист и, повернувшись, взял работу Хирако, чтобы передать ее дальше. Его взгляд невольно скользнул по исписанным листам. То, что он увидел, заставило его бровь дрогнуть почти незаметно.

Рядом с решением геометрической задачи, которое начиналось как точная копия его собственного, Хирако вывел: «…и так мы видим, что угол не просто величина, а метафора выбора. 67.5 градусов — это не путь к вершине, а осознание того, что вершины как таковой не существует, есть лишь бесконечный подъем. Ответ: 67.5° (с поправкой на квантовую неопределенность)».

Масато медленно перевел взгляд на Хирако. Тот сидел, развалившись на стуле, с выражением глубокого философского удовлетворения на лице, будто только что разрешил не задачку по геометрии, а парадокс бытия.

«Квантовая неопределенность. В геометрической задаче. Он определенно переборщил с маскировкой под эксцентричного ученика».

Через два дня, на следующем уроке математики, воздух в классе снова был наполнен ожиданием, но уже иного рода — ожиданием разбора полетов. Учитель вошел, держа в руках стопку тетрадей. Его лицо было непроницаемым. Он методично, не торопясь, стал раздавать работы, бормоча короткие замечания.

— Куросаки, старайтесь аккуратнее. Арисава, хорошая работа. Иноуэ… оригинальный подход к задаче номер два, но ответ верный.

Масато получил свою тетрадь. На чистой, без единой помарки работе красовалась жирная, почти праздничная «5» и маленькая скупая галочка учителя. Он кивнул про себя и отложил тетрадь в сторону.

Затем учитель подошел к Хирако. Он положил перед ним раскрытую тетрадь, долго смотрел то на работу, то на самого «ученика», который встретил его взгляд безмятежной, слегка отстраненной улыбкой.

— Шинджи-сан, — начал учитель, и в его голосе зазвучала усталая, накопленная за годы преподавания резиньяция. — Ваша работа… это нечто.

— Благодарю, сэнсэй, — без тени иронии ответил Хирако.

— Нет, вы меня не поняли, — учитель ткнул пальцем в лист. — Вот здесь, в задаче про поезда. Вы пишете: «Скорость поезда Б относительно поезда А не только физическая величина, но и символ неизбежности встречи с судьбой, которую оба несут в своих вагонах-сердцах». Это что?

— Это попытка увидеть за сухими цифрами поэзию движения, сэнсэй, — парировал Хирако, складывая руки на груди.

— Поэзию… — учитель пробежал глазами дальше. — А здесь? «Процент — это не доля от целого, а призрачная тень целого, преследующая нас в мире материальных расчетов. Ответ: 15 %, но с оговоркой, что само целое эфемерно».

В классе повисла тишина, нарушаемая лишь сдавленным хихиканьем с задних рядов. Ичиго смотрел на Хирако, как на инопланетянина. Орихимэ, напротив, смотрела с искренним интересом, будто услышала глубокую мысль.

Учитель закрыл тетрадь с таким видом, будто совершил акт милосердия, избавив мир от этого текста.

— Шинджи-сан, — сказал он, сделав паузу для пущего эффекта. — Вы вообще читали задание? Или это был… свободный поток сознания на заданную тему?

Хирако не смутился ни на йоту. Он откинулся на спинку стула, и его улыбка стала чуть шире, чуть более «вайзардской».

— Сэнсэй, — произнес он спустя секунду, с подчёркнутой серьезностью, поднимаясь со стула и разводя руками. — Возможно, я не до конца раскрыл техническую сторону. Но зато, я считаю, мне удалось раскрыть смысл жизни. Ну, или хотя бы смысл этих двух несчастных поездов.

В классе кто-то фыркнул. Учитель смотрел на Хирако несколько секунд, его лицо совершило путешествие от изумления к раздражению, а затем к глубочайшей, бездонной усталости. Он тяжело вздохнул, и этот вздох, казалось, содержал в себе всю тяжесть педагогического труда.

— Шинджи-сан, — наконец сказал он, и в его голосе не осталось ничего, кроме просьбы о мире. — Сядьте. Пожалуйста. Просто сядьте.

Хирако, величественно кивнув, как артист, принявший овации, опустился на стул. Он поймал взгляд Масато, который наблюдал за этой сценой с каменным, непроницаемым лицом, и подмигнул ему.

Масато отвёл глаза, глядя в окно на безмятежное школьное крыло. «Смысл жизни через теорию относительности в применении к пассажирским перевозкам. Гениально. Теперь мы точно ни у кого не вызываем подозрений. Только жалость и легкое беспокойство за психическое здоровье нации». В его голове, однако, мелькнула другая, отстраненная мысль: «Странно. В этой абсурдной болтовне есть своя… беззаботность. Та, которую я, кажется, начал забывать».

Урок продолжился. Учитель, стараясь забыть случившееся как страшный сон, начал объяснять новую тему. Скрип мела по доске, монотонный голос, шелест перелистываемых страниц. Обычная школьная рутина, в которой два древних духа, притворявшихся подростками, нашли свой, весьма специфический, способ существования. Масато снова взял ручку, готовясь конспектировать. А Хирако, положив подбородок на руку, смотрел в окно, и в его глазах, обычно насмешливых, на мгновение мелькнуло что-то похожее на ностальгию — не по школе, конечно, а по тому простому, глупому и безопасному абсурду, который она иногда дарила.

После нелепого спектакля с контрольной, школьные дни потекли своим чередом, обретая для Масато и Хирако странный, гипнотический ритм. Утренние толчки в переполненном коридоре, запах мела и старого дерева, монотонный гул голосов на переменах — всё это начинало обрастать почти что бытовой привычкой. Они вживались в роли, как старые актеры в давно идущей пьесе. Хирако с его нарочитой эксцентричностью и Масато с его ледяной, вежливой незаметностью стали частью пейзажа класса 1–3, пусть и частью, вызывающей легкое недоумение.

_____________***______________

Тихий гул школьных будней в классе 1–3 был привычным саундтреком к наблюдательной миссии. Хирако, развалившись на последней парте рядом с Масато, строчил в своём «полевом журнале» очередную абсурдную заметку о «гравитационном поле неприятностей вокруг Куросаки». Масато, сидевший рядом, внешне был погружен в созерцание плывущих за окном облаков, но внутренне его внимание было рассеяно по всей аудитории, как тонкая сеть. Он отслеживал привычные, уже изученные паттерны реяцу одноклассников: вспыльчивую волну от Ичиго, спокойный, глубокий поток Чада, яркое и немного хаотичное сияние Орихимэ.

Именно поэтому нарушение он почувствовал за миг до того, как дверь класса скрипнула.

Это было не грубое вторжение, а скорее холодная, отточенная струя, вписавшаяся в пространство с неестественной чёткостью. Чужая реяцу. Знакомая реяцу. Духовное давление шинигами, намеренно приглушённое, но для его чувствительности — словно лезвие, приложенное к горлу в тёплой комнате.

Масато не пошевелился. Только его серые глаза, казавшиеся секунду назад задумчивыми, стали неподвижными и острыми, как у хищника, уловившего запах крови. В них промелькнула едва уловимая вспышка оранжевого — инстинктивная реакция Глаз Истины, тут же подавленная.

— Входите, — раздался голос учителя.

Дверь открылась полностью, и в класс вошла она. Невысокая, с короткими чёрными волосами и серьёзным, почти суровым выражением лица. Школьная форма сидела на ней с видом временной и неудобной брони.

— Класс, — учитель слегка кашлянул, — это Кучики Рукия. Она… пропускала занятия по состоянию здоровья, но теперь снова присоединится к нам. Надеюсь, вы поможете ей влиться.

«Проблемы со здоровьем». Масато мысленно отметил формулировку. Искусная ложь, призванная объяснить долгое отсутствие, вызванное ранением, потерей сил и миссией в мире живых. Его взгляд, всё ещё направленный в окно, будто бы случайно скользнул по ней.

Их взгляды встретились. Всего на долю секунды.

Рукия, почувствовав на себе чей-то пристальный, аналитический взгляд, инстинктивно повернула голову. Её фиолетовые глаза нашли его серые. В них не было любопытства одноклассников, ни смущения новичка. Был только спокойный, безмолвный анализ. И понимание.

Она знала. Не кто он такой, но что он. Не человек. Не обычный дух. Что-то иное, скрытое под маской вежливого, тихого ученика. Её собственный, шинигамский инстинкт забил тревогу.

В классе повисла неловкая пауза. Учитель жестом указал на свободное место.

— Я… — начала Рукия, но её перебил слишком бодрый, нарочито радостный голос с последней парты.

— Новый одноклассник! — воскликнул Хирако, широко улыбаясь и размахивая рукой, как будто сигнализируя кораблю. — Добро пожаловать в наш маленький мирок хаоса и домашних заданий! Надеюсь, твоё «здоровье» теперь позволяет выносить скуку и странных людей!

Его вмешательство было грубым, гротескным — и идеально рассчитанным. Оно разрядило напряжённый момент, переведя всеобщее внимание на «странного Шинджи», а не на безмолвный диалог взглядов.

Рукия нахмурилась, бросив на Хирако оценивающий, подозрительный взгляд. Затем её глаза снова вернулись к Масато.

Он уже не смотрел на неё. Он снова наблюдал за облаками, его лицо было бесстрастной маской спокойствия. Только тонкая складка у уголка рта выдавала лёгкое напряжение.

— Спасибо, — сухо ответила Рукия на реплику Хирако и направилась к своему месту.

Тон в классе изменился. Теперь в нём витала не просто школьная атмосфера, а что-то острее. Что-то знакомое Масато. Запах льда, пепла и долга. Пришла не просто новая ученица. Пришла шинигами. И игра сразу стала сложнее.

Хирако, поймав взгляд Масато, тихо щёлкнул языком, и в его журнале появилась новая запись: «В класс занесло свежим ветром с кладбища. Напарник почуял бурю. Интересно, почует ли её наш «герой»?»

А Масато, глядя в окно, уже мысленно корректировал карту духовных давлений в комнате, добавляя в неё новый, холодный и опасный элемент.

Прошло несколько дней. Пятница выдалась пасмурной, низкое серое небо давило на крышу школы, а воздух был влажным и прохладным, предвещая дождь. После третьего урока, когда поток учеников хлынул из классов, чтобы ненадолго захватить коридоры перед следующим занятием, Масато и Хирако оказались на центральной лестнице. Хирако, стоя на ступеньке выше, что-то увлеченно рассказывал о том, как заметил, что вендинговый автомат в холле первого этажа выдает банку сока с легким, едва уловимым привкусом ностальгии, «точно как в 90-х». Масато слушал, сидя на ступеньках рядом с Хирако, глядя вниз, на медленно движущуюся толпу, его взгляд автоматически отмечал знакомые фигуры: Исиду, беседующего с кем-то по телефону с серьезным видом; Орихимэ, смеющуюся с подругой; Чада, невозмутимо пробивающего себе путь, как ледокол.

И тут его ощущения среагировали раньше, чем сознание.

Это было не давление, не всплеск, не угроза. Это был сдвиг. Еле уловимый, но кристально четкий разрыв в однородной, сонной духовной атмосфере школы. Как тонкая трещина на идеально гладкой поверхности стекла. Источник находился ниже, поднимаясь по лестнице навстречу им.

Масато медленно опустил голову. Его взгляд, скользнув мимо мельтешащих учеников в одинаковой форме, нашел её. Она поднималась, прижимая к груду стопку учебников, ее короткие темные волосы были слегка растрепаны, а лицо выражало привычную, почти натянутую серьезность. Кучики Рукия.

Их глаза встретились.

Всё вокруг — гул голосов, скрип подошв по линолеуму, давящая серая тяжесть дня за окном — на мгновение потеряло звук и цвет. Масато замер. Не от страха или готовности к бою, а от чистого, холодного удивления. Он смотрел на неё, а она смотрела на него, и в этом молчаливом, длящемся меньше секунды контакте проскользнуло мгновенное, взаимное узнавание. Это был не взгляд одноклассника на одноклассника. Это был взгляд одного профессионала на другого в толпе профанов. В её фиолетовых глазах мелькнула та же настороженная оценка, та же мгновенная перезагрузка восприятия, которая произошла и в его сознании.

«Шинигами. Под прикрытием. Как и мы. Но… моложе. Намного моложе. И её маскировка… проще. Грубее. Она не растворяется в толпе, она просто старается не привлекать внимания. И делает это неидеально».

Она первая нарушила этот напряженный, висящий в воздухе контакт, слегка прищурившись. Её брови сдвинулись, не в гневе, а в глубоком, инстинктивном недоверии.

— Ты… — её голос был тихим, но четким, он перерезал шум коридора, как лезвие. — Странный.

Она не уточняла, что именно странно. В её тоне звучала не школьная досада на чудака, а холодная констатация факта, сделанная кем-то, кто привык оценивать угрозы. Масато почувствовал, как Хирако за его спиной перестал болтать о соке. Наступила та самая напряженная пауза, густая и звонкая, как натянутая струна.

Масато не стал отрицать, оправдываться или строить из себя дурачка. Это было бы бесполезно. Он кивнул, почти незаметно, и его ответ прозвучал так же тихо, так же нейтрально-констатирующе:

— Ты тоже.

Его слова не были вызовом. Они были зеркалом. Признанием того, что игра раскрыта, по крайней мере, между ними двоими. Рукия слегка отступила на ступеньку, ее пальцы сильнее впились в корешки учебников. В её позе читалась готовность к действию, к отпору. Она явно не ожидала встретить здесь, в этой глупой человеческой школе, кого-то, кто увидит сквозь её маску так же легко, как она увидела сквозь его. Она явно почувствовала, даже сквозь их гигай, присутствие двух намного более опытных духов.

И тут, как по сигналу, в пространство между ними вплыл Хирако. Он не встал рядом, не принял угрожающую позу. Он просто перевесился через перила лестницы, появившись в поле зрения Рукии с той же внезапностью, с какой возникает смайлик на экране. Его лицо озаряла широкая, беззаботная, идиотски радостная улыбка.

— Мы все тут странные, не правда ли? — произнес он голосом, в котором звенела искренняя, почти детская радость от этого открытия. — Это, можно сказать, визитная карточка нашего класса! Ичиго вечно хмурый, Исида — ходячий учебник этикета, Орихимэ излучает солнечный свет в пасмурный день, а мы… — он жестом включил в это «мы» и Масато, и себя, — мы просто добавляем красок в палитру! Рады, что вы снова с нами, Кучики-сан. Очень рады.

Его болтовня, такая же абсурдная и неуместная, как и всегда, сыграла роль идеального диссонанса. Она разрядила мгновенное напряжение, превратив опасную стычку двух скрывающихся духов в нелепую сценку с участием местного чудака. Рукия на мгновение растерялась, её взгляд метнулся от Масато, чье лицо снова стало непроницаемо-вежливым, к сияющему Хирако, а затем назад. Её брови разошлись, сменив настороженность на искреннее недоумение.

Она что-то хотела сказать, возможно, спросить, но слова застряли. Вместо этого она лишь резко кивнула, коротко и отрывисто, и, прижимая книги еще крепче, быстро прошла мимо них, поднимаясь выше по лестнице. Но, уже отойдя на несколько шагов, она оглянулась. Всего на долю секунды. Её взгляд снова упал на Масато — не на Хирако, а именно на него. И в этом взгляде было уже не столько подозрение, сколько… оценка. Странная, смутная оценка.

«Он не просто странный, — пронеслось у неё в голове с досадной, непрошенной ясностью, пока она спешила прочь от этой странной пары. — Он…» И здесь мысль споткнулась, наткнувшись на нечто совершенно неуместное для текущей миссии. «…Он… хорошо выглядит». От этой внезапной, абсурдной констатации её щеки, к ужасу её самой, едва заметно, но предательски вспыхнули легким румянцем. Она резко отвернулась и зашагала быстрее, внутренне корежась. «Что со мной? Концентрация, Рукия. Концентрация! Это какой-то… шинигами под прикрытием, потенциальная угроза! А не… не…»

На лестнице воцарилась тишина, если не считать общего фонового шума. Хирако спустился на одну ступеньку, встал рядом с Масато, и его улыбка из идиотски-радостной превратилась в знакомую, понимающую, чуть усталую гримасу.

— Ну вот, — вздохнул он, глядя вслед удаляющейся фигурке. — Попались.

— Она шинигами, — тихо констатировал Масато, его глаза все еще были прикованы к тому месту, где она исчезла за поворотом.

— О да, — кивнул Хирако. — И не просто рядовой. Чувствуется выучка, даже сквозь этот школьный флер. Дисциплина. Клановая, если я не ошибаюсь.

Масато наконец перевел взгляд на Хирако. «Он прав. Выправка, манера держаться… Это фон из старой гвардии. Из тех, кто не привык шутить и отступать».

— Мы встречались, — сказал он вдруг, заставив Хирако поднять брови. — На одном из собраний лейтенантов в Готее 13. Несколько десятилетий назад. Она была там, как лейтенант 13 отряда.

Хирако присвистнул тихо, почти неслышно. — Вот как. И что, она тебя узнала?

Масато покачал головой, и в его серых глазах на мгновение мелькнула тень чего-то, похожего на горьковатую иронию. — Вряд ли. На таких собраниях я старался быть… мебелью. Стоял у стены, не говорил, не выделялся. Даже свою реяцу сжимал до состояния фонового шума. Если кто и запоминал кого-то из 4-го отряда, то только Унохану-тайчо. А её ассистента… — Он слегка пожал плечами. — Меня, скорее всего, просто не запомнили. Для этого и старался.

Хирако хмыкнул, и в его хмыке звучало одновременно и уважение, и легкая насмешка. — Мастер невидимости. Ну что ж, пока наша легенда держится. Она почуяла неладное, но списала на общую «странность», которую я так кстати подтвердил. И, судя по тому, как она покраснела, оглянувшись, её мысли сейчас заняты не только нашей истинной сущностью.

Масато проигнорировал последнее замечание. Его ум уже анализировал новую информацию. «Шинигами Кучики в мире живых, под прикрытием в школе, где учится Куросаки Ичиго. Капитан Бьякуя замешан? Или это личная инициатива? Наблюдение? Защита? Или подготовка к чему-то большему?» Он посмотрел вниз, на толпу, где мелькнула рыжая голова Ичиго. Уравнение усложнилось. Появилась новая, очень серьезная переменная.

— Нам нужно быть осторожнее, — тихо произнес он, больше для себя, чем для Хирако. — Теперь нас двое, кто может видеть.

— Теперь нас трое, кто что-то скрывает, — поправил его Хирако, и его улыбка вернулась, но стала острее, более осознанной. — Игра стала интереснее, напарник. Куда интереснее, чем поезда и проценты.

Звонок на урок прорвался сквозь шум коридора, резкий и неумолимый. Толпа снова пришла в движение. Масато и Хирако, обменявшись последним взглядом, полным невысказанных мыслей и планов, растворились в потоке учеников, направляющихся в класс. Но тихая лестница, где на мгновение столкнулись два мира, уже не казалась такой уж обыденной. В её прохладном, пахнущем чистящим средством воздухе теперь висело невысказанное знание и тень грядущих осложнений.

_____________***______________

Неделя после напряжённой встречи на лестнице прошла в странной, негласной игре в кошки-мышки. Рукия, вернувшаяся к «учёбе», теперь воспринималась Масато и Хирако не как просто одноклассница, а как постоянный, слегка наэлектризованный элемент фона. Она старалась вести себя как все, но её движения были слишком четкими, взгляд — слишком оценивающим, а попытки смеяться над глупыми школьными шутками — слишком натянутыми. Она была шинигами в клетке человеческих условностей, и это было заметно.

В свою очередь, Масато чувствовал на себе её взгляд. Не постоянно, не открыто, но часто. Во время урока, когда он смотрел в окно. В столовой, когда он аккуратно ел свой обед. Особенно — когда рядом оказывался Ичиго. Это был взгляд профессионала, пытающегося разгадать загадку. И в этом взгляде, как ни странно, иногда проскальзывала та самая неуместная заинтересованность, из-за которой она тогда покраснела. Масато игнорировал это, сосредоточившись на поддержании своей маскировки. Ему вспомнились слова его дедули:

"Женщины хитрые и опасные создания, Масато. Не поддавайся их чарам и не дай себя одурачить. Если женщина найдет твою слабину — ты пропал!"

«Она ищет слабину. Не дам ей повода».

Ситуация достигла своего абсурдного апогея в пятницу, когда учитель обществознания, пожилая женщина с любовью к коллективному творчеству, объявила о групповом проекте.

— Тема: «Современные социальные взаимодействия в городской среде», — провозгласила она, поправляя очки. — Группы по семь человек. Сами распределяйтесь. У вас есть пятнадцать минут на первом собрании сегодня после уроков. Итог — презентация через две недели.

В классе поднялся гул. Началась неизбежная суета: одни тянулись к друзьям, другие с опаской оглядывались, выбирая самых умных или самых спокойных. Ичиго, сидевший за своей партой с видом человека, которого вот-вот озарит яркая идея, в итоге просто махнул рукой в сторону своего обычного окружения.

— Ладно, давайте хоть с кем-то знакомым, — пробурчал он. — Орихимэ, Чад, Исида, вы со мной?

Исида, поправив очки, кивнул с видом мученика, обреченного нести свет знаний в массы. Орихимэ радостно захлопала в ладоши. Чад молча встал, что было воспринято как согласие.

В этот момент к ним, словно из ниоткуда, подплыл Хирако с Масато на буксире.

— А мы к вам! — объявил Хирако с той же неистребимой бодростью. — Социальные взаимодействия — это наша тема! Мы, можно сказать, эксперты по взаимодействиям, особенно странным.

Ичиго посмотрел на него, потом на молчаливого Масато, и на его лице отразилась целая гамма чувств от раздражения до глубочайшей усталости. Но возражать было уже поздно — учительница фиксировала группы.

И тут, к всеобщему удивлению, к столпившимся у парты Ичиго подошла Рукия. Она держалась прямо, подбородок чуть приподнят.

— Можно я присоединюсь? — спросила она, глядя скорее на Ичиго, чем на остальных. Её тон был формальным, почти служебным.

Ичиго, видимо, решив, что хуже уже не будет, просто махнул рукой. — Да ради бога, Рукия. Места всем хватит.

Так и сформировался котел под названием «Групповой проект». Местом первого собрания, по иронии судьбы или по воле ленивых школьников, была выбрана пустующая после уроков классная комната 1–3. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая ряды пустых парт в длинные оранжевые тени. Воздух был наполнен запахом мела, старого дерева и того особого запаха школы после уроков — запаха тишины, нарушаемой лишь отдаленными звуками уборки.

Они расселись за сдвинутыми столами в центре класса. Ичиго занял место во главе, скорее по инерции, чем по желанию. Справа от него устроились Орихимэ и Чад, слева — Исида с выражением человека, готового взять бразды правления в свои руки. Напротив Ичиго, словно отдельная делегация, разместились Хирако и Масато. Рукия села чуть в стороне, у окна, откуда ей был хорошо виден весь стол и, в частности, профиль Масато.

— Ну что ж, — начал Исида, открывая новый блокнот с хрустом. — Тема требует системного подхода. Я предлагаю разделить исследование на подтемы: коммуникация в цифровую эпоху, влияние урбанизации на межличностные связи, феномен социального одиночества в толпе…

— Бо-оже, — простонал Ичиго, уронив голову на стол. — Звучит так, будто мы уже проиграли.

— Это научный подход, Куросаки, — холодно парировал Исида. — В отличие от твоего желания просто «сделать хоть что-нибудь».

— А я думаю, — вступил Хирако, положив локти на стол и сложив пальцы домиком, — что ключ не в подтемах, а в самой сути взаимодействия. Что такое «социальное»? Иллюзия, создаваемая индивидами для преодоления экзистенциального ужаса одиночества? Или, может, наоборот, одиночество — это и есть истинное состояние, а социальность — лишь кратковременный побег от него? Наш проект мог бы исследовать этот парадокс через призму…

— Никаких парадоксов! — вспылил Исида, стукнув ладонью по столу. Его очки блеснули в косом луче солнца. — Нам нужны факты, статистика, конкретные примеры из жизни Каракуры! А не… не философские бредни!

— Я не вижу в этом бредни, — спокойно заметил Хирако. — Я вижу попытку докопаться до сути. Факты без смысла — просто мусор.

— Смысл без фактов — фантазия! — парировал Исида, и его щеки начали розоветь.

Тем временем Чад молча открыл учебник по обществознанию и начал медленно, методично выписывать в свою тетрадь определения ключевых терминов. Его крупная, спокойная рука двигалась неторопливо, будто он был наедине с собой в библиотеке, а не в эпицентре зарождающегося конфликта.

Орихимэ, сидевшая между Ичиго и Чадом, смотрела на спорящих Исиду и Хирако, как на теннисный матч, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону.

— Знаете, — сказала она своим звонким, жизнерадостным голосом, пытаясь погасить искры, — мне кажется, и то, и другое важно! И факты, и смысл! Без фактов скучно, а без смысла… грустно. Давайте совместим!

Её улыбка была настолько искренней и доброжелательной, что на мгновение даже Исида сбавил пыл, лишь фыркнув.

— Совместить хаос и порядок — задача не из простых, Иноуэ-сан, — заметил он, но уже менее резко.

Рукия, сидевшая у окна, не произносила ни слова. Она наблюдала. Но её наблюдение было избирательным. Время от времени её взгляд, скользнув по краснеющему от гнева Исиде, по жестикулирующему Хирако, по хмурому Ичиго, надолго останавливался на Масато. Он сидел, откинувшись на спинке стула, его лицо было спокойным, почти отрешенным. Он смотрел не на спорящих, а на чистый лист бумаги перед собой, на котором его карандаш уже начал выводить четкие линии и квадратики.

«Он не участвует, — думала Рукия, её брови слегка сдвинулись. — Но он и не отстраняется полностью. Он… систематизирует. Слушает этот бессмысленный шум и что-то из него вычленяет. Как шинигами на разборе полетов после неудачной миссии. Кто он такой? Просто странный, спокойный человек? Или…» Её мысли снова, к ее досаде, свернули в неуместное русло, отметив, как сквозь штору падает свет на его каштановые волосы, собранные в хвост, и на спокойную линию губ. Она резко отвела взгляд, уставившись в свой блокнот, где были нацарапаны бессмысленные каракули.

Тем временем хаос достиг нового уровня. Ичиго, устав от теоретизирования, выдвинул свое предложение.

— Давайте просто снимем на телефон, как люди в парке тупо сидят в телефонах, не разговаривая! Это и будет «социальное взаимодействие в цифровую эпоху»! И всё!

— Это примитивно, ненаучно и не раскрывает глубины проблемы! — закричал Исида.

— Зато быстро и без ваших скучных лекций! — огрызнулся Ичиго.

Хирако, видя, что дело идет к полному развалу, снова вступил в бой, предложив рассмотреть социальные взаимодействия через призму теории игр и коллективного бессознательного. Это окончательно добило Исиду.

Масато наблюдал за этим цирком с внутренним, глубоким вздохом. «Абсолютный хаос. Эмоции, амбиции, полное отсутствие стратегии. Как отряд новобранцев перед первым патрулем. Только нет капитана, который бы навел порядок одним взглядом». Его пальцы сами потянулись к карандашу. Он больше не мог это терпеть.

Он не стал кричать или перебивать. Он просто поднял свой листок, на котором уже был начерчен четкий план. Простые, ясные квадратики, соединенные линиями.

— Если позволите, — произнес он тихо, но его голос, ровный и спокойный, каким-то образом пробился сквозь гвалт.

Все, кроме Чада, который продолжал выписывать определения, обернулись на него. Даже Рукия подняла взгляд, её пальцы замерли над блокнотом.

— У нас есть две недели, — продолжил Масато, его карандаш указывал на первый квадратик. — Первые три дня: сбор информации. Разделимся. Исида-сан и Садо-сан (он кивнул в сторону Чада) могут взять статистику и анализ источников — это их сильная сторона. Куросаки-сан и Иноуэ-сан — наблюдение и опрос в городской среде. Вы лучше работаете с людьми напрямую. — Он перевел кончик карандаша на следующий квадратик. — Следующие четыре дня: обработка данных. Общее собрание для обсуждения. Потом — структура презентации. Шинджи-сан (он едва заметно кивнул Хирако) может подготовить вступительную часть, задающую… философский контекст. Но кратко. — Взгляд, который он бросил на Хирако, был красноречивее любых слов. — Финальная неделя — подготовка слайдов и репетиция.

В комнате воцарилась тишина. Даже Исида, готовый оспорить любое предложение, смотрел на четкую схему с немым изумлением. Это было просто. Логично. Осуществимо. В нём не было места для бесконечных споров о сути бытия.

Ичиго, смотревший на Масато с открытым ртом, наконец выдохнул:

— Ты… ты вообще кто? Откуда ты это всё вытащил?

Масато опустил листок, встретив его недоуменный взгляд. В его серых глазах не было ни тщеславия, ни раздражения. Только легкая усталость от необходимости наводить порядок.

— Тот, кто заканчивает работу, — тихо ответил он. И в этих словах не было высокомерия, лишь простая констатация факта, как если бы он сказал «тот, кто подметает пол» или «тот, кто ставит точку в отчете».

Хирако, сидевший рядом, тихонько фыркнул, но в его фырканье слышалось одобрение. Исида, всё ещё разглядывавший схему, нахмурился, но кивнул — план был безупречен с организационной точки зрения. Орихимэ сияла. Чад молча переписал план к себе в тетрадь.

Рукия, наблюдая за этим, чувствовала, как её первоначальная настороженность смешивается с чем-то другим. Уважением? Он только что, тихо и без суеты, обезвредил бомбу, которую они все заложили. Это был поступок не странного ученика, а… лидера. Очень специфичного, очень тихого лидера. И это заставляло её сердце биться чуть чаще не только от подозрения.

_____________***______________

После собрания, когда тени стали совсем длинными, группа разошлась. Хирако, следуя своей тактике максимального сближения, пристроился к Ичиго, который нехотя брел домой, погруженный в мысли о предстоящей, но теперь хотя бы структурированной работе.

— Ну что, Ичиго-кун, впечатлён нашим тихим гением? — весело спросил Хирако, засунув руки в карманы.

— Он не гений, он… организованный, — пробурчал Ичиго, но в его тоне слышалось облегчение. — Хотя да, без него мы бы там передрались.

— Организация — это тоже талант, — философски заметил Хирако, оглядываясь по сторонам, как обычный парень, рассматривающий витрины. Его глаза, однако, фиксировали каждое движение в толпе, каждую тень в переулке.

В это время Масато выбрал иной путь. Он свернул в первый же проход между домами, и через несколько мгновений его силуэт, легкий и бесшумный, уже скользил по покатым черепичным крышам низких городских построек. Отсюда, сверху, мир выглядел иным. Улицы превращались в серые ленты, люди — в безликие точки, а весь городской шум приглушался, становясь далеким гулом. Он двигался быстро, но без суеты, его шаги не оставляли следа, его тень сливалась с вечерними тенями труб и антенн.

Время от времени он останавливался, приседая на корточки у края крыши, и смотрел вниз. Он видел, как Хирако и Ичиго идут по улице, отделенные от него двумя этажами и десятком метров. Видел, как Исида, отстав от них, с серьезным видом что-то пишет в блокноте. Видел, как Орихимэ и Чад мирно беседуют на углу, прежде чем разойтись по домам. И видел, как Рукия, выйдя из школы, долго стояла на ступеньках, оглядываясь, будто что-то ища, прежде чем решительно направиться в сторону квартала, где жил Ичиго.

«Она следует за ним. Официально — наблюдает. Неофициально… охраняет?»

Масато вынул из кармана маленькое, не блестящее зеркальце — часть их импровизированной системы сигналов. Поймав в него луч заходящего солнца, он направил крошечную зайчишку на стену дома перед Хирако. Два коротких всплеска, пауза, один длинный.

На улице Хирако, не прерывая разговора с Ичиго о достоинствах рамена в разных ларьках, лишь слегка наклонил голову, принимая сигнал. Он ничего не сказал, но его шаг стал чуть внимательнее.

Позже, когда Ичиго скрылся в своей двери, а Рукия, убедившись, что он дома, залезла к Ичиго в дом через окно, Хирако и Масато встретились на крыше одного из заброшенных складов у реки. Отсюда открывался вид на весь район и на темнеющую воду.

— Ну? — спросил Хирако, снимая школьный пиджак и повязывая его на пояс.

Масато стоял, опираясь на низкий парапет, его взгляд был прикован к окнам дома Куросаки.

— Он оглядывается чаще, — тихо сказал он, повторяя слова Хирако. — Сегодня, когда мы вышли из школы. И когда ты с ним шел. Он не видел меня, но чувствовал… наблюдение. Не только твое. Вообще наблюдение.

Хирако кивнул, и его лицо в сумерках стало серьезным, потеряв весь свой дурашливый лоск.

— Он чувствует нас, — констатировал Масато, и в его голосе прозвучала не тревога, а подтверждение гипотезы. — Не конкретно, не как угрозу. Но как давление. Как… фоновый шум, который отличается от обычного городского гула. У него инстинкт.

Хирако присвистнул, глядя на зажигающиеся в окнах огни.

— Значит, наши подозрения не просто так, — произнес он, и его слова повисли в прохладном вечернем воздухе, тяжелые и значимые. — Он не просто человек с сильной душой. Он — что-то ещё. И он уже на пороге. А вокруг него… — он махнул рукой, очерчивая пространство, — уже собрался целый зверинец. Шинигами под прикрытием, вайзарды под прикрытием, и кто знает, кто ещё. И он в центре, даже не подозревая, какое цунами к нему приближается.

Масато молчал, глядя в темноту. В его голове складывалась картина, мозаика из наблюдений: всплески реяцу, необъяснимое притяжение неприятностей к Ичиго, его собственная подсознательная настороженность, и теперь — подтверждение, что их присутствие не остается незамеченным. Школа, проекты, смешные споры — всё это было лишь тонкой пленкой на поверхности глубокого, бурлящего омута.

— Нам нужно продолжать наблюдение, — наконец сказал он. — Но быть ещё осторожнее. Теперь нас видит не только Кучики. Его… радар работает.

Они еще немного постояли в тишине, слушая, как далеко внизу плещется река, а потом, двумя бесшумными тенями, растворились в сгущающихся сумерках, каждый со своими мыслями о рыжеволосом мальчишке, который невольно стал центром их миссии и, возможно, будущей бури.

Путь обратно на базу вайзардов, спрятанную в глухом квартале Каракуры за неприметной дверью с вывеской «Склад № 7», пролегал через лабиринт пустынных ночных улиц. Фонари, редкие и тусклые, отбрасывали на асфальт жёлтые круги света, в которых кружилась вечерняя мошкара. Воздух, днём наполненный выхлопами и городской пылью, теперь отдавал сыростью от реки и запахом жареного якитори из далёкого заведения, звуки из которого доносились приглушённо, словно из другого мира.

Масато и Хирако шли не торопясь, уже сбросив с себя маскировочные оболочки «учеников». Их движения стали свободнее, менее стеснёнными нарочитыми позами и улыбками. Тишина между ними была не неловкой, а привычной, наполненной усталостью после долгого дня, проведённого в состоянии постоянного, пусть и скрытого, напряжения.

База представляла собой обширное, почти пустое помещение старого склада. Голые кирпичные стены, высокий потолок с балками, по которым гуляли сквозняки, и огромные, запылённые окна, через которые ночь смотрела внутрь чёрными квадратами. В центре, на острие островка света от торшера с простым абажуром, стоял потертый, но вместительный диван, вокруг него — несколько кресел и ящиков, используемых как столы. На одном таком ящике дымилась кружка чая, забытая кем-то из вайзардов. Воздух пахл пылью, старой древесиной и едва уловимым — на уровне подсознания — постоянным, приглушённым гулом множества сконцентрированных реяцу, который для непосвящённого ощущался бы лишь как лёгкий озноб.

Маширо, уставшая после собственных «тренировок» (которые, по слухам, включали в себя попытку поймать всех голубей в радиусе пяти кварталов), уже спала, закутавшись в одеяло в дальнем углу. Где-то за перегородкой слышался ровный, басовитый храп Кенсея. Остальные, видимо, разбрелись по своим делам или просто наслаждались тишиной в других уголках обширного логова.

Хирако, войдя, с облегчением сбросил на пол свой школьный пиджак, как будто это был доспех, а не одежда. Он плюхнулся в одно из кресел, закинув ноги на ящик-столик, и издал долгий, искренний стон усталости, идущий, казалось, из самых глубин его существа.

— А-а-а-ах… — протянул он, закрыв глаза. — Всё. Я официально капитулирую. Белый флаг. Сдаюсь.

Масато молча прошёл к небольшой кухонной нише, отгороженной ширмой. Включил электрический чайник — его негромкое, ровное шипение стало первым домашним звуком в этом аскетичном пространстве. Он достал две простые керамические чашки, насыпал в них зелёный чай из жестяной банки. Его движения были размеренными, ритуальными, как будто этот простой акт помогал ему стряхнуть с себя налипшую за день школьную шелуху.

— Школа, — начал Хирако, не открывая глаз, его голос звучал приглушённо, уткнувшись в спинку кресла, — это место, которое систематически и изощрённо пытается сломать тебе психику. Целенаправленно. По учебному плану. Я теперь уверен.

Масато поставил чашки на низкий столик рядом с креслом Хирако и опустился на диван. Он сидел прямо, но без напряжения, его спина слегка опиралась на грубую ткань спинки. Он взял свою чашку, подышал на пар.

— Это преувеличение, — сказал он тихо, его взгляд был устремлён в темноту за окном, где мерцали редкие огни.

— Преувеличение? — Хирако приоткрыл один глаз, в его взгляде читалось драматическое недоверие. — Напарник, ты был там. Ты видел. Это не просто уроки. Это тонкая, изощрённая пытка. Сиди смирно. Молчи, когда хочется говорить. Говори, когда нечего сказать. Запоминай бессмысленные даты. Решай задачи про поезда, которые никуда не едут. И всё это под присмотром взрослых, которые смотрят на тебя, как на потенциальную неудачу в своей педагогической статистике.

Он сделал глоток чая, поморщился — чай был ещё горячий — и продолжил, жестикулируя свободной рукой:

— А эти… групповые проекты! Это же чистый ад! Собрать вместе столько личностей, каждая из которых свято уверена в своей правоте или, наоборот, плевать хотела на всё, и заставить их прийти к консенсусу по теме, о которой никто из них на самом деле ничего не знает! Это же уровень подготовки диверсантов, а не учеников! Например, в Уэко Мундо, — он ткнул пальцем в воздух, подчеркивая свою мысль, — в Уэко Мундо всё честно. Тебя хотят съесть. Ты не хочешь быть съеденным. Правила простые. Прямо. Понятно. А там… — он махнул рукой в сторону, где предположительно находилась школа, — там тебя медленно, методично перемалывают в пыль социальными ожиданиями, глупыми правилами и домашними заданиями по средам!

Его тирада закончилась, и он откинулся в кресле, выглядя одновременно комично и по-настоящему измождённо.

Масато молча слушал, делая маленькие глотки горячего чая. Тепло разливалось по груди, снимая остатки скованности. Он смотрел на своего напарника, на этого древнего духа, который пережил изгнание, столетия скитаний, битвы с пустыми и шинигами, и который теперь был повержен школьными буднями.

«Он преувеличивает, конечно. Но… не полностью. В его словах есть доля правды. Это иная форма стресса. Не острый, как клинок, а хронический, как тупая боль. Постоянная необходимость играть роль, контролировать каждое слово, каждое движение в среде, которая для нас абсолютно чужая. Даже опасность в Хуэко Мундо была… чище».

— Не согласен, — наконец произнёс Масато, поставив чашку на ящик.

Хирако поднял брови, явно ожидая возражений по существу — о сравнении уровней опасности, о духовных угрозах и прочем.

— Почему? — спросил он с искренним любопытством. — Ты же сам видел этот цирк. Исида, который готов разорвать любого, кто усомнится в святости учебного плана. Ичиго, который борется с миром, как с личным врагом. Эта девочка-шинигами, которая смотрит на тебя так, будто ты либо угроза миссии, либо… — он усмехнулся, — объект для не совсем служебного интереса. Давящая атмосфера, идиотские правила…

Масато дождался, пока он закончит. В комнате было тихо, только чайник на кухне щёлкнул, выключившись, да из угла доносилось ровное дыхание спящей Маширо.

«Действительно… Почему?»

— Хотя, нет, знаешь, ты прав, — сказал Масато, и его голос прозвучал на удивление мягко, почти задумчиво, — В Уэко Мундо хотя бы никто не задаёт домашних заданий.

Он произнёс это совершенно серьёзно. Без тени улыбки. Просто как констатацию непреложного факта.

В комнате повисла пауза. Густая, звонкая, наполненная только тиканьем старых часов где-то в темноте и отдалённым гулом города.

Хирако смотрел на него. Сначала с недоумением, как бы проверяя, не ослышался ли он. Потом его взгляд стал аналитическим, будто он пытался разложить эту фразу на составляющие и найти в ней скрытый, глубокий смысл. Он видел перед собой бывшего лейтенанта 4-го отряда, мастера кидо, человека, прошедшего через боль, предательство и превращение в пустого. Человека, который только что сравнил два ада и в качестве решающего аргумента против одного из них привёл… домашние задания.

И это осознание — этот абсурдный, до мозга костей практический аргумент — обрушилось на Хирако со всей силой. Его рот слегка приоткрылся. Он оторвал ноги от ящика и сел прямо, уставившись на Масато.

— …Ужас, — наконец выдохнул он. И в этом слове не было никакой иронии или пафоса. Это было чистое, неподдельное, почти благоговейное ужасающее прозрение. — Ты… ты абсолютно прав. Тысячу раз прав. Домашнее задание. Этого… этого в Уэко Мундо действительно нет. Никто не заставит тебя решать задачи по алгебре после того, как ты выжил в схватке с адьюкасом. Никто не потребует сочинение на две страницы о мотивах поступков менос гранде. — Он провёл рукой по лицу, и его плечи слегка затряслись — не от смеха, а от чего-то более глубокого, от осознания абсурдности всего сущего. — О, Боже. Это же гениально. И ужасающе. Школа опаснее, потому что у неё есть… административный ресурс. Дедлайны. Учебный план. Она добивает тебя бумажной волокитой и скукой. Это… это низко. Подло. Нечестно.

Масато, видя его реакцию, позволил себе едва заметную, почти невидимую улыбку, тронувшую только уголки его губ. Он снова взял чашку.

— Именно, — просто сказал он.

Хирако засмеялся. Тихим, сдавленным смехом, который всё нарастал, пока не превратился в откровенный, почти истерический хохот. Он смеялся, запрокинув голову, хватая ртом воздух, и в его смехе звучало облегчение, снятие напряжения всего дня, всей этой нелепой миссии.

— Домашка! — выкрикивал он сквозь смех. — Критерий ада! Масато, ты гений! Я буду цитировать тебя веками! «Как там, в Уэко Мундо?» — «Да нормально, главное — домашку не задают!»

Масато терпеливо ждал, пока приступ пройдёт, попивая чай. В этом смехе, в этой разряженной атмосфере было что-то… хорошее. Простое. Почти по-человечески простое.

Когда Хирако наконец успокоился, вытирая слезу из уголка глаза, в комнате снова воцарилась тишина, но уже другая — более спокойная, более уютная, несмотря на голые стены.

— Ладно, — вздохнул Хирако, всё ещё ухмыляясь. — Признаю поражение. Школа, возможно, и не опаснее в плане мгновенной смерти. Но в плане медленного, изощрённого убийства души… она впереди планеты всей. Принято.

Он допил свой чай, поставил кружку с громким стуком.

— Так, ладно, хватит о вечном. Отчёт. Что по Ичиго? Твой взгляд с высоты.

Масато отложил свою пустую чашку, его выражение снова стало сосредоточенным, аналитическим.

— Он чувствует давление. Наше. Её. Возможно, ещё чьё-то. Он не знает, что это, но инстинктивно насторожен. Сегодня после собрания он трижды оглядывался, когда шёл с тобой. Не целенаправленно, а… сканировал пространство. Как зверь.

— А Кучики?

— Следит за ним. Чётко. Профессионально. Но с личной вовлечённостью. Это не просто миссия по наблюдению. Есть элемент… опеки. Почти как у старшей сестры. Между ними какая-то связь.

— Интересно, — протянул Хирако, потирая подбородок. — И клан Кучики впутался. Значит, дело пахнет не просто пацаном с сильной душой. Значит, Сейрейтей уже что-то знает или подозревает.

— Или капитан Кучики действует в личном порядке, — заметил Масато. — В любом случае, наличие шинигами-наблюдателя меняет расклад. Мы должны быть готовы к тому, что наша деятельность может быть раскрыта не только Ичиго.

— Да уж, вечеринка собирается весёлая, — пробормотал Хирако. — Ладно. План на завтра: продолжаем в том же духе. Ты — наблюдение сверху и сбор данных через свои «глаза». Я — работа вблизи, социализация, попытка выудить что-нибудь в неформальной обстановке. И… — он хитро прищурился, — постарайся не смущать нашу гостью-шинигами слишком уж сильно. А то она на тебя пялится, как кролик на удава, и забывает следить за своим подопечным.

Масато флегматично поднял бровь.

«Она смотрит, потому что видит несоответствие. Ищет слабину. Личные чувства здесь ни при чём. Или почти ни при чём».

— Я буду невидим, — просто сказал он.

— В этом-то и проблема, — усмехнулся Хирако, поднимаясь с кресла и потягиваясь так, что хрустнули позвонки. — Для таких, как она, «невидимый» иногда притягивает больше внимания, чем самый крикливый клоун. Ну, ладно. Я пойду, пожалуй, проверю, не съел ли Кенсей наши последние запасы рамена. Спокойной ночи, напарник. И… спасибо за мысль про домашку. Я буду засыпать с ней. Как с молитвой.

Он, насвистывая что-то бессвязное, скрылся в темноте за перегородкой, ведущей в глубь базы.

Масато остался сидеть на диване в оазисе света от торшера. Он смотрел на пустую чашку в своих руках, затем поднял взгляд на огромное тёмное окно. В нём отражалось слабое освещение комнаты и его собственное бледное, спокойное лицо.

Школа, проекты, домашние задания, взгляды одноклассницы-шинигами… Всё это было так далеко от того мира, к которому он привык. От запаха антисептика в 4-м отряде, от голубого пламени Хоко, от бездонной, хищной тишины Уэко Мундо. И всё же, в этом абсурде была своя, странная логика. Свои правила. Свои, как выразился Хирако, «административные ресурсы».

«В Уэко Мундо никто не задаёт домашку». Эта мысль, произнесённая вслух, казалась глупой шуткой. Но для него, в эту секунду, она была самой честной оценкой происходящего. Это был другой фронт. И он, Масато Шинджи, бывший лейтенант, бывший пустой, ныне вайзард-наблюдатель, должен был на нём удержаться.

Он погасил свет. Комната погрузилась во тьму, нарушаемую лишь слабым светом из города, льющимся через пыльные стёкла. Ложась на кровать в своей комнате на втором этаже и натягивая на себя старое одеяло, он в последний раз подумал о рыжеволосом мальчишке, о его настороженных взглядах, о странной девочке с фиолетовыми глазами, которая следила за ними обоими. И о том, что завтра снова будет школа, снова будет нужно быть кем-то другим. Но хотя бы ненадолго, здесь, в этой тишине, он мог просто быть собой. Тот, кто заканчивает работу. Даже если эта работа — просто ещё один день в самой странной миссии его долгой жизни.